Графиня де Шарни. Том 1

Жильбер, единственный из всех, способствовавших отъезду короля, шагал, смешавшись с толпой, у правой дверцы королевской кареты, с той стороны, где ехала королева.

Мария-Антуанетта, никогда не понимавшая удивительного стоицизма, который исповедовал Жильбер и который после Америки стал у него еще тверже и непримиримее, с удивлением смотрела на этого человека, не питавшего к своим монархам ни любви, ни преданности, а просто исполнявшего по отношению к ним то, что почитал своим долгом, но готового ради них на все, что делают под влиянием преданности и любви.

И даже на большее, потому что он был готов умереть, а до этого доходит не всякая любовь и не всякая преданность.

По обеим сторонам кареты короля и королевы – помимо череды пеших, которые держались за свое место в цепочке, кто из любопытства, кто с готовностью при случае прийти на помощь августейшим путешественникам, а некоторые и с дурным умыслом, – по обочинам дороги, утопая в грязи дюймов в шесть глубиной, брели рыночные торговки и крючники, и в их поток, расцвеченный букетами и лентами, время от времени вливались более плотные волны.

Волны эти состояли из телег или повозок, набитых женщинами, распевавшими во всю глотку и оравшими как оглашенные.

Пели они старинную народную песенку:

У Пекарши монеты есть,Они легко ей достаются[16].

А выкриками они выражали свою последнюю надежду:

«Теперь у нас будет вдоволь хлеба: мы везем с собой Пекаря, Пекаршу и Пекаренка».

Королева слушала, но, казалось, ничего не понимала. Между колен она держала маленького дофина, который стоя испуганно смотрел на толпу, как всегда смотрят на толпу во время революций королевские дети; мы видели, что так же смотрели на нее Римский король, герцог Бордоский и граф Парижский[17].

Однако современная толпа все же более надменна и более великодушна, чем та, которую мы изображаем, потому что сознает свою силу и чувствует за собой право на милосердие.

Король, со своей стороны, смотрел на все происходящее тусклым и тяжелым взглядом. Минувшей ночью он почти не спал, за завтраком почти не ел, ему не хватило времени как следует причесать и напудрить волосы, борода у него отросла, белье измялось, – словом, выглядел он далеко не лучшим образом. Увы! Бедный король был не из тех, кто умеет держаться в трудных обстоятельствах. В таких случаях он всякий раз склонял голову. И только один раз он высоко поднял ее – на эшафоте, перед тем как она скатилась с его плеч.

Мадам Елизавета была ангел нежности и смирения, которого Бог послал этим двоим обреченным; она утешала короля в Тампле, когда он был разлучен с королевой, утешала королеву в Консьержери, когда король умер.

Граф Прованский, как всегда, смотрел искоса, ускользающим взглядом; он хорошо понимал, что сейчас по крайней мере ему не грозит никакая опасность; невесть почему он единственный из всей семьи оказался народным любимцем; быть может, это объяснялось тем, что он остался во Франции, в то время как брат его, граф д’Артуа, уехал.

Но если бы король мог читать в глубине сердца графа Прованского, неизвестно, что осталось бы от той благодарности, которою Людовик платил ему за то, что принимал за преданность.

Андреа была похожа на мраморное изваяние; спала она не лучше королевы, ела не больше короля, но казалось, жизненные потребности не властны над этой исключительной натурой. У нее не было времени позаботиться о прическе и переменить туалет, однако ни один волосок у нее на голове не выбивался из прически, а на платье не было ни единой морщинки. Волны, ходившие ходуном вокруг нее и на которые она даже не обращала внимания, лишь оттеняли ее мраморную неподвижность и белизну; сердцем или умом этой женщины, очевидно, владела единственная всепоглощающая мысль, таимая от всех и притягивавшая к себе все силы ее души, как притягивает магнитную стрелку Полярная звезда. Она походила бы на привидение среди живых, когда бы не единственный признак жизни: всякий раз, когда глаза ее встречались с глазами Жильбера, в ее взгляде вспыхивала невольная молния.

Не доезжая примерно ста шагов до кабачка, о котором мы говорили, кортеж остановился; крики вдоль дороги усилились.

Королева слегка наклонилась и выглянула из кареты; это движение, которое можно было истолковать как приветствие, вызвало в толпе долгий ропот.

– Господин Жильбер! – позвала она.

Жильбер приблизился к дверце кареты. Поскольку с самого Версаля он держал шляпу в руке, ему не пришлось снимать ее в знак почтения к королеве.

– Государыня? – произнес он.

И это единственное слово да та интонация, с которой оно было произнесено, дали понять, что Жильбер душой и телом готов служить королеве.

– Господин Жильбер, – продолжала она, – что такое распевает, твердит и выкрикивает ваш народ?

По тому, как составлена эта фраза, было сразу видно, что королева приготовила ее заранее и, несомненно, долго отшлифовывала ее, крутила и так и сяк, прежде чем пустить, как плевок, прямо в лицо толпе.

Жильбер испустил вздох, означавший: «Опять она за свое!»

Потом с выражением глубокой печали на лице он ответил:

– Увы, государыня, этот народ, который вы называете моим, был когда-то вашим народом, и менее двух десятилетий тому назад господин де Бриссак, очаровательный придворный кавалер, которого я нынче напрасно ищу здесь, показал вам с балкона ратуши этих самых людей, кричавших: «Да здравствует дофина!», и сказал: «Сударыня, вот двести тысяч человек, влюбленных в вас».

Королева закусила губу: у этого человека на все находился ответ, а между тем упрекнуть его в недостатке почтения было невозможно.

– Да, это правда, – сказала она, – и это доказывает лишь, что народы переменчивы.

На сей раз Жильбер поклонился, но не ответил.

– Я задала вам вопрос, господин Жильбер, – сказала королева с той настойчивостью, которую она вкладывала даже в самые неприятные для нее дела.

– Да, государыня, – отозвался Жильбер, – и, коль скоро ваше величество настаивает, я отвечу. Народ поет:

У Пекарши монеты есть,Они легко ей достаются.

Вы знаете, кого народ называет Пекаршей?

– Да, сударь, знаю, что эту честь оказывают мне; я уже привыкла к подобным прозвищам; меня называли «мадам Дефицит». Имеется ли что-нибудь общее между первой кличкой и второй?

– Да, государыня, и, чтобы убедиться в этом, вам стоит только вдуматься в смысл тех двух начальных строчек, которые я вам сейчас привел:

У Пекарши монеты есть,Они легко ей достаются.

Королева повторила:

– Они легко ей достаются… Сударь, я не понимаю.

Жильбер молчал.

– Ну, – нетерпеливо продолжала королева, – разве вы не слышали: я не понимаю.

– И вы по-прежнему настаиваете на разъяснениях, ваше величество?

– Безусловно.

– Это означает, ваше величество, что у вас были весьма снисходительные министры, в первую очередь министры финансов, например господин де Калонн; народу известно, что вы получали все, о чем просили, а поскольку для королевы не составляет великого труда попросить, потому что просьба ее равняется приказу, то вот народ и поет:

У Пекарши монеты есть,Они легко ей достаются, —

то есть ей стоит только попросить их.

Королева судорожно стиснула свою белую руку, лежавшую на красном бархате кареты.

– Ну ладно, – сказала она, – теперь мне понятно, что они поют. В таком случае, господин Жильбер, раз вы так хорошо умеете давать пояснения, перейдем к тому, что они твердят.

– Они твердят, государыня: «Теперь у нас будет вдоволь хлеба, мы везем с собой Пекаря, Пекаршу и Пекаренка».

– Не правда ли, эту вторую дерзость вы растолкуете мне так же хорошо, как и предыдущую? Я на это надеюсь.

– Государыня, – все так же мягко и печально ответил Жильбер, – если вы соизволите вдуматься не столько в сами слова, сколько в намерения народа, вы убедитесь, что у вас меньше оснований для недовольства, чем вам кажется.

– Ну-ка, ну-ка, – с нервным смешком отозвалась королева, – вы знаете, я жажду, чтобы меня просвещали, господин доктор. Итак, я слушаю, я жду.

– Дело в том, государыня, что народу сказали, справедливо ли, нет ли, будто в Версале имеется большой запас муки и якобы поэтому муку более не доставляют в Париж. Кто кормит этот несчастный народ? Пекарь и пекарша, живущие по соседству. К кому простирают в мольбе руки отец, муж, сын, когда у них нет денег, а дитя, жена или отец умирают с голоду? К этому пекарю, к этой пекарше. Кого они молят, кроме Бога, благословляющего урожай? Тех, кто раздает хлеб. И разве вы, государыня, и король, и даже ваш августейший сын, разве вы не наделяете хлебом Господним? Так не удивляйтесь ласковому прозвищу, которым называет вас народ, и будьте благодарны ему за его надежду: ведь он верит, что, как только король, королева и дофин окажутся посреди миллиона двухсот тысяч голодающих, те перестанут терпеть нужду.

Королева на мгновение прикрыла глаза; челюсть и горло ее дернулись, словно с терпкой слюной, обжигавшей ей горло, она пыталась проглотить свою ненависть.

– А что кричит народ там, впереди и позади? Мы и за это должны его благодарить, как за прозвища, которыми он нас награждает, и куплеты, которые он нам поет?

– О да, государыня, и еще горячей, потому что песенки его свидетельствуют лишь о его благодушном настроении, прозвища, которыми он вас награждает, выражают его надежды, а в крик он вкладывает свои желания.

– Вот как! Народ желает господам де Лафайету и Мирабо доброго здравия?

Как видим, королева прекрасно расслышала пение, толки и даже крики.

– Да, государыня, – сказал Жильбер, – ведь, покуда живы и здоровы господа де Лафайет и де Мирабо, которых теперь, как вы видите, разделяет пропасть, разверзшаяся под вашими ногами, они могут еще объединиться, и, если это произойдет, они спасут монархию.

– Так, значит, сударь, – воскликнула королева, – монархия опустилась так низко, что спасти ее могут только эти двое?

Жильбер хотел ответить, но тут послышались крики ужаса вперемежку с раскатами свирепого хохота, и в толпе началась суматоха, которая не оттерла Жильбера от кареты, а прижала к ней вплотную, так что он взобрался на подножку, догадываясь, что сейчас происходит или вот-вот произойдет нечто такое, что королеву потребуется защищать словом, а то и силой.

Дело было в тех двоих, что несли головы на пиках: они заставили несчастного Леонара завить и напудрить эти головы и теперь желали устроить себе жестокую потеху и продемонстрировать свою ношу королеве, как до того другие люди – а возможно, и те же самые – для потехи принесли Бертье голову его тестя Фулона.

При виде этих голов толпа разразилась криками, потеснилась, устроив давку, и расступилась, давая им дорогу.

– Ради всего святого, государыня, – взмолился Жильбер, – не смотрите направо!

Но королева была не из тех женщин, которые покорились бы подобному указанию, не выяснив, чем оно вызвано.

Поэтому она немедля взглянула туда, куда запретил ей смотреть Жильбер. Она испустила страшный вопль.

Но вдруг глаза ее оторвались от ужасного зрелища, словно наткнулись на нечто еще более ужасное, и, вперившись в лицо Медузы, уже не в силах были от нее отвернуться.

Это лицо Медузы было на самом деле лицом того незнакомца, который еще недавно болтал и пил вино с мастером Гаменом в кабачке близ Севрского моста, чему мы были свидетелями; теперь он стоял, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди.

Рука королевы оторвалась от обтянутой бархатом дверцы и, опершись на плечо Жильбера, на мгновение сжалась так, что ногти вонзились в кожу.

Жильбер оглянулся.

Он увидел, что королева побелела; с губ ее сбежала краска, взгляд застыл.

Может быть, он приписал бы это нервное перевозбуждение виду двух голов, будь глаза Марии-Антуанетты прикованы к одной из них.

Но она смотрела прямо, а не вверх.

Он проследил направление ее взора; королева вскрикнула от ужаса, и в тот же миг Жильбер вскрикнул от удивления.

Потом оба одновременно прошептали:

– Калиостро!

Со своего места человек, прислонившийся к дереву, прекрасно видел королеву.

Он махнул рукой Жильберу, словно делая ему знак приблизиться.

В этот миг кареты дернулись и пришли в движение.

Королева машинально, инстинктивным жестом бессознательно столкнула Жильбера с подножки, чтобы он не угодил под колесо.

Ему показалось, что она толкает его к этому человеку.

Впрочем, если бы королева и не толкнула Жильбера, он, узнав Калиостро, уже не мог не подойти к нему.

Поэтому он застыл на месте, пропуская кортеж; затем вслед за мнимым мастеровым, который время от времени оглядывался, проверяя, поспевает ли за ним Жильбер, он свернул в узкий переулок, круто спускавшийся в сторону Бельвю, и скрылся за оградой в тот самый миг, когда направлявшийся в Париж кортеж окончательно пропал из виду, спустившись с холма, так что могло показаться, будто он канул в бездну.

