Там, где кончается зима

Вместе с запахом хвои и холодного дыма донесло человеческий.

Зоран остановился.

Сердце билось где-то севернее, за густым лесом. Слишком быстро и вместе с тем слабо, с провалами между ударами.

Олень продолжал уходить к ручью. Ещё несколько мгновений Зоран слышал его, потом треск ветвей стих.

Он свернул с охотничьего следа.

Человек оказался недалеко, но снег здесь намело почти по пояс. Ветки цеплялись за одежду, с еловых лап сыпалась ледяная крупа. Зоран миновал овраг, поднялся по склону и уже оттуда увидел старую сосну.

Под ней лежал ребёнок.

Мальчик свернулся на боку, подтянув колени к животу. Чужой тулуп был слишком велик и волочился по снегу рваным подолом. Один сапог валялся у корней, второго не было. Босая ступня посинела, руки мальчик спрятал в рукава, но пальцы всё равно окоченели.

Зоран присел рядом и приложил ладонь к его шее.

Удар.

Пауза.

Ещё один.

Он слишком хорошо знал, как замолкает сердце. Слышал это сотни раз — в бою, на охоте, у людей, которым уже нельзя было помочь. Здесь оно пока не замолчало.

Ребёнку было около восьми лет, может, чуть меньше. Худой до болезненности, с острыми коленями и тонкими запястьями. На щеке засохла грязь, ресницы слиплись от инея.

Зоран снял плащ, завернул мальчика вместе с заснеженным тулупом и поднял на руки. Тот не очнулся, только голова безвольно легла ему на грудь.

Весил ребёнок пугающе мало.

Зоран поправил край плаща, закрывая босую ногу, и направился обратно.

Об олене он больше не вспомнил.

До крепости добрался прежде, чем снег снова повалил густо. Поднялся по склону, пересёк пустой двор и толкнул тяжёлую дверь плечом.

В жилой палате было темно и холодно. Печь успела остыть, пока он охотился; в золе пряталось несколько красных углей.

Зоран уложил мальчика на лавку и занялся огнём. Щепа загорелась не сразу. Он подбросил тонких поленьев, дождался, пока пламя окрепнет, и только тогда вернулся к ребёнку.

Тулуп пришлось стянуть первым. Под ним оказалась мокрая рубаха, прилипшая к телу. Единственный сапог тоже снял. Мальчик не отреагировал ни на одно прикосновение.

Зоран завернул его в шерстяное одеяло, подложил под ноги сложенную овчину и придвинул лавку к печи. Слишком быстрый жар сейчас мог навредить не меньше мороза.

Ступни и пальцы оставались белыми, почти восковыми. Он согревал их постепенно, тёплой тканью, меняя её всякий раз, когда она остывала.

Когда-то подобным занимались совсем другие руки. В походах знали, что делать с человеком, которого вытащили из ледяной воды или нашли после ночи на морозе. Тогда Зоран только отдавал распоряжения и шёл дальше.

Теперь отдавать их было некому.

Он ещё раз коснулся детской шеи.

Сердце билось.

Пока этого было достаточно.

К вечеру дыхание мальчика участилось, а на щеках появился яркий румянец.

Зоран долго смотрел на него, прежде чем приложить ладонь ко лбу.

Горячий.

Принёс воду из колодца, поставил её ближе к печи и смочил чистый холст. Ночью мальчик начал метаться. Дёргал головой, цеплялся пальцами за одеяло, несколько раз пытался подняться и всякий раз бессильно падал обратно.

Зоран удерживал его за плечи, пока тот не переставал биться.

— Тихо. Лежи.

Мальчик что-то выдохнул.

Зоран наклонился ближе, но разобрал только обрывок слова.

Позже ребёнок заговорил снова — хрипло, почти без голоса. Просил кого-то не уходить.

Зоран замер над миской с водой.

Просьба была адресована не ему. Это он понимал. И всё же несколько мгновений не двигался, будто забыв, зачем держит в руках холст.

За долгие годы ему много раз говорили уйти.

Просьбы остаться он почти разучился слышать.

Отжал ткань и положил её мальчику на лоб.

— Здесь тебя никто не тронет.

Других слов не нашлось.

До утра Зоран оставался возле лавки. Менял холст, давал воду по нескольку глотков, поправлял сбившееся одеяло. Время от времени прислушивался к сердцу, хотя уже мог различить его из другого конца комнаты.

Под утро ребёнок наконец перестал метаться. Жар не ушёл, но дыхание сделалось ровнее.

Зоран вышел во двор.

Снегопад закончился, над лесом серело утреннее небо, внизу между деревьями тянулась белая полоса замёрзшего ручья. След, по которому он вчера принёс мальчика, исчез под свежим снегом.

Крепость за его спиной стояла такой же, какой была все эти годы: камень, дерево, печной дым. Только теперь из-за двери доносилось ещё одно сердце.

Зоран постоял у колодца, прислушиваясь к нему, и вернулся в палату.

—

Мальчик открыл глаза на третий день.

Зоран сидел за столом и чинил кожаную перевязь. Тихий шорох заставил его поднять голову.

Ребёнок смотрел на него из-под одеяла.

Серые глаза были мутными после горячки, но взгляд держался цепко. Несколько мгновений мальчик молчал, будто пытался понять, где оказался и кто сидит напротив.

Потом облизнул пересохшие губы.

— Пить.

Зоран отложил нож, налил воды и подошёл к лавке.

— Не спеши. — Он подсунул ладонь под детские плечи, помогая приподняться. — Захлебнёшься.

Мальчик всё равно пил жадно. На втором глотке закашлялся, отвернулся, отдышался и снова потянулся к кружке.

Когда вода закончилась, ребёнок ещё несколько мгновений держал обе руки на кружке, словно не хотел отдавать, потом ослабил пальцы и лёг.

— Где я?

— В крепости. — Зоран поставил кружку на стол и поправил сползшее одеяло. — На гряде.

Мальчик оглядел каменную стену, печь, узкое окно.

— В какой крепости?

— Старой.

Ответ явно ничего ему не объяснил.

— А как я сюда попал?

— Я нашёл тебя в лесу.

Мальчик нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Под сосной?

— Под сосной.

По его лицу прошло что-то тяжёлое, и Зоран заметил, как тот на мгновение прикрыл глаза. Спрашивать, что было до сосны, он не стал. Если ребёнок захочет — расскажет сам.

Сейчас мальчик разглядывал уже его.

— Ты кто?

Вот теперь Зоран знал, чего ждать.

Сначала взгляд задержится на коже. Потом на слишком неподвижной груди. Если ребёнок услышит сердце, то не найдёт там привычного ритма. После придёт попытка отодвинуться, крест, крик — бывало по-разному.

Он дал мальчику время.

Тот лишь ждал ответа.

— Зоран. — Он вернулся к столу и взял оставленную перевязь. — Хозяин этой крепости.

— Ты меня спас?

Пальцы Зорана задержались на ремне.

— Нашёл.

Мальчик подумал над этим так серьёзно, будто между двумя словами была важная разница.

Потом кивнул.

— Есть хочу.

Зоран поднялся снова.

Хлеб, мягкий сыр и тёплый взвар он принёс на деревянной миске. Ребёнок сел с трудом, сползая плечом по стене, и Зоран подложил ему свёрнутую овчину под спину.

— Много сразу не ешь.

Мальчик ничего не ответил. Отломил маленький кусок хлеба и долго жевал его, прежде чем взять следующий.

Ни одной крошки не стряхнул на пол. Всё, что падало на одеяло, собирал влажным пальцем и отправлял в рот.

Зоран невольно задержался возле окна.

Сам он давно перестал воспринимать такую еду как пищу. Хлеб пах мукой и печью, сыр — молоком и солью, но тело не отзывалось ни на то, ни на другое.

Почему же сейчас оказалось трудно смотреть, как ребёнок бережёт каждую крошку, Зоран объяснить себе не смог.

— Здесь ещё кто-то живёт?

Он обернулся.

Мальчик держал хлеб обеими руками.

— Нет. Только я.

— Совсем никого?

— Совсем.

Ребёнок снова посмотрел вокруг, будто теперь пустота крепости стала заметнее.

— А кто печь топит?

— Я.

— А воду носит?

— Я.

— И еду готовишь?

Зоран посмотрел на почти пустую миску.

— Для себя мне готовить не нужно.

Мальчик перестал жевать.

— А это?

— Купил в деревне. Иногда меняю мясо и шкуры на то, что нужно здесь.

— Ты один всё делаешь?

Вопросы шли один за другим, ребёнок получал ответ, обдумывал его и только тогда задавал следующий.

— Один, — сказал Зоран.

— Почему здесь живёшь?

— Мне подходит.

Мальчик покрутил в пальцах корочку.

— Людей не любишь?

Зоран протянул руку за пустой кружкой.

— Привык жить один.

Это было проще, чем объяснять, почему привычка появилась.

Ребёнок не стал спрашивать дальше.

Зоран собрал посуду, но перед тем как отойти, всё-таки спросил:

— Тебя как звать?

— Тихон.

Зоран повторил его про себя один раз, закрепляя.

— Дом твой где?

Мальчик опустил голову. На ладони осталась последняя хлебная крошка; он долго тёр её большим пальцем.

— Нету.

— Родные?

Тихон не ответил сразу.

Зоран услышал, как изменилось его сердце, и пожалел, что задал второй вопрос.

— Нет, — наконец сказал мальчик.

Этого было достаточно.

— Понял.

Он забрал миску и отошёл.

— Спи. Потом ещё поешь.

У самой двери его остановил тихий голос:

— Ты уйдёшь?

Зоран обернулся.

Тихон лежал, натянув одеяло почти до подбородка. Лицо старался держать спокойным, но сердце колотилось совсем не спокойно.

Зоран неожиданно вспомнил первую ночь и хриплое «не уходи», сказанное кому-то в горячке.

Теперь мальчик смотрел именно на него.

— Я буду в крепости, — ответил он. — Если понадоблюсь, позови. Я услышу.

Тихон ещё несколько секунд смотрел, словно проверял, можно ли этому верить.

Потом закрыл глаза.

Зоран вышел только тогда, когда его дыхание стало сонным и ровным.

—

Когда Тихон окреп настолько, что смог пройти по палате без опоры и не держаться за стены, Зоран решил, что пора.

Мальчик стоял у печи в рубахе, которая была ему велика и доходила почти до колен. Зоран нашёл её в одном из старых сундуков; подходящей детской одежды в крепости не водилось.

— В деревню отведу, — сказал он, складывая у стены дрова. — Там людей много. Найдут тебе место.

Тихон до этого следил, как он укладывает поленья, а теперь нахмурился.

— А здесь нельзя?

Зоран выпрямился.

— Что нельзя?

— Остаться.

Вопрос оказался неожиданнее, чем должен был. Зоран посмотрел на мальчика внимательнее.

— Ты меня почти не знаешь.

— Знаю.

— Три дня назад ты даже имени моего не знал.

Тихон поправил слишком длинный рукав.

— Ты меня из леса принёс. Печь топил. Воду давал. Ночью не ушёл.

Последние слова он произнёс тише.

Зоран понял, что мальчик помнит больше, чем ему казалось.

— Этого мало, чтобы знать человека.

— Мне хватает.

Тихон не просил жалостливо и не спорил. Стоял перед ним босыми ступнями на прогретом камне и перечислял то, на чём строил своё решение.

Зоран много лет уходил от людей прежде, чем они успевали решить за него. Здесь впервые решение принимали в другую сторону.

Он отвёл взгляд к печи.

Оставить ребёнка означало впустить человека туда, где он привык отвечать только за себя. Нужно будет покупать еду, держать тепло, следить, чтобы мальчик не забрался туда, где обваливаются перекрытия. А потом Тихон всё равно может испугаться. Увидеть слишком много. Уйти.

Это было бы привычно.

— Оставайся, если хочешь, — сказал Зоран. — Но держать тебя здесь не стану. Захочешь уйти — скажешь. Или уйдёшь сам.

Тихон кивнул так, словно именно такого ответа и ждал.

В тот же день он начал осматривать крепость.

До этого мальчик видел только жилую палату, коридор и дорогу до нужника во дворе. Теперь сунул нос в кухню, кладовую, пустующие комнаты, нашёл колодец, сарай с дровами и лестницу наверх.

Зоран перехватил его возле прохода в разрушенное крыло.

— Туда нельзя.

Тихон уже успел заглянуть за дверь.

— Почему?

— Перекрытия гнилые. — Зоран прикрыл створку и подёргал её, проверяя засов. — Провалишься.

— А потом можно будет?

— Когда починю.

Тихон ещё раз посмотрел на закрытую дверь.

— Я запомнил.

На следующий день он решил принести полено.

Зоран услышал возню из соседней палаты и застал Тихона в коридоре. Тот обеими руками тащил по каменным плитам полено почти с себя ростом. Двигалось оно медленно, мальчик сопел, краснел, но отпускать не собирался.

Зоран подошёл и забрал дерево одной рукой.

Тихон вскинул голову.

— Я бы донёс.

— Надорвался бы раньше.

— А тебе одному таскать?

— Я справлялся.

— Теперь я есть.

Зоран посмотрел на него.

Тихон будто не заметил ничего особенного в собственных словах. Указал на поленницу:

— Маленькие буду носить.

— Носи.

Через неделю у печи всегда лежала сухая щепа.

Через месяц Тихон уже знал, в каком сундуке хранятся свечи, куда Зоран складывает крупу, где лежит соль и сколько дров уходит за особенно морозную ночь.

Зоран не давал ему работы ради самой работы. Тихон находил её сам.

Иногда это раздражало. Чаще — удивляло.

Пустая крепость слишком быстро начала обрастать чужими привычками.

—

Однажды ночью Зоран вернулся с охоты позже обычного.

Жажда отступила, но не до конца. Он чувствовал её тупым остаточным голодом под рёбрами; глаза ещё не успели вернуть обычный цвет.

В коридоре открылась дверь.

Тихон вышел с огарком свечи в руке и остановился.

Пламя дрогнуло от движения воздуха. Свет скользнул по лицу Зорана, по тёмным пятнам крови на рукаве.

Тихон сразу их заметил.

Зоран замер.

Много лет он знал этот миг заранее. Тихон поднял свечу чуть выше.

— У тебя глаза другие.

— Знаю.

— Всегда такими становятся?

Зоран снял перчатки, стараясь не делать лишнего шага вперёд.

— Нет. Когда голоден. Иногда после охоты.

Тихон посмотрел на кровь.

— Когда злишься тоже?

— Может быть. Но сейчас дело не в злости.

Мальчик задумался.

— Ты людей ешь?

Вопрос прозвучал так прямо, что Зоран едва не усмехнулся. Взрослые обычно тратили куда больше слов, прежде чем добраться до неё.

— Нет.

— А можешь?

Теперь он ответил не сразу.

Солгать было бы легко. Ребёнок хотел услышать именно это — Зоран слышал, как ускорилось его сердце.

— Могу.

Пальцы Тихона сильнее обхватили подсвечник.

Вот теперь страх пришёл по-настоящему. Зоран видел его в том, как мальчик застыл на месте, хотя путь в комнату оставался свободен.

Он сделал шаг назад сам.

— Меня съешь? — спросил Тихон.

— Нет.

— Почему?

Зоран мог сказать, что умеет себя удерживать. Что достаточно давно живёт с голодом и знает его признаки. Мог объяснить, что кровь человека ему не нужна, пока есть зверь.

Но мальчик спросил не об этом.

— Не хочу причинять тебе вреда.

Тихон постоял, глядя на него из-за огонька свечи.

— Хорошо.

И двинулся мимо.

Зоран проводил его взглядом.

— Тихон.

Мальчик обернулся.

— Если испугаешься настолько, что захочешь уйти, скажи. Я отведу тебя к людям.

Тихон нахмурился.

— Я сейчас испугался.

— Я слышу.

— Ну и что?

Вопрос поставил Зорана в тупик.

Тихон продолжил, уже чуть увереннее:

— Ты сказал, что меня не тронешь.

— Сказал.

— Тогда всё.

Он ушёл в свою комнату.

Зоран остался в коридоре с окровавленным рукавом и вдруг понял, что всё это время ждал совсем другого конца разговора.

—

Годы меняли Тихона куда заметнее, чем саму крепость.

Худоба детства ушла, плечи стали шире. Мальчик вытянулся, окреп, а потом превратился в невысокого жилистого мужчину с сухими движениями и привычкой сначала смотреть, потом говорить.

Он научился чинить упряжь, следить за кровлей, выбирать зерно, считать припасы и торговаться с деревенскими так, что Зоран предпочитал вообще не вмешиваться. Помнил, какой засов прихватывает морозом, где весной проступает сырость и сколько поленьев следует оставить возле каждой печи перед особенно холодной ночью.

Зоран занимался стенами, дорогой, охотой и тем, что требовало силы. Всё остальное Тихон постепенно забирал себе.

Крепость перестала быть местом, где достаточно закрыть ворота и растопить одну печь.

Однажды Тихон появился у двери комнаты с небольшой железной скобой в руках.

— В кладовой пол сгнил, — сообщил он вместо приветствия. — Завтра разберу. Доски из старого сарая возьму, там ещё сухие.

Зоран отложил книгу.

— Один?

— Мелкое сам сделаю. На тяжёлое мужиков позову из деревни.

— Серебро понадобится.

— Понадобится. — Тихон повертел скобу, проверяя ржавчину ногтем. — Я уже посчитал сколько.

Зоран протянул руку к сундуку.

— Возьми.

Тихон не ушёл.

— И крышу над кладовой весной надо смотреть. Там у стены темнеет.

— Доживём до весны — посмотришь.

При чужих Тихон давно называл его господином. Наедине чаще обходился вовсе без обращения, и Зоран не помнил, когда именно это стало привычным.

К двадцати годам Тихон уже ездил в деревни один, знал торговых людей, нанимал работников и мог неделями вести хозяйство, почти не спрашивая Зорана.

И всё же однажды вечером Зоран спросил:

— К людям не тянет?

Тихон сидел за столом, перебирая гвозди. Целые складывал в одну сторону, погнутые — в другую.

— Я к ним каждую неделю езжу.

— Не о торговле говорю.

Тихон покрутил очередной гвоздь, отложил его к погнутым.

— А о чём?

— О своей жизни.

Теперь Тихон поднял голову.

Зоран продолжил, пока не передумал:

— Здесь ты остаёшься потому, что когда-то попросился. Это не значит, что должен прожить тут до старости. В деревне люди. Девки с косами до пояса. Свой двор можешь поставить.

Несколько мгновений Тихон молчал.

— Ты меня выгоняешь?

— Нет.

— Тогда чего начал?

— Хочу знать, что ты остаёшься не из долга.

Тихон провёл пальцем по столу, подбирая рассыпавшиеся гвозди.

— Ты меня спас. Я это помню.

Зоран уже хотел сказать, что именно об этом и говорит, но Тихон продолжил:

— Только если бы один долг был, я бы давно расплатился. Дровами, крышей, торгом. Чем там ещё. — Он ссыпал целые гвозди в короб. — Это мой дом. Пока хочу быть здесь.

Слово легло непривычно.

Домом Зоран называл крепость и раньше, когда требовалось объяснить, где он живёт. Но в устах Тихона оно означало что-то другое — не стены и ворота.

Зоран не стал разбирать это дальше.

— Хорошо.

Тихон прищурился.

— И всё?

— А чего ты ждал?

— Не знаю. Разговор начал ты.

— Я ответ получил.

Тихон хмыкнул и вернулся к гвоздям.

Вечером Зоран ушёл на охоту.

Вернулся с двумя кабанами.

Тихон вышел во двор, увидел добычу и остановился.

— На всю округу злился?

Зоран сбросил первого кабана на снег.

— На одного человека.

— И кому ж так не повезло?

— Тебе.

Тихон некоторое время смотрел на него, потом фыркнул.

— Ладно. Сейчас ножи принесу.

—

Божену Тихон привёл, когда ему было двадцать пять.

До этого о ней Зоран не слышал.

Дверь главной палаты открылась, и Тихон вошёл не один. Рядом стояла молодая девушка — худая, бледная после дороги, в старом платке и заношенной одежде. На пальцах засохла мука.

Она остановилась у порога и быстро оглядела палату.

Зоран услышал частый ритм её сердца.

Тихон снял шапку.

— Это Божена. Ей идти некуда. Я сказал, место у нас найдётся.

Зоран посмотрел на него.

— Уже сказал?

— Сказал.

Значит, решение Тихон почти принял сам. Оставалось узнать, кого именно привёл.

— Откуда ты? — спросил Зоран девушку.

Она назвала деревню.

Тихон добавил:

— Мор там прошёл. Людей почти не осталось.

На слове «мор» Божена чуть сильнее стиснула край платка.

— Родные? — спросил Зоран уже у неё.

— Померли.

Голос дрогнул, и девушка на мгновение замолчала, но сама продолжила:

— У соседей жила, пока терпели. Потом на торг пошла. Хотела горшок продать да ложки.

Тихон полез за пазуху и выложил на стол две простые деревянные ложки.

— Купил.

Божена покосилась на него.

— За серебро. Будто они резные.

— Других у тебя не было.

— Потому и не надо было столько давать.

— Уже дал.

Зоран посмотрел на Тихона внимательнее.

Тот сделал вид, что очень занят ложками.

Комнат в крепости хватало. Большинство стояло пустыми. Места было больше, чем людей.

Девушка ждала ответа и за Тихона не пряталась, хотя сердце продолжало биться часто.

— Пусть живёт.

Божена выдохнула.

Почти сразу оглянулась по сторонам.

— Кухня где?

Тихон моргнул.

— Там.

Он указал на дверь.

Божена ушла, даже платок не сняв.

Через несколько мгновений оттуда послышался грохот крышки, затем её голос:

— А крупу вы зачем возле сырых шкур держите?

Тихон прикрыл рот ладонью. Зоран посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

— Ты улыбаешься.

— Тебе показалось.

К вечеру половина запасов лежала уже не там, где утром.

Божена вымела печь, разобрала полки и отыскала мешок муки, который Тихон собирался выбросить. Из неё вышли тяжёлые небольшие хлебы — далеко не лучшие из тех, что Зоран помнил по человеческой жизни, но Тихон съел два.

На следующий день кухня снова топилась.

Потом ещё.

Довольно скоро запах еды поселился в крепости постоянно. На полках появились горшки с крупами, сушёные грибы и травы, в холодной кладовой — кадки с капустой. Божена следила за бельём, запасами, быстро разобравшись, где может распорядиться сама, а где лучше сначала спросить Тихона или Зорана.

Поначалу с Зораном она держалась осторожно.

Однажды поставила перед ним воду вместе с ужином для Тихона.

— Вам тоже похлёбки?

— Нет.

Она задержалась с черпаком.

— Совсем?

— Совсем.

Божена посмотрела на него, затем на полную миску Тихона.

— Ладно.

Больше еду Зорану она не предлагала.

И вопросов не задавала.

Прошло несколько месяцев, прежде чем осторожность перестала мешать ей спорить.

— В восточной палате печь дымит, — сообщила Божена однажды утром.

Она стояла возле стола, складывая чистое полотно. Зоран проверял ремень ножен.

— Там никто не живёт.

— Потому и не живёт, что дымит.

Он поднял голову.

— Зачем тебе восточная палата?

— Сейчас незачем. — Божена встряхнула полотно и сложила ещё раз, ровнее. — А если людей на работы позовём? Если кто заночует? Половину крыла держать пустым, пока оно окончательно не отсыреет?

Зоран посмотрел на Тихона, сидевшего неподалёку.

— Я ей то же говорил, — невозмутимо заметил тот.

Божена повернулась к нему.

— Нет. Ты сказал: «Когда-нибудь надо бы починить».

— Смысл тот же.

— А дело почему-то не сделано.

Зоран не удержал короткого смешка.

Оба посмотрели на него.

— Чего смешного? — спросил Тихон.

— Ничего. Печь починим.

До следующей зимы починили.

Тихон и Божена привыкали друг к другу без спешки. Вместе ездили на торги, разбирали припасы, спорили о расходах и делили работу. По вечерам часто оставались в главной палате у печи: Божена чинила одежду, Тихон правил ремни или разбирал записи.

Зоран иногда сидел неподалёку с книгой.

Читать при их разговорах получалось плохо.

Они обсуждали цену соли, дерево для крыши, чью-то корову, нового старосту, неудачные сапоги, муку, которая опять отсырела. Ничего из этого не требовало его участия.

И всё же Зоран всё чаще не уходил в свою комнату.

Так было проще, говорил он себе.

Теплее.

Пять лет спустя Тихон пришёл к нему после ужина.

К тому времени на верхней губе у него уже росли усы, которые он трогал всякий раз, когда не знал, куда деть руки.

Сейчас трогал особенно часто.

Зоран закрыл книгу.

— Говори.

Тихон кашлянул.

— Мы с Боженой... того. Пожениться решили.

Зоран подождал.

— Решили?

— Да.

— Оба?

Тихон нахмурился.

— Нет, я один. Ей потом сообщу.

Зоран посмотрел на него.

Тихон выдержал несколько мгновений и всё-таки усмехнулся.

— Конечно, оба.

— Тогда зачем пришёл?

— Сказать.

— Сказал.

Тихон явно ожидал продолжения.

Зоран открыл книгу.

Тот остался стоять.

— Что ещё?

— Ничего.

— Тогда чего стоишь?

— Думал, ты... — Тихон почесал ус. — Не знаю. Скажешь чего-нибудь.

Зоран снова закрыл книгу.

— Жить будете здесь?

— Здесь.

— Уходить куда-то собираетесь?

— Нет.

— Работу бросите?

— С чего бы?

— Значит, ничего не меняется.

Тихон рассмеялся.

— Женимся мы.

— Это я услышал.

— Ладно. Понял.

Он направился к двери.

Зоран посмотрел ему вслед.

— Тихон.