50 оттенков чёрного

После еды Петровича потянуло в сон. Он закрылся в номере, вытащил кота, дал ему честно утащенный ролл и со спокойной совестью задрых.

На второй день, как белый человек, надев любимые дедовские труселя с фотографией Будённого на интересном месте, Петрович решил выползти к бассейну и посорить деньгами. Всё-таки отдых такой раз в жизни выпадает.

Кот неотступно следовал за ним. Обслуга отеля и проживающие в нём умилялись зверушке, правда, гладить не рисковали — то ли потому, что Карма незаметно показывал лапу с когтями по пять сантиметров каждый, то ли потому, что котик по пути доедал несчастного дикобраза. Но, рассчитывая на чаевые, обслуга указывала на фото Семёна Михайловича и, умильно щурясь, говорила:

— Кися, какая холосая кися! — что немного вывело Петровича из состояния душевного равновесия.

У бассейна Петрович занял сразу два шезлонга: в один уселся сам, во второй сунул тушку кота и подозвал местного гарсона, занимавшегося раздачей алкоголя.

— Да, господин?

— Принеси-ка мне самый дорогой коктейль, — потребовал Петрович, неумело щёлкнув пальцами.

Гарсон вздохнул, но промолчал, так как помнил, что могут эти русские, которые всегда почему-то начинают с коктейлей, а заканчивают злой сивушной брагой и нанесением побоев персоналу.

Через несколько минут на столик рядом с Петровичем опустился стакан, в котором на дне плескалась жидкость цвета янтаря, два зонтика, маленькая засушенная оливка, сморщенная луковка и прочая фигня, которую, по мнению Петровича, специально не вытащили на кухне.

Зло прищурившись, он посмотрел на гарсона, подумав, что тот наверняка ещё туда и плюнул, поскольку видок у пацана был слишком елейный. Ничего не сказав, Петрович закрыл глаза и начал морально готовиться к поглощению напитка.

Тут по его ногам что-то пробежало. Открыв глаза, он увидел бегущего невысокого человечка с предметом в руках, ужасно походившим на трёхлинейку. Вздохнув, Петрович посмотрел на кота — тот доел дикобраза и теперь лежал на спинке, подставив тайскому солнышку своё пузико.

Вдруг шезлонг Петровича опасно накренился, и тот обернулся — уже второй человечек с винтовкой бегал кругами вокруг бассейна и что-то яростно кричал. Местный гарсон сбледнул с лица и лопотал в ответ.

— Чё происходит? — вопросил Петрович.

— Ничо, ничо, — промямлил гарсон.

И тут возник из ниоткуда давешний проводник.

— Пиотровисч, плохо мала-мала, революсия. Надо бежать, мала-мала.

— Что?! — взрычал мужчина. — Никуда я не пойду. Какого хрена?!

Проводник съёжился до размера морской свинки.

— Пиотровисч, рюсский ты, поверь — мала-мала революсия, плехо будет, да.

— Я никуда не пойду, едрить вас в качель. Дайте пролетарию отдохнуть, революционеры хреновы. Идите в жопу.

И, расправив на шезлонге своего Будённого, приготовился вкусить коктейль. Но сделать ему этого не удалось — пробегавший очередной коротышка задел столик, и бокал, упав на каменные плиты, разбился…

Неожиданно наступила тишина.

— Да что ж ты творишь, хрен с горы? — заорал Петрович.

Следующий пробегавший коротышка молчаливо зыркнул на него и ловко выдернул шезлонг из-под кота. Тот приземлился жопкой на плиту и одурело замер — ранее никто себе такого не позволял, ну разве что только суицидники.

— Какого хрена?! — вежливо поинтересовался Петрович. Всё-таки он был из породы вежливых людей. — Тебе что — шкурка не дорога?!

— Пиотровисч, — испуганно заверещал проводник, — не нада!! Это революсия, они делать революсия, кидать короля и надо тебе в отеля, бистро, бистро!!

— Ну тут уже всё, — констатировал Петрович, чувствуя, как кровавая пелена застилает его глаза.

С криком:

— За рабочий Таиланд, за Пхумипона* нашего Адульядетушку!!! — он выхватил у коротышки винтовку, звезданул его по голове, а затем ураганом пронёсся по площадке с бассейном, оставляя за собой поверженных тайских революционеров.

Те слабо подёргивали конечностями, пытаясь достать застрявшие в интересных местах зонтики для коктейлей, но усилия были тщетны.

Злой Петрович, которому звиздец как испоганили отдых, понёсся дальше, наводняя пригород Бангкока ужасом и трепетом.

С криками:

— За Адульядетушку! — Петрович очутился на главной площади города, где принялся раздавать люлей направо и налево.

В Карму же словно вселился сам дьявол, и он вихрем носился по площади, вселяя страх в сердца людей.

Сторонники короля, заражённые энтузиазмом странного русского, наконец-то вышли из ступора, и через несколько часов всё было кончено.

Подобрав своего зверика и посадив его на плечо, освещаемый закатными лучами солнца, Петрович, уставший, но довольный, шёл в сторону своего отеля. По пути он то и дело останавливался, прислушиваясь к звукам утихающего боя, гладил кота по голове и угощал его ворованными из отеля спринг-роллами…

*Пхумипон Адульядет (Рама IX) — король Таиланда, правивший с 1946 по 2016 год. (Примеч. автора.)

Оттенок десятый - цвет нации

У Петровича было несколько любимых праздников — день рождения, день студента, 9 Мая и Новый год. В эти дни он покупал себе бутылку огненной воды ценой в восемьсот рублей и предавался воспоминаниям.

Вот ему одиннадцать лет. Его отец служит в военной части на должности замполита.

В тот жаркий не по-весеннему день отцу подарили двадцатичетырёхтомник сочинений Владимира Ильича Ленина. Довольный капитан тащит сие домой, где жена устраивает небольшой попил мозгов:

— Вот! Дома жрать нечего, а он книжки таскаит!

— Цыть, чудовище моё! Это не просто книжки, а собрание сочинений великого Ленина!

— Ага, а дитё кормить ты Лениным будешь?

От такой крамолы замполит сначала побелел, потом покраснел, затем позеленел. Эту гамму с интересом наблюдал юный Ваня.

— Папа, папа, а зачем тебе эти книжки?

— Сынок, — отец ласково погладил его по голове, — запомни: партия и Ленин — едины.

К чему это было сказано, Ваня так и не понял.

Спустя пару недель Ванин отец оттащил сборник высказываний Ленина в гараж да и благополучно забыл об этом.

Весна выдалась жаркой на события — приёмы в ВЛКСМ, в партию, в пионеры. А в Ванином классе объявили сбор вторсырья.

— Итак, дети, — медленно расхаживала среди рядов классная руководительница, высокая, статная брюнетка, она то и дело поправляла очки: — Те, кто сдаст больше всего макулатуры или металлолома, будет премирован, а именно — получит годовую подписку на журнал «Мурзилка».

— Ура!!! — зашумел класс, а Ванечка уже прикидывал, что он может сдать.

Прошло две недели, до конца соревнования оставалось совсем немного. Ваня и отличник класса Женя шли практически ноздря в ноздрю. Воскресным вечером отец позвал сына с собой в гараж, и они вместе устроили профилактический осмотр «Ласточки» — так ласково замполит называл свой жигулёнок. Когда они почти закончили, Ванин взгляд упал на книжки дедушки Ленина, и у него родилась идея…

Ранним понедельничьим утром Ваня, пыхтя от натуги, тащил в пункт сбора макулатуры двадцать четыре тома сочинений Ленина. Он чувствовал, что именно это поможет выиграть соревнование по сбору вторсырья. Эти последние пять кило должны были помочь Ване победить.

— И первое место, с отрывом в два с половиной килограмма, занимает… занимает… Ваня!

В классе повисла тишина на несколько секунд. Ваня не верил своему счастью и уже представлял, как держит в руках вожделенный номер «Мурзилки». Вдруг в класс вошёл директор школы и шепнул что-то на ушко учительнице. Ученики с любопытством пронаблюдали радужный спектр на лице учительницы. Та задержала взгляд на Ване и, как ошпаренная, выскочила в коридор.

Через час Ваню забрал молчаливый и очень хмурый отец. Не сказав ни слова, он взял сына за руку и вывел на улицу.

— Сыночка, — нарушил молчание Пётр, — а вот скажи мне: кто надоумил тебя принести в макулатуру, — тут отец прищурил глаз, — собрание сочинений Ленина?

— Пап, но тогда бы я не выиграл!

— Сыночка, солнце моё, ты променял письма великого человека, — отец замолчал, и Ваня нутром почувствовал приближение папиного кожаного ремня к своей заднице, — на подписку на какую-то херню?

— Что, папа? — раньше Ваня таких слов не слышал.

— Ты слышал, сынок. Ещё раз: кто — надоумил — тебя — сдать ПИСЬМА ЛЕНИНА?!

— Никто, папа. Я сам. — Ваня пожал плечами. — Они всё равно лежали в твоём гараже.

Отец схватился за сердце:

— Об этом ты тоже рассказал?

— Что ты, пап! — горячо зашептал мальчик, прижимаясь к отцу. — Ни в коем случае! Лежали себе и лежали. Их уже мыши погрызли… Да и грязные они…

Отец посмотрел на продолжателя рода и неожиданно взъерошил тому волосы:

— Эх, сынок, знал бы ