Графиня де Шарни. Том 1

– Вот как, – отозвался мастеровой, – а что вы-то здесь делаете?

– Да видите, иду из Версаля, жду кортеж, хочу вместе с ним вернуться в Париж.

– Какой кортеж?

– Да какой же еще, если не тот, с которым король, королева и дофин возвращаются в Париж, а с ними придворные дамы и две сотни членов Собрания под охраной национальной гвардии и господина де Лафайета.

– Выходит, наш буржуа решился переехать в Париж?

– У него не было другого выхода.

– Так я и думал нынче ночью, в три часа, когда отправлялся в Париж.

– Ах так! Вы пустились в путь в три часа ночи и покинули Версаль? И вам не любопытно было узнать, что там происходит?

– Отчего же, мне очень даже хотелось узнать, что будет с нашим буржуа, тем более что – не сочтите за хвастовство – мы с ним знакомы, да только сами знаете, работа прежде всего! Тут и жена, и дети, и кормить всю эту ораву надо, особливо теперь, когда королевской кузницы больше нет.

Незнакомец пропустил оба намека, никак на них не отозвавшись.

– Значит, в Париже вас ждала спешная работа? – продолжал он допытываться.

– Ну да, сдается мне, что так, да и заплатили недурно, – добавил мастеровой, позвенев в кармане несколькими экю, – хотя со мною расплачивался простой слуга, что не слишком-то вежливо, да притом этот слуга еще и немец, так что с ним ни единым словцом не перекинешься.

– А вы не прочь поболтать о том о сем?

– Да, чтоб мне провалиться! Если не злословить, то почему бы и не поболтать?

– А если и позлословишь, тоже не беда, верно?

Собеседники расхохотались, незнакомец при этом продемонстрировал белоснежные зубы, а мастеровой – гнилые.

– Итак, – подхватил незнакомец, который не торопясь, шажок за шажком, двигался в нужную сторону, – вы исполнили срочную работенку, за которую хорошо заплатили?

– Все так.

– Надо думать, трудная была работенка?

– Правда, трудная.

– Небось замок с секретом?

– Потайная дверь… Представьте себе дом внутри дома; если кому-нибудь придет нужда скрываться – понимаете, о чем я? – он там, но его как бы и нет. В дом звонят; слуга отворяет. «Хозяин? А его нет дома». – «Как бы не так. Здесь он!» – «Ищите, если угодно!» Те принимаются искать. Да только держи карман! Нипочем они не найдут. Железная дверь аккуратненько прикрыта деревянной резьбой, понимаете? Поверх двери они наткнутся на слой старого дуба, так что железо будет не отличить от дерева.

– А если простукать?

– Еще чего! Когда поверх железа слой древесины в два пальца толщиной, этого хватает, чтобы звук был повсюду одинаковый. Тук-тук, тук-тук… Знаете что, когда все было готово, я сам не мог найти это место.

– Где же, черт возьми, вы все это делали?

– Вот в том-то и дело!

– Не хотите говорить?

– Да нет, не могу, потому как и сам не знаю.

– Вам что же, глаза завязали?

– Вот именно! У заставы меня ждала карета. Мне сказали: «Вы такой-то?» – «Да», – говорю. «Хорошо. Вас-то мы и ждем. Садитесь в карету». – «Мне в карету?» – «Да». Сажусь, мне завязывают глаза, карета катит с полчаса, потом распахнулись ворота, большие такие ворота, я споткнулся о первую ступеньку крыльца, поднялся на десять ступеней, вошел в вестибюль; тут выходит немец-слуга, говорит остальным: «Отшен корошо, ступайт фон, фы уше не нушны». Все, кроме меня, ушли. Он развязал мне глаза и показал, что надо делать. Я взялся за работу засучив рукава. За час все сделал. Мне заплатили полновесными золотыми луидорами, опять завязали глаза, усадили в карету и высадили там же, где подобрали, потом пожелали счастливого пути – и вот я здесь!

– И вы совсем ничего не видели, хоть краешком глаза? Черт побери, как туго ни завязывай глаза, всегда можно подглядеть в щелочку.

– Какое там!

– Да ладно вам скрытничать… Признайтесь, признайтесь, что подсматривали! – настойчиво произнес незнакомец.

– Ну, когда я споткнулся о первую ступеньку лестницы, я, воспользовавшись случаем, взмахнул руками и немножко сдвинул повязку.