Глава IV

Рок

Жильбер следовал за своим вожатым, который до середины проулка шел шагов на двадцать впереди него. Когда они поравнялись с большим и красивым домом, тот, кто шагал впереди, извлек из кармана ключ и отпер дверцу, предназначавшуюся для тех случаев, когда хозяин дома хотел выйти или войти без ведома слуг.

Дверцу он оставил полуоткрытой, и это яснее ясного свидетельствовало, что человек, вошедший первым, приглашает спутника последовать за ним.

Жильбер вошел и осторожно притворил дверь, которая бесшумно повернулась на петлях и захлопнулась, хотя не слышно было, чтобы лязгнул замок.

Мастер Гамен пришел бы в восторг от такого замка.

Войдя, Жильбер очутился в коридоре, по обеим стенам которого на высоте человеческого роста, так чтобы легко было разглядеть каждую из восхитительных деталей, были укреплены бронзовые панно – копия тех, коими Гиберти украсил двери флорентийского баптистерия[18].

Ноги утопали в мягком турецком ковре.

Налево виднелась отворенная дверь.

Жильбер истолковал это как приглашение войти и вступил в гостиную, стены которой были обтянуты индийским атласом; тою же материей была обита и мебель. По потолку раскинула свои лазурные с золотом крылья одна из тех фантастических птиц, каких рисуют и вышивают китайцы; эта птица сжимала в когтях люстру со светильниками великолепной работы, представлявшими собой пучки лилий.

Гостиную украшала одна-единственная картина, висевшая напротив каминного зеркала.

То была Мадонна кисти Рафаэля.

Восхищенно рассматривая этот шедевр, Жильбер услышал или, вернее, почувствовал, что дверь у него за спиной отворилась. Обернувшись, он узнал Калиостро, выходившего из смежного кабинета, который служил чем-то вроде туалетной комнаты.

За считаные мгновения он успел смыть грязь с рук и лица, причесать на более изысканный манер свою все еще черную шевелюру и переодеться с головы до ног.

Исчез мастеровой с грязными руками, с прямыми космами волос, в перепачканных башмаках, в коротких штанах грубого бархата и рубашке сурового полотна.

Теперь это был изящный вельможа, которого мы уже дважды представляли нашим читателям – сперва в «Жозефе Бальзамо», затем в «Ожерелье королевы».

Его пышно расшитый наряд, его руки, на которых поблескивали бриллианты, разительно отличались от черного платья Жильбера и его простого золотого кольца, полученного в дар от Вашингтона.

Калиостро приблизился к нему с сердечной улыбкой; он простер руки навстречу Жильберу.

Жильбер бросился к нему в объятия.

– Дорогой учитель! – вскричал он.

– Полноте, – со смехом возразил Калиостро, – с тех пор как мы расстались, мой любезный Жильбер, вы добились таких успехов, особенно в философии, что теперь вы сами учитель, а я едва достоин называться вашим учеником.

– Благодарю за комплимент, – сказал Жильбер. – Но допустим даже, что я добился таких успехов, вы-то откуда об этом знаете? Мы с вами не виделись восемь лет.

– А по-вашему, дорогой доктор, вы принадлежите к тем людям, о которых ничего нельзя узнать, коль скоро не видишься с ними? Я и впрямь не видел вас восемь лет, но могу день за днем пересказать вам почти все, что вы делали в эти годы.

– Вот как! Ну например?

– Значит, вы по-прежнему сомневаетесь в моем даре ясновидения?

– Вы знаете, я математик.

– То есть скептик… Ну ладно, слушайте: в первый раз вы приехали во Францию для устройства семейных дел; ваши семейные дела меня не касаются, следовательно…

– Нет-нет, говорите, любезный учитель, – возразил Жильбер, надеясь поставить Калиостро в тупик.

– Что ж, в тот раз дела ваши заключались в том, чтобы позаботиться о воспитании вашего сына Себастьена, поместить его в пансион в одном маленьком городке, в восемнадцати-двадцати лье от Парижа, и договориться с вашим арендатором, славным человеком, которого вы удерживаете в Париже, в сущности, против его воли, между тем как ему очень нужно ехать домой, к жене.

– Сущая правда, учитель, вы творите чудеса!

– Погодите же… Во второй раз вы вернулись во Францию, потому что вас, как многих, призывали дела политические; затем вы сочинили несколько брошюр и послали их королю Людовику Шестнадцатому, а поскольку в вас еще немало осталось с прежних времен и поскольку одобрением короля вы дорожите, быть может, больше, чем дорожили бы одобрением моего предшественника в деле вашего воспитания – я имею в виду Жана Жака Руссо, который, кстати, будь он жив сегодня, смотрел бы на вещи совсем по-иному, чем король, – вам захотелось узнать, что думает о докторе Жильбере праправнук Людовика Четырнадцатого, потомок Генриха Четвертого и Людовика Святого; к несчастью, вы не подумали об одном пустячном обстоятельстве, которому, к слову сказать, я обязан тем, что когда-то нашел вас в пещере на одном из Азорских островов, когда мой корабль случайно причалил к нему для отдыха. Это пустячное обстоятельство касалось мадемуазель Андреа де Таверне, ныне графини де Шарни, питавшей, без сомнения, самые добрые намерения и желавшей оказать услугу королеве. Королева же ни в чем не могла отказать женщине, которая вышла замуж за графа де Шарни, поэтому она потребовала приказа о вашем аресте и получила такой приказ; вас арестовали по дороге из Гавра в Париж и препроводили в Бастилию, где бы вы сидели и поныне, любезный доктор, когда бы в один прекрасный день народ не смел ее с лица земли. Будучи добрым роялистом, мой любезный Жильбер, вы немедля пробились к королю, и теперь вы его дежурный лейб-медик. Вчера, а вернее, нынче утром вы сыграли решающую роль в спасении королевской семьи: вы разбудили славного Лафайета, спавшего сном праведника, и только что, когда вы меня увидели и подумали, что королеве грозит опасность – а королева, к слову сказать, вас ненавидит, мой дорогой Жильбер, – вы были готовы прикрыть ее собственным телом… Может быть, я упустил какую-нибудь маловажную подробность, вроде сеанса магнетизма в присутствии короля или изъятия некой шкатулки из неких рук, которые заполучили ее при содействии некоего Тихой-Сапой? Что ж, скажите об этом, и если я ошибся или что-то забыл, готов принести публичное покаяние.

Жильбер был повергнут в изумление перед лицом этого странного человека, так хорошо умевшего подготавливать свои откровения, что свидетелю их начинало казаться, будто этот человек, подобно Господу Богу, обладает даром охватывать очами весь мир во всех подробностях и читать в людских сердцах.

– Да, все так, – сказал он, – и вы все тот же волшебник, колдун, чародей Калиостро!

Калиостро удовлетворенно улыбнулся; он явно гордился тем, что произвел на Жильбера впечатление, которое непроизвольно отразилось на лице доктора.

– А теперь, – продолжал Жильбер, – поскольку я люблю вас уж никак не меньше, чем вы меня, дорогой учитель, и нисколько не меньше горю желанием знать, что сталось с вами со времени нашей с вами разлуки, чем хотели этого вы, разузнавая то же самое обо мне, не соблаговолите ли открыть мне, если просьба моя не покажется вам нескромной, куда, в какие края направили вы свой гений и простерли свое могущество.

Калиостро улыбнулся.

– О, я занимался тем же, чем вы, – отвечал он, – встречался с королями, и даже часто, но с другой целью. Вы сближаетесь с ними, чтобы их поддержать, а я – чтобы низвергнуть; вы хотите конституционной монархии, но не преуспеете в этом, а я создаю императоров, королей, государей-философов и добиваюсь успеха…

– В самом деле? – с сомнением в голосе перебил Жильбер.

– Полного успеха! Правда, эти новые Мезентии[19], эти возвышенные презрители богов превосходно подготовлены Вольтером, Даламбером и Дидро, а также примером разлюбезного короля Фридриха, которого мы, к сожалению, утратили. Но в конце концов, знаете ли, за исключением тех, кто не умирает, – меня, например, или графа де Сен-Жермена, – все мы смертны. Как бы то ни было, королева прекрасна, мой дорогой Жильбер, вот она и вербует солдат, которые сражаются против собственных интересов, и королей, которые колеблют троны еще сильнее, чем Бонифаций Тринадцатый, Климент Восьмой и Борджиа колебали алтарь. Итак, в нашем распоряжении находится прежде всего император Иосиф Второй, брат нашей возлюбленной королевы, уничтожающий три четверти монастырей, захватывающий церковное имущество и даже кармелитов изгоняющий из их келий, а сестре своей Марии-Антуанетте посылающий гравюры, на которых изображены монашки, скинувшие клобуки и занятые примеркой модных туалетов, да монахи-расстриги, коим парикмахер завивает волосы. В нашем распоряжении король Дании, который начал с того, что был палачом собственного медика Струэнсе[20] и, сызмальства будучи философом, в семнадцать лет говорил: «Господин де Вольтер сделал из меня человека и научил меня мыслить». В нашем распоряжении императрица Екатерина, которая делает в философии столь поразительные успехи, хоть, само собой, и расчленяет в то же самое время Польшу, что Вольтер написал ей: «Мы с Дидро и Даламбером воздвигаем Вам алтари». В нашем распоряжении королева Швеции и, наконец, многие государи Германии.

– Остается лишь обратить в вашу веру папу, мой дорогой учитель, и надеюсь, это вам удастся, потому что, на мой взгляд, для вас нет невозможного.

– Ну, с ним справиться нелегко! Я насилу вырвался из его когтей: полгода назад я сидел в замке Святого Ангела, точно так же как вы три месяца назад – в Бастилии.

– Ну да! И трастеверинцы[21] разгромили замок Святого Ангела так же, как народ Сент-Антуанского предместья – Бастилию?

– Нет, любезный доктор, римский народ еще до этого не дозрел. Но не беспокойтесь – дозреет: папству тоже придется пережить свои пятое и шестое октября, и Версаль с Ватиканом окажутся товарищами по несчастью.

– Но я полагал, что те, кто угодил в замок Святого Ангела, никогда не выходят оттуда…

– Что вы! А Бенвенуто Челлини?[22]

– Значит, вы, как он, смастерили себе пару крыльев и, подобно Икару, перепорхнули через Тибр?

– Это было бы нелегко, принимая в расчет, что меня для вящей надежности бросили в самый глубокий и темный каменный мешок.

– И вы все-таки выбрались оттуда?

– Как видите. Я перед вами.

– Прибегли к могуществу золота? Подкупили тюремщика?

– На беду, тюремщик мне попался неподкупный.

– Неподкупный? О дьявол!

– Да, но, к счастью, оказалось, что он смертен: по воле случая – а человек более набожный сказал бы: по воле Провидения, – он умер на другой день после того, как в третий раз отказался отворить мне ворота тюрьмы.

– Внезапно умер?

– Да.

– А!

– Пришлось прислать ему замену, на его место прислали другого.

– И тот уже не был неподкупен?

– Новый тюремщик в тот самый день, как заступил на место, сказал мне, когда принес ужин: «Ешьте хорошенько, набирайтесь сил; этой ночью нам предстоит дальняя дорога». Черт побери, этот молодец не солгал. В ту же ночь каждый из нас загнал трех коней, мы проскакали сто миль.

– А как правительство отозвалось на ваш побег?

– Никак не отозвалось. Первого тюремщика еще не успели похоронить; его нарядили в мое платье, выстрелом из пистолета размозжили ему лицо, пистолет бросили рядом и объявили, что я неизвестно каким образом раздобыл себе оружие и застрелился; врач удостоверил мою смерть, и тюремщика похоронили под моим именем; таким образом, я покоюсь в могиле, мой любезный Жильбер, и если я объявлюсь, в ответ мне продемонстрируют свидетельство о моей кончине и докажут, что я мертв; впрочем, никому ничего не придется доказывать, потому что теперь исчезновение пришлось мне как нельзя более кстати. Итак, я погрузился в воды, несущие меня к темному берегу, как выразился знаменитый аббат Делиль, и выплыл под новым именем.

– Можно ли полюбопытствовать, как же вас теперь зовут?

– Отчего же! Я зовусь Дзаннони, я генуэзский банкир, веду денежные дела сильных мира сего; недурной документ, не правда ли, вроде того, которым располагал кардинал де Роган. Но к счастью, выдавая ссуды, я не успокаиваюсь на получении барыша… Кстати, не надобно ли вам денег, мой дорогой Жильбер? Как вы знаете, теперь и всегда кошелек мой, так же как сердце, в вашем распоряжении.