Дом со странностями

– Так вот он потому что квартиру и напутал! – сообразил тот. – Мы с Олей на втором этаже, квартира двенадцать.

– А у меня номер два, – задумалась я. – Одну цифру перепутали. Но это по-прежнему странно.

Но тут я вспомнила Таню, которая своим немыслимым дедуктивным методом вычислила, где я сняла квартиру, и всё встало на свои места.

– Ну добро, разобрались! – подытожил Котик и явно уже хотел откланяться, однако я не растерялась и быстро взяла его в оборот:

– А у тебя случайно... Ну то есть у вас с Ольгой... Нет немного молотого перца или каких-нибудь приправ? А то я недавно заехала, не успела купить. Мне бы щепотку всего, а я потом верну!

– Тю, да у нас этого всякого добра полная кухня, пошли! – и Котик решительно зашагал к лестнице.

Я выскочила за ним, но вовремя вспомнила, что дверь захлопывается, а искать ключ было некогда, так что я выставила ботинок и прикрыла дверь, чтобы она не закрылась до конца. И потрусила вслед за красиво покачивающимися ягодицами качка в тесных штанах, надеясь, что за секунды моего отсутствия никто не заметит этой щели и не сопрёт мои макароны по-флотски или ещё что-нибудь менее ценное.

Котик провёл меня в кухню-гостиную и выдал целую деревянную коробку, наполненную всевозможными баночками и пакетиками с приправами. Краем глаза я заметила, что кухня очень чистая и обставлена с большим вкусом, но времени рассматривать интерьер не было. Я выбрала хмели-сунели и чёрный молотый перец. Поклялась, что отсыплю совсем чуть-чуть и сразу верну, но мой милый сосед уверил, что можно не спешить и не беспокоиться. Я вновь рассы́палась в благодарностях и поспешила домой, так и не узнав имени моего благодетеля.

Дома меня ждали белые розы с беззащитными шипами и записка, которую я сразу перечитала. Потом ещё раз. Потом ещё. Всего примерно сто сорок восемь раз.

«Если тебе так уж нужны извинения». «Так уж нужны»... Вот в этом весь Саша. Никогда не признает, что не прав, какую бы дичь ни сотворил! Но готов, так уж и быть, снизойти и извиниться. Если глупой женщине это так уж нужно.

На другой чаше весов – говядина в соусе терияки. У него это всегда безумно вкусно! Знает, сволочь, где моё слабое место. Конечно, я не собираюсь сдаваться, продаваться и отдаваться за еду, но... Окидывая взором свой жалкий недоделанный обед, я не могла не представить запах и вкус запечённого Сашей мяса. Живот малодушно заурчал.

Ну а на третьей чаше этих весов-мутантов – пять прожитых вместе лет, миллионы хороших моментов, надежды, воспоминания и, как это ни наивно звучит, любовь. «Приходи, надо поговорить» – это ведь ни к чему не обязывает? Просто разговор. Саша даже пересилил себя и совершил два маленьких подвига: извинился и потратился на цветы. Для него это немало! Но этот наглый тон записки – скорее приказ, нежели просьба о мире... Как же поступить?

Так и не приняв никакого решения, я вернулась к приготовлению обеда. Сварила макароны, вывалила на сковородку с фаршем, аккуратно подровняла, чтобы не вываливались через край лилипутской сковороды, поставила на плитку и щедро посыпала солью и добытыми приправами. Обед получился съедобный, а большего я от него и не ждала.

Проверила сообщения и обнаружила, что пришла подработка от одного из издательств, с которыми я периодически сотрудничаю. Задача – перевести с немецкого современный фантастический рассказ для сборника с рабочим названием «Научная фантастика со всех концов». Имелись в виду, видимо, концы света, но редактор решила сохранить двусмысленную недосказанность. Рассказ был не очень большой, и оплата не поражала воображение, однако лишние несколько тысяч были совсем не лишними, и я без раздумий согласилась.

Сначала я, конечно, грешным делом прогнала текст через программу-переводчик, но потом уселась поудобнее и стала вдумчиво читать, исправляя на ходу ошибки и неточности бездушной машины. Рассказ меня очень увлёк. Он был про космическую станцию на далёкой планете, которую посетили инопланетные сущности. Они выглядели как комочки пыли, и сотрудники станции тщетно пытались вступить с ними в контакт и понять, чего эти комочки вообще хотят.

Однако вскоре выяснилось, что эти сущности питаются человеческими мыслями, и главный герой по имени Фриц стал замечать, как его коллеги постепенно теряют свои мысли, то есть попросту тупеют. Сам он сохранил ум и здравый смысл только потому, что отказался вступать в контакт с инопланетянами, полагая, что это противоречит регламенту и этим должен заниматься соответствующий специалист. Надо ли говорить, что Фриц был единственным немцем на этой станции и единственным поборником пресловутого немецкого «ордунга» – порядка.

Этих сущностей я перевела как кракотунцы, потому что планета называлась Кракотук – как волшебный орех в сказке Гофмана «Щелкунчик». В этом явно был глубокий символизм, особенно если учесть, что Фрица звали как мальчика из этой сказки, а его подругу как сестру Фрица – Мария. Но проникнуть в этот символизм, как и дочитать рассказ до конца, мне не удалось, так как из подъезда послышались крики, и я узнала голос Ирины Петровны. Я поспешила открыть дверь и выглянула в коридор. По плиточному полу бродила хозяйка доходного дома в домашних тапках и фланелевом халате и громко звала:

– Морфей! Отзовись, паразит!

– Здравствуйте! – сказала я.

– Ой, Анечка, здравствуй. Ты не видела кота? Удрал, поганец, пока я котлеты жарила.

– Я Ася, – поправила я, привычная к постоянным попыткам исковеркать моё имя. – Нет, не видела, а как он удрал?

– Ну я котлеты с луком жарила, – повторила она, как будто между котлетами и побегом кота существовала очевидная, понятная всем, кроме меня, связь.

– А дверь он как открыл? – докапывалась я, обнаружив полную неспособность к улавливанию тонких логических нитей.

– Так я когда лук жарю, всегда дверь открываю.

Ирина Петровна посмотрела на меня, как на неразумного младенца, и я понимала, что с каждым следующим вопросом опускаюсь в её глазах всё ниже, но всё же не удержалась от ещё одного глупого уточнения:

– Зачем?

– Для проветривания!

Я уже не стала спрашивать, почему она не использует с этой целью окна (а если пространственное мышление мне не изменяет, в её квартире было в два раза больше окон, чем у меня, то есть целых два). Из соседней двери высунулась Альбина.

– Альбиночка, Морфейчик убежал! – плаксиво пожаловалась Баба Ира.

Альбина, надо отдать ей должное, не стала тратить и секунды на лишние расспросы, и сразу построила план поимки:

– Так, надо поставить дежурного на входную дверь, обыскать все квартиры и опросить Нурмырзу на случай, если кот уже выбежал на улицу.

Она посмотрела на меня, и я поняла, что от участия в спасательной операции мне не отвертеться.

– Я могу подежурить в кофейне, – робко произнесла я, надеясь отделаться малой кровью.

– Точно, Боря! Надо его послать за Нурмырзой. Ты кофе умеешь делать?

– Ну, более-менее.

– Тогда заменишь его за стойкой. Пошли!

– Как это? Я не могу работать в кофейне!

– Почему не можешь? Сегодня, вообще-то, первое мая - День труда. Все должны работать!

– Спасибо, девочки! Я вас век не забуду! – восторженно произнесла хозяйка, и слова о том, что сегодня, вообще-то, выходной день, хоть он и «труда», застыли непроизнесёнными.

Ну что ж. Партия сказала «Надо», комсомол ответил «Есть!». Почему бы не поработать за стойкой кафе в день труда? Это было, впрочем, далеко не последнее удивительное событие того долгого первомайского дня.

7. Кто сказал «Мяу»?

01.05.25, пятница.

Прежде чем пойти в кофейню, Альбина быстро обыскала мою квартиру, но ни под кроватью, ни в шкафу, ни даже в душевой кабинке кота не обнаружила. Зато вытащила из-под кровати мой заброшенный коврик для йоги. Коврик был весь в пыли, и я сразу дала себе зарок, что отмою его и буду делать асаны при каждом удобном случае. Вот буквально с понедельника.

– Морфей постоянно убегает, когда Ирина Петровна котлеты жарит с луком, – посетовала Альбина. – Надо ей какой-то новый рецепт подсказать, без лука, чтобы она дверь не открывала.

– А окна она почему не открывает? – уточнила я.

– Окна она не открывает, чтобы не простудиться. В мае ведь простыть – это раз плюнуть, ага. Старость не радость, в общем. Доживём до её лет – и не такое вытворять будем. Я-то уж точно. А кот этот постоянно убегает. Он путешествовать любит. Хоть и кастрированный. – я понимающе кивнула, хотя связи опять не уловила. Но с Альбиной это нормально. Как разные факты увязываются в её голове – ведомо только ей. – В прошлый раз мы его на крыше нашли, голубей гонял. Но сейчас дверь на крышу закрыта. И кота там нет, хотя я ещё не проверяла. А ты вообще ходишь на крышу?

– Нет, – удивилась я. – Ты сама только что сказала, что дверь закрыта.

– Закрыта, но не заперта. Коту только нельзя, а людям до осени разрешается. Можешь ходить, загорать, там сейчас хорошо. Если у меня только выдаётся свободная минутка, я там часами зависаю. Обязательно ходи! Только диваны не царапай.

Я пообещала держать когти подальше от кожаных диванов, и мы отправились в кофейню.

Нам повезло. В кофейне никого не было, только Борис сидел на стуле, прижимая к груди коленку, и читал книгу. Увидев рыжеволосую красавицу Альбину, он расплылся в счастливой улыбке, но девушка не стала церемониться с воздыхателем и сразу ввела его в курс дела:

– Если кот не в доме, то он на улице. Если он на улице, то он во дворе. Если во дворе его нет, то всем хана.

Боря безропотно отправился искать дворника и кота, Альбина пошла обыскивать крышу и оставшиеся квартиры, а я осталась за стойкой, молясь, чтобы никакой случайный посетитель не пришёл.

Никто и не приходил, и я стала листать книжку, оставленную Борей. Она называлась «Психология от А до Я». Судя по чеку на бублики, выполнявшему роль закладки, Боря дошёл только до буквы Г и изучал модный нынче газлайтинг. Это когда человеку внушают, что он сошёл с ума. Автор книги старался разбавлять скучный наукообразный текст вставками из собственных мыслей и эмоций. В частности, про газлайтинг он написал так: «Не верьте, если вас убеждают, что вы сошли с ума. Возможно, вы единственный нормальный человек в этом дремучем бестиарии!»

Мне понравились и идея, и выражение «дремучий бестиарий», что бы оно ни значило. Вспомнились кракотунцы, которые поедали мысли космонавтов. Я подумала, вот как доказать человеку, что его мысли сожраны комочками пыли? Ведь чтобы понять это, нужно думать, а думать бедолаге уже нечем. А с другой стороны: что, если никаких инопланетян нет, только комья пыли, оседающие на скафандр? Как несчастным удостовериться, что это всё правда, а не изысканный газлайтинг от немецкого коллеги-соперника? Очень сложная дилемма.

В кофейню всё-таки завалились посетители с улицы. «С улицы» они были в прямом смысле, так как зашли через стеклянную входную дверь, но и в переносном, получается, тоже. Попросили два капучино, и я даже подошла к кофемашине и внимательно её осмотрела. Но потом решила, что не хочу рисковать и позориться, и честно сообщила: бариста ушёл искать кота, а я просто сторожу кофемашину и бутылки с сиропами. Посетители заявили, что это не проблема, и они сами всё приготовят, надо только найти зёрна. Я решила, что в День Труда гостям не только можно, но и полезно обслужить себя самостоятельно. Посетители приготовили кофе, оставили денег и ушли. А я даже заработала за эту операцию тридцать рублей чаевых.

Пришла Клариса.

– Добрый день! – обрадовалась я знакомому лицу.

– О, тургеневская девушка, привет! А где Боря?

Я объяснила ей ситуацию.

– Ох уж эти коты! – покачала она головой. – С детьми и то меньше мороки, чем с ними. Особенно когда дети вырастают и устраиваются на работу. Кот, к слову, никогда не устроится на работу, даже не надейся. Ему это и в голову не придёт.

– Он бы, может, и рад, но котов на работу не берут, – улыбнулась я. – Разве что в амбар, мышей ловить.

– Вот, кстати, насчёт «Амбара». Ты была когда-нибудь в этом баре?

– Бар «Амбар»? Никогда не слышала про такой.

– Сходи, это лучший бар в Москве. Он в Трёхглавом переулке. У нас со Стасом там ещё один дом, мы в нём, собственно, сами живём. Так вот, в этом баре живёт очень умный кот. Зовут его, что характерно, БАРсик. И ему уже почти сто восемьдесят лет.

– Разве коты сколько живут? – удивилась я и подумала, что, наверное, ослышалась и она сказала «восемь».

– Столько даже люди не живут, но этот кот особенный. Единственный в своём роде. Он даже несколько языков знает. Но работать не хочет, как ни проси. А ведь ему предлагали неплохие вакансии.

Я вежливо улыбнулась. Дамочка явно эксцентричная и любит рассказывать байки. А, впрочем, имея целых два дома в Москве, можно себе позволить болтать любую ерунду. Я бы, может, еще и не такое творила, если б имела столько денег.

Вошли Альбина с Борей.

– О, Лариса Сергеевна, здравствуйте! – сказала Альбина, и Клариса заметно поморщилась от такого обращения. – А у нас в Вязаном доме переполох, Морфей сбежал. В ближайших окрестностях мы его не нашли, и дворник говорит, что не видел. Мы пока дверь входную заперли, пусть через кофейню люди ходят. Вдруг он ещё в доме.

– Хотите кофе? – спросил Боря Кларису.

– Да, Боренька, моккачино на миндальном.

– И корицы побольше?

– Разумеется.

– А ты во всех квартирах проверила? – спросила я Альбину. – Он никуда не забежал?

– Ага, проверишь, – вздохнула та. – Из двенадцати квартир дверь открыли только в четырёх. Остальные где-то шатаются.

– Праздничный день, – напомнил Боря.

– День труда, – напомнила я.

– Ну да, некоторые вообще уехали на все праздники, – посетовала Альбина. – Но я лично сомневаюсь, что кот в чью-то квартиру забежал. Его здесь все знают, давно бы принесли Ирине Петровне.

– Конечно! За этого кота можно большой выкуп получить! – хохотнул Боря.

– Это точно, – кивнула Клариса. – Полцарства и коня в придачу. Ирина Петровна за своего любимца ничего не пожалеет.

Она взяла приготовленный Борей кофе и, элегантно оттопырив мизинчик, стала пить, облокотившись спиной на стойку и задумчиво глядя в окошко. Её светлые крашеные пряди небрежно рассы́пались по тонким изящным плечам. Облегающая блузка с низким вырезом наполовину открывала эти плечи. Красивая женщина. Даже девушка. Хотя и бабушка.

– Лариса Сергеевна, а вы к нам какими судьбами? – спросила Альбина, которая, кажется, считала своим долгом знать абсолютно всё, что происходит в Вязаном Доме.

– Просто Клариса. Не люблю, когда меня по имени-отчеству зовут, – поправила домовладелица.

– Хорошо, Лариса Сергеевна, больше не буду, – с лёгкой издёвкой ответила рыжая риэлторша.

– Вот, документы Ирине Петровне принесла. – Клариса достала из сумки пухлую папку и положила на стойку. – Юристы наконец-то согласовали нам перепланировку. Такая долгая тягомотина была, но мы всё-таки победили этот дом! Хотя сопротивлялся он отчаянно. Передайте ей, пожалуйста, Альбиночка.

– Так Ирина Петровна сейчас дома, вы сами сможете отдать! Хотите, я вас провожу?

– Нет, спасибо, – мне показалось, что Кларису слегка передёрнуло. – Я стараюсь лишний раз в этот дом не углубляться. Без крайней необходимости. Слишком тяжело он нам дался.

Она постучала пальцами по папке и как-то рассеянно облизала губы.

– А что с ним не так? – с любопытством спросила я, но Альбине мой вопрос не понравился.

– Всё с ним прекрасно! – отрезала она. – Ремонт – это всегда геморрой. Даже квартиру отремонтировать – с ума сойдёшь, а здесь целый дом!

– Один прораб пропал бесследно, другой в дурку попал, – задумчиво продолжала Клариса. – Я вообще удивляюсь, как мы с этим домом справились. Предлагала Стасу его спалить ко всем чертям, но нельзя, это же памятник архитектуры! Два года мучений.

– Ой, да зачем вы верите всему, что вам прорабы плетут! – нервно возразила Альбина. – Эти товарищи чего угодно придумают, лишь бы предоплату забрать и сбежать. В дурку он попал, как же! Надо просто договор заключать и платить только по факту сделанной работы, тогда все прорабы будут живые, здоровые и психические уравновешенные.

Я не могла не восхититься её здравомыслием и практической смёткой. Клариса, правда, тоже не выглядела наивной дурочкой, которую любой прораб может обдурить. Но спорить с Альбиной она не стала. Допила свой кофе, послала Боре воздушный поцелуй (тот на автомате ответил, однако тут же покраснел, заметив недовольный взгляд Альбины) и напомнила про важность пухлой папки.

– Я прямо сейчас отнесу, – сказала Альбина и ушла. Боря побежал за ней, опять бросив кофейню на меня. Оставшись наедине с Кларисой, я решилась задать мучивший меня вопрос:

– Вы знаете... Мне этот дом очень нравится, но некоторые вещи тоже пугают. Парень, который жил в моей комнате, Виктор. Может, всё-таки расскажете, почему он повесился? Все делают вид, что не знают.

– Да я с ним тоже не была знакома, – пожала Клариса полуголыми плечами. – Вроде айтишник какой-то был, пухлый такой. Он нам за последний месяц не заплатил. Забаррикадировался в своей комнате и Ирину Петровну не пускал. Стас поехал с ним поговорить, открыл своим ключом. Но парень уже был совсем не в себе. Говорил о себе в женском роде, всё твердил про какую-то получку, которую «она» не получила. И что живёт в другом месте вообще.

– В каком месте? Он не сказал?

– Не помню. То ли улица Пугачёва, то ли Разина, какого-то бунтовщика, в общем.

– А где эти улицы находятся? Далеко отсюда?

– Таких улиц вообще в Москве нет. Парень сошёл с ума. Мы хотели его знакомому психиатру показать, но не успели. Надо было, конечно, сразу в дурку звонить.

– Ужасная история, – сказала я. – Может, он думал, что в другом городе находится? Где есть эта улица.

– Понятия не имею. Кажется, Варварка в Москве раньше называлась улицей Разина. А какой город Витя имел в виду, мы уже не узнаем. И вообще, странно, что тебя так тревожит смерть одного-единственного человека. А то, что в этом доме почти тридцать человек погибли, причём в один день, тебя не смущает?

– Это как это?! – ужаснулась я. – Какие ещё тридцать человек?

– Обычные. – Клариса опрокинула в себя последние капельки кофе. – С руками, ногами и головой. Ладно, мне пора. Дела, дела, дела.

И она ушла. А я осталась в полном недоумении. Вязаный дом-свитер открывался всё с новых и новых сторон. И эти стороны мне нравились всё меньше.

Вернулся Боря. Он выглядел довольным. Я не знаю точно, какие у них с Альбиной отношения, но он к ней явно неровно дышит, а вот она к нему – непонятно. На крыше они обнимались и любезничали, при этом Альбина давала понять, что свободна и не прочь обзавестись бой-френдом. И всё же симпатия Бори к рыжеволосой деятельной девушке с веснушками была очевидна, да и её мимолётная ревность к Кларисе от меня не укрылась. В общем, Боря вернулся весёлый, и я решила, что их дело на мази. Он даже сделал мне кофе за счёт заведения – в благодарность за присмотр. Однако пить его в кофейне я не стала – убежала домой, чтобы закончить перевод увлекательного рассказа про тайны ореховой планеты.

Дома я первым делом наткнулась на Сашин букет, бесприютно лежавший на столе. Никакой вазы у меня, разумеется, не было. Пришлось освободить ковшик от макарон, отмыть, наполнить водой и кое-как разместить внутри цветы. Белые розы завалились набок, едва не переваливаясь через край. Ёмкость была им явно мала. Я вдохнула их еле слышный аромат. «Говядина в соусе терияки», вспомнила я. «Приходи, надо поговорить». Пойти или нет? Раньше я бы посоветовалась с Таней, а теперь...

С одной стороны, мне было ужасно интересно, что Саша хочет мне сказать. Надежда, что он всё осознал и исправился, ещё теплилась во мне. С другой – не хотелось повторения последней встречи. Я вдруг подумала, что Клариса точно бы сказала, как правильно поступить. Она мудрая женщина и явно понимает, как устроен этот мир. Но она ушла, да и спрашивать совета в личных делах у постороннего человека было бы странно.

И тут я представила, как она сидит передо мной, в своих модных брючках и блузке с открытыми плечами. Я протягиваю ей мятую открытку с Сашиной запиской, она читает, поднимает на меня проницательные серые глаза с идеально симметричными бровями и произносит:

– Этот мужчина ещё не созрел. Он хочет вернуть всё как было, а тебе нужны изменения. А для изменений нужно больше времени.

– А записка? – глупо спрашиваю я.

– Уважающая себя женщина ни минуты не думает над такой запиской. Она её выкидывает в урну.

– А цветы? – ещё глупее спрашиваю я.

– Цветы пусть стоят, – милостиво разрешает воображаемая Клариса.

Я тут же следую её совету и отправляю записку в ведро. Мне сразу становится спокойно и хорошо, как будто я напитываюсь силой и уверенностью. Нет, не в себе. Уверенностью в том, что поступаю правильно, и мир снова возвращается в равновесие. Я вновь вдыхаю аромат цветов. Они очень хороши. Почти так же хороши, как я сейчас.

Тут я вспомнила про специи, которые надо бы вернуть Котику. Хоть он и уверял, что в этом нет необходимости, мне всё же кажется, что лучше вернуть. Это будет более... добрососедски. Но подходя к двери с номером «двенадцать», я слышу громкие крики и понимаю, что в мимимишном царстве не всё гладко.

С опаской стучу, и дверь резко распахивается настежь. За порогом стоит Зая, её коротко стриженные волосы как-то неуловимо растрёпаны. Точнее, Оля, поправляю я себя. Теперь я знаю, как её зовут. Кратко объясняю ситуацию и протягиваю два пакетика с приправами. Оля молча берёт их у меня, сухо кивает и захлопывает дверь. Господи, а не подставила ли я сейчас Котика, сообщив его разъярённой пассии, что заходила к нему в её отсутствие? От этой мысли мне не по себе. Криков уже не слышно, но напряжение ещё витает в воздухе. Ладно, будет мне урок на будущее. Меньше умиляться красивым картинкам чужой идеальной любви. И не палить несвободных мужчин, которые приносят цветы и одалживают свой... перчик.

Покраснев от дурацкого каламбура, я вернулась домой и закончила, наконец, перевод фантастического рассказа. Но финал мне совсем не понравился. Фриц так и не смог помочь своим коллегам по космической станции и любимой девушке Марии, которые глупели на глазах, лишаясь последних мыслей. Общаться с возлюбленной он больше не мог, они уже не понимали друг друга. И тогда он принял нелёгкое решение: вступить в контакт с инопланетянам, чтобы они пожрали и его мысли тоже. И таким образом опустился до уровня коллег и любимой. Наверное, автор закладывал глубокие философские идеи, но я такие идеи в гробу видала. Не хочу тупеть и деградировать, даже ради взаимопонимания с другими людьми. Я и так слишком многого не знаю об этом мире. Лучше уж буду наоборот – пытаться поумнеть, насколько только хватит моих скромных возможностей.

С этими мыслями я взяла читалку с тремя закачанными романами Стейнбека и залезла на кровать, чтобы провести остаток вечера в попытках поумнеть посредством классической литературы. Но тут раздался Звук. Звук доносился из санузла, и сначала я подумала, что это опять мои трубы «говорят» со мной. Я уже привыкла к их то ли свисту, то ли стонам, и не пытаюсь разобрать и вычленить отдельные слоги, которые мне слышались поначалу. Даже не просыпаюсь уже. Но трубы обычно стонут по ночам, а этот звук был дневной, и вскоре я расслышала, какой именно. Это было:

– Мяу!

8. Ежедневник самоубийцы

01.05.2026 пятница

Я кинулась в ванную, но кота там не было. В такой крошечной комнатушке ему просто негде было спрятаться. Но тут меня осенило. Люк! Он был открыт. Открыт ещё с утра, когда Альбина приходила фотографировать счётчики. Я заглянула в тёмное пространство за люком и увидела светящиеся жёлто-зелёные глаза Морфея. Тут-то пазл сложился окончательно. Я вспомнила, как бегала к качку со второго этажа за специями, а дверь оставила приоткрытой, только ботинок засунула. Примерно в это время Морфей и сбежал от Ирины Петровны. Вот хитрая морда! Весь дом на ушах, ищет его, а он...

Я перегнулась через люк и протянула руки к коту, но пространство за стенкой было слишком большим, и я не могла его достать. Прикинула, нельзя ли мне залезть туда целиком, но поняла, что не смогу. Трубы мешают. Стала звать Морфея на все лады, даже цокала и чмокала, будто он белка, но всё без толку. Тогда я решила использовать приманку – еду! Остатки макарон с мясным фаршем, конечно, не выглядели как мечта хищника, но всё же были достаточно съедобны.

Принесла сковородку с едой, снова перегнулась через люк и протянула её коту. Кот недоверчиво муркнул и подошёл поближе. Я чуть отстранилась – он приблизился. В темноте я сначала видела только его оранжевые глаза, но вскоре заметила, что он что-то держит во зубах.

«Мышь!», до ужаса перепугалась я. Только этого не хватало. Надеюсь, она хотя бы дохлая. Но нет, это была не мышь. Что-то плоское и длинное. Кот подошёл достаточно близко, я резко прижала его ладонью к сковородке и рванула на себя. Морфей отчаянно заорал, зашипел и впился когтями в мою руку. Я заорала с ним в унисон.