– И когда вы сдвинули повязку… – с тою же настойчивостью подхватил незнакомец.

– Я заметил слева ряд деревьев и подумал, что дом стоит на бульваре, вот и все.

– Все?

– Честное слово, ничего больше!

– Это не слишком-то надежная примета.

– Еще бы: бульвары длинные, и от кафе Сент-Оноре до Бастилии много домов с большими воротами и крыльцами.

– Так что, вы бы не признали тот дом?

Мастеровой немного подумал.

– Нет, ей-богу, – сказал он, – это мне не под силу.

На лице незнакомца, изобличавшем обычно только то, что он хотел показать, на сей раз отразилось удовлетворение.

– Подумать только, – неожиданно произнес он, словно направление его мыслей переменилось, – неужто в Париже уже слесарей не осталось, коль скоро люди, которым понадобились потайные двери, посылают за слесарями в Версаль?

Одновременно он до краев наполнил стакан своего собеседника и постучал по столу пустой бутылкой, давая понять хозяину заведения, что пора тащить полную.

Глава II

Мастер Гамен

Слесарь поднял стакан до уровня глаз и с удовольствием полюбовался на вино.

Затем отхлебнул и удовлетворенно заметил:

– Отчего же, слесари в Париже имеются.

Тут он сделал еще глоточек.

– Есть и мастера.

И снова отпил.

– Вот я о том и толкую!

– Да ведь мастера бывают разные.

– Вот как! – улыбаясь, заметил незнакомец. – Вижу, вы точь-в-точь святой Элуа[12]: не просто мастер, но мастер из мастеров.

– И самый главный мастер. Вы сами-то из нашего сословия будете?

– Более или менее.

– А кто вы?

– Оружейник.

– У вас при себе ваши изделия?

– Взгляните на это ружье.

Слесарь принял из рук незнакомца ружье, внимательно осмотрел его, попробовал пружины, кивком головы одобрил сухое щелканье курков, а затем, прочитав имя, обозначенное на стволе и на замке, сказал:

– Леклер? Не может быть, дружище! Леклеру лет двадцать восемь, самое большее, а нам с вами уже под пятьдесят подпирает, не в обиду вам будь сказано.

– Верно, – отвечал тот, – я-то не Леклер, да это все равно.

– Как так – все равно?

– Разумеется, все равно: я его учитель.

– Вот здорово! – со смехом вскричал слесарь. – Этак и я мог бы сказать: «Я не король, да это все равно».

– Как так – все равно? – повторил незнакомец.

– Еще бы, ведь я его учитель, – был ответ.

– Ну и ну! – воскликнул незнакомец, встав и шутливо отдавая честь по-военному. – Неужто я сподобился говорить с мастером Гаменом?

– С ним самим собственной персоной, – отвечал слесарь, польщенный впечатлением, которое произвело его имя. – Рад вам служить, чем смогу.

– Черт побери! – признался незнакомец. – Не думал я, что говорю с таким влиятельным лицом.

– Скорее, с таким значительным, хотели вы сказать.

– В самом деле, простите, – посмеиваясь, подхватил незнакомец, – но знаете, где уж бедному оружейнику говорить по-французски так же складно, как мастер, да какой еще мастер, – обучавший мастерству самого короля Франции!

Затем он продолжал уже другим тоном:

– Скажите-ка, не слишком-то это было приятно – учить короля?

– Да нет, отчего же.

– Разрази меня гром! Надо было вечно разводить церемонии, ни поздороваться попросту, ни попрощаться?

– Ничуть не бывало.

– Небось приходилось говорить: «Ваше величество, извольте взять в левую руку вот этот ключ, а в правую руку, государь, благоволите взять этот напильник…»

– Вовсе нет, и потому-то иметь с ним дело было чистое удовольствие, ведь в душе он милейший человек, представьте себе. Придет в мастерскую, повяжет фартук, закатает рукава сорочки – и нипочем не скажешь, что это старший сын Людовика Святого, как его именуют.

– В самом деле, вы правы, король необычайно похож на совсем другого человека.

– Ага, вы тоже так считаете? Близкие к ним люди давно уже это приметили.

– Ну, если бы это приметили только близкие люди, оно бы еще ничего, – со странным смешком произнес незнакомец, – но это начали примечать главным образом те, кто держится от них подальше.

Гамен взглянул на собеседника с некоторым удивлением.

Но тот, почувствовав, что вышел из роли и неправильно истолковал слова слесаря, поспешил придать разговору новое направление, чтобы собеседник не оценил всей серьезности его намека.

– Тем более, – сказал он, – если такого же человека, как все, надо звать «государь» и «величество», – по-моему, это унизительно!

– Да в том-то и дело, что его не надо было звать ни государем, ни величеством! Стоило ему войти в мастерскую, и все это исчезало. Я его звал «хозяин», он меня «Гамен», только я с ним был на «вы», а он со мной на «ты».

– Но когда приходило время завтрака или обеда, Гамена отправляли подкрепиться на кухню, вместе с лакеями, вместе с челядью?

– Ничего подобного, вот уж ничего подобного, никогда такого не бывало; напротив, он приказывал, чтобы мне приносили накрытый стол прямо в мастерскую, а часто, особенно за завтраком, присаживался за тот же стол сам и заявлял: «Вот что, не пойду-ка я завтракать к королеве, по крайней мере, не придется руки мыть».

– Что-то я не совсем понял.

– Как! Разве не понятно, что король, когда работал вместе со мной и возился с железом, то руки у него, чтоб мне провалиться, становились такие же, как у всех нас? Это, конечно, не мешает нам оставаться честными людьми. А королева говорила ему с этакой своей ужимкой: «Фи, государь, у вас руки грязные!» Как будто после работы в слесарной мастерской руки бывают чистыми!

– И не говорите, – отозвался незнакомец, – впору слезы лить.

– Видите ли, в сущности, ему только там и было хорошо, там да в географическом кабинете, со мной и с библиотекарем, и сдается мне, что меня он все-таки любил больше.

– И все равно – что за радость быть учителем при неспособном ученике.

– При неспособном? – воскликнул Гамен. – Да что вы, дело обстоит совсем не так. Больше того, знаете ли, очень жаль, что он родился на свет королем и ему пришлось заниматься множеством всяких глупостей вместо того, чтобы работать и совершенствоваться в ремесле. Королем он всегда будет негодным – слишком честен! – а вот слесарем он был бы превосходным. Одного человека я просто возненавидел – так много времени у нас из-за него пропадало попусту: это господин Неккер. Сколько времени он отнял у короля, боже ты мой, сколько времени отнял!

– Со своими счетами, надо думать?

– Да, со своими счетами; все говорили, что они дутые и ничего не стоят.

– Ладно, дружище, а скажи-ка…

– Что?

– Такой высокопоставленный ученик – это, наверное, было выгодное дельце, а?

– Вот уж нет, тут вы ошибаетесь, и я за это в большой обиде на вашего Людовика Шестнадцатого, на этого отца Отечества, кормильца французской нации; все думают, будто я богат, как Крез, а я беден, как Иов.

– Вы бедны? На что же он в таком случае тратил деньги?

– Эх, половину раздавал бедным, другую богатым, а сам сидел без гроша. Все эти Куаньи, Полиньяки и Водрейли тянули соки из него, бедняги! Однажды он задумал уменьшить господину де Куаньи жалованье, а господин де Куаньи подкараулил его у дверей мастерской; король на пять минут вышел и вернулся весь бледный, сказав: «Ох, право слово, я думал, что он набросится на меня с кулаками». – «А как с его жалованьем, государь?» – спрашиваю. «Оставил прежнее, – ответил он. – А что мне было делать?» В другой раз он хотел выразить королеве неудовольствие по поводу шкатулки госпожи де Полиньяк, шкатулки с тремястами тысячами франков, вы только подумайте!

– Ничего себе!

– Так вот, этого оказалось недостаточно: королева заставила его подарить ей шкатулку с пятьюстами тысячами! И теперь полюбуйтесь на этих Полиньяков: десять лет назад у них за душой не было ни гроша, а теперь они уехали из Франции с миллионами! И если бы они хоть были на что-то способны! Ну-ка, дайте всем этим пройдохам наковальню да молот, они не сумеют выковать и подковы, дайте им напильник, они вам и винт для замка не изготовят… зато они болтуны, сами себя называют рыцарями; они науськивали короля, а теперь пускай-де он сам выпутывается, как сумеет, вместе с господином Байи, господином Лафайетом и господином Мирабо; а меня, который мог бы дать ему столько добрых советов, захоти он их выслушать, меня он оставил с полутора тысячами ливров ренты – это меня-то, его учителя, друга, человека, вложившего ему напильник в руки!

– Да, но когда вы работаете вместе с ним, это все-таки приработок.

– Полноте, да разве я теперь с ним работаю? Во-первых, это не пошло бы на пользу моей репутации. С тех пор как пала Бастилия, я во дворец ни ногой. Разок-другой мы с ним встретились: один раз на улице было людно, и он ограничился тем, что просто кивнул мне. Другой случай произошел на дороге в Сатори, мы были одни, он велел остановить карету. «Ну здравствуй, бедный мой Гамен, – сказал он со вздохом. – Не правда ли, дела пошли совсем не так, как вам бы хотелось? Зато будете знать… – Тут он сам себя перебил. – А как жена, детишки, здоровы?» – «В полном здравии, только аппетит волчий, а так все хорошо…» – «Возьми, – сказал король, – это им от меня подарок». Перерыл себе все карманы и набрал девять луидоров. «Вот все, что у меня есть при себе, бедняга Гамен, – сказал он, – и мне очень стыдно, что я делаю тебе такой убогий подарок». И впрямь, согласитесь, впору стыдиться: что это за король, у которого в карманах всего девять луидоров и который дарит своему приятелю, своему другу, девять луидоров! И тогда…

– И тогда вы отказались?

– Нет, я себе сказал: «Все равно нужно взять, иначе он повстречает кого-нибудь не столь совестливого, и уж тот-то возьмет!» Но как бы то ни было, беспокоиться ему не о чем, ноги моей больше не будет в Версале, если только он сам за мной не пришлет, да и то еще посмотрим.

– Благодарное сердце! – прошептал незнакомец.

– Что вы сказали?

– Я говорю, как отрадно, мастер Гамен, видеть преданность, подобную вашей, сохранившуюся несмотря на удары судьбы! Последний стакан вина за здравие вашего ученика!

– Эх, не заслужил он, право слово, да чего уж там! Ладно, за его здоровье!

Гамен выпил.

– Как подумаю, – продолжал он, – что в погребах у него было больше двух тысяч бутылок, из которых худшая была вдесятеро лучше вот этой, а он ни разу не сказал своему лакею: «Такой-то, возьмите корзинку с вином и снесите моему другу Гамену». Да, конечно, ему больше нравилось, чтобы вино выдули его гвардейцы, швейцарцы да солдаты фландрского полка – и так оно и вышло!

– Чего вы хотите! – отозвался незнакомец, понемногу отхлебывая из стакана. – Короли вообще неблагодарны. Но тсс! Мы тут не одни.

В самом деле, тем временем в кабачок вошли трое – два простолюдина и рыночная торговка; они уселись за такой же столик, как тот, за которым незнакомец вместе с мастером Гаменом приканчивали вторую бутылку.

Слесарь перевел на них взгляд и стал рассматривать этих людей так внимательно, что незнакомец улыбнулся.

И впрямь, трое новоприбывших казались достойны некоторого внимания.

Первый из мужчин весь словно состоял из одного торса, второй был сплошные ноги. Что до женщины, то понять, что она собой представляет, было и вовсе не легко.

Человек, состоявший из одного торса, был почти карлик: росту в нем было не больше пяти футов; быть может, он выглядел еще на дюйм-другой короче из-за кривизны ног, колени которых соприкасались, когда он стоял, хотя ступни были расставлены. Черты его лица не столько смягчали это уродство, сколько усугубляли его: бесцветные сальные волосы словно прилипли к вдавленному лбу; неровные кустистые брови состояли, казалось, из сплошных клочков; глаза его почти всегда казались стеклянными; мутные, безжизненные, как у жабы, они лишь в минуты возбуждения загорались и метали пламя, как суживающиеся зрачки разъяренной гадюки; нос у него был приплюснутый, и тем сильнее выделялись торчащие скулы; довершая общее отталкивающее впечатление, в искривленном рту из-под бескровных губ выглядывали редкие, порченые и черные зубы.

Казалось, в жилах у этого человека течет не кровь, а желчь.

В противоположность первому, кривоногому коротышке, второй человек напоминал цаплю на ходулях. Его сходство с вышеупомянутой птицей усугублялось еще и тем, что он был горбат, как цапля, – голова его глубоко уходила в плечи и обращала на себя внимание только двумя глазами, похожими на два пятнышка крови, да длинным и острым, как птичий клюв, носом. Похоже было, что он, опять-таки наподобие цапли, обладал способностью вытягивать шею, словно пружину, чтобы добраться до намеченной жертвы и клюнуть ее. Но на самом деле ничего подобного: судя по всему, такой эластичностью обладала не шея его, а только руки: усевшись, он, казалось, не пошевелился, а между тем одним пальцем дотянулся до платка, который обронил после того, как утер себе лоб, взмокший от пота и дождя.

Третье лицо в этой компании было существо, от которого так и веяло двуличием, хотя трудно было решить, мужчина это или женщина. Ему – или ей – было на вид от тридцати до тридцати четырех лет; на нем был кокетливый наряд рыбной торговки, золотые цепочки и сережки, чепец, кружевной платочек; черты лица этого создания, насколько можно было разглядеть сквозь слой белил и румян, усеянный множеством мушек разной формы, были слегка расплывчаты, как бывает у отпрысков вырождающихся племен. При виде этого существа, своим обликом сразу вызывавшего сомнения, которые мы сейчас выразили, всем и каждому начинало хотеться, чтобы оно разверзло уста и произнесло несколько слов: звук его голоса мог придать характеру этой подозрительной личности хоть сколько-нибудь определенности. Но ничуть не бывало: голос ее, сопрано, способен был разве что посеять в любопытствующем наблюдателе еще бо́льшие сомнения; уху открывалось не больше, чем глазу, слух ничем не помогал зрению.

Чулки и башмаки обоих мужчин, а также башмаки женщины свидетельствовали, что вся троица долго брела по дороге.

– Странное дело! – заметил Гамен. – Сдается мне, я знаю эту женщину.

– А хоть бы и так; если эти трое собрались вместе, любезный господин Гамен, – возразил незнакомец, берясь за ружье и натягивая шапку поглубже на уши, – значит у них какие-то дела, а если у них дела, значит надо оставить их в покое.

– Так вы их знаете? – осведомился Гамен.

– Да, в лицо, – отвечал незнакомец. – А вы?

– А я ручаюсь, что женщину где-то видел.

– Вероятно, при дворе? – предположил незнакомец.

– Рыбную торговку? Еще чего!

– С недавних пор там можно повстречать и рыбных торговок.

– Раз вы их знаете, скажите мне, кто эти двое мужчин, тогда я наверняка припомню и женщину.

– Кто эти двое мужчин?

– Да.

– Кого из них назвать вам первым?

– Кривоногого.

– Жан Поль Марат.

– Да ну?

– Что вас еще интересует?

– Кто такой этот горбун?

– Проспер Веррьер.

– Да ну!

– Ну что же, это наводит вас на след рыбной торговки?

– Ей-богу, нет.

– Подумайте.

– Провалиться мне на этом месте.

– Ну, кто же эта торговка?

– Погодите… Хотя нет, или это… Нет, нет.

– Отчего же?

– Но… Этого не может быть!

– Да, на первый взгляд этого не может быть.

– Неужели…

– Ну, вижу, вы никогда не назовете этого имени и придется мне самому его произнести: рыбная торговка – это герцог д’Эгюийон.

При звуке этого имени рыбная торговка вздрогнула, и вся троица обернулась.

Они сделали такое движение, словно собирались встать, как встают перед начальником, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение.

Но незнакомец поднес палец к губам и прошел мимо.

Гамен последовал за ним: ему казалось, что он спит и видит сон.

В дверях его толкнул какой-то человек, который убегал от преследователей, вопивших:

– Парикмахер королевы! Парикмахер королевы!

Двое из этих бежавших и вопивших людей держали в руках пики с насаженными на них окровавленными головами.

То были головы двух несчастных гвардейцев, Варикура и Дезютта; их отсекли от тела с помощью предмета, называемого «длинный Никола», и насадили на пики.

Эти головы, как мы уже сказали, находились во власти толпы людей, гнавшихся за беднягой, который налетел на Гамена.

– Да это же господин Леонар! – воскликнул Гамен.

– Тише, не называйте меня по имени! – воскликнул парикмахер, вбежав в кабачок.

– Что же нужно от него этим людям? – спросил слесарь у незнакомца.

– Кто их знает? – отвечал тот. – Может быть, они хотят, чтобы он завил волосы на головах этих бедняг. Что только не приходит людям на ум во время революции!

И он смешался с толпой, считая, очевидно, что вытянул из Гамена все, что ему было нужно, и не препятствуя ему более возвратиться к себе в мастерскую в Версале, как тот и собирался.

Глава III

Калиостро

Незнакомцу нетрудно было затеряться в толпе: она была весьма многочисленна.

То был авангард кортежа, сопровождавшего короля, королеву и дофина.

Как сказал король, они выехали из Версаля около часу дня.

Королева, дофин, ее королевское высочество[13], граф Прованский, Мадам Елизавета[14] и Андреа[15] ехали в карете короля.

Члены Национального собрания, заявившие, что не расстанутся с королем, получили сто экипажей.

Граф де Шарни и Бийо остались в Версале, чтобы отдать последний долг барону Жоржу де Шарни, убитому, как мы уже рассказали, в ужасную ночь с пятого на шестое октября, и не позволили совершить надругательство над его телом, как надругались над гвардейцами Варикуром и Дезюттом.

Вышеупомянутый авангард вышел из Версаля двумя часами ранее короля и теперь опережал его примерно на четверть часа; он, можно сказать, сплотился вокруг двух голов на пиках, которые служили ему знаменем.

Когда головы остановились у кабачка близ Севрского моста, одновременно с ними остановился и весь авангард.

Он состоял из жалких оборванцев, половина которых была пьяна, – то была пена, появляющаяся на поверхности во время любого стихийного бедствия, будь то наводнение или извержение вулкана.

Внезапно в этой толпе началась отчаянная суматоха. Люди завидели штыки национальной гвардии и белого коня Лафайета, ехавшего прямо перед экипажем короля.

Лафайет обожал скопления народа: он воистину царил среди парижан, видевших в нем идола.

Но черни он не любил.

В Париже, как в Риме, были свой плебс и своя чернь.

Более всего Лафайет не любил расправ, чинимых чернью. Как мы видели, он сделал все, что мог, чтобы спасти Флесселя, Фулона и Бертье де Совиньи.

Поэтому авангард принял меры предосторожности, желая спрятать от него свои трофеи, но в то же время не желая расставаться с этими кровавыми символами своей победы.

Но казалось, обретя подкрепление в виде триумвирата, который им посчастливилось встретить в кабачке, знаменосцы нашли способ ускользнуть от Лафайета: они отказались следовать за своими товарищами и решили, что, коль скоро его величество не желает расставаться со своими верными гвардейцами, они дождутся его величества и примкнут к его свите.

Между тем авангард, передохнув, с новыми силами пустился в путь.

Толпа, которая текла по большой дороге из Версаля в Париж, подобная разлившемуся после грозы потоку, в своих черных мутных волнах влачащему обитателей дворца, попавшегося ему на пути и сметенного его яростным напором, – эта толпа по обе стороны дороги вихрилась водоворотами, состоявшими из жителей окрестных деревень, которые прибегали поглазеть, что же такое происходит. Некоторые из любопытных – правда, немногие – вливались в толпу, сопровождавшую короля, и крики их и вопли смешивались с общими криками и воплями; но большинство молча и недвижно стояло по обочинам.

Решимся ли мы утверждать, что все эти люди сочувствовали королю и королеве? Нет, потому что, за исключением аристократии, весь народ, в том числе буржуазия, в большей или в меньшей степени страдал от ужасного голода, распространившегося по Франции. Поэтому люди если уж не оскорбляли короля, королеву и дофина, то просто молчали, а молчание толпы, быть может, еще хуже, чем ее ярость.

Зато эта толпа во всю мощь легких кричала: «Да здравствует Лафайет!» – причем тот время от времени левой рукой снимал шляпу, а правой, в которой держал шпагу, салютовал толпе – и «Да здравствует Мирабо!» – а Мирабо время от времени высовывался из кареты, куда втиснулся шестым, и набирал в легкие свежий воздух, которого не хватало его широкой груди.

Таким образом, несчастный Людовик XVI, которого встречали молчанием, слышал, как впереди него рукоплещут популярности, которую он утратил, и гению, которого он никогда не имел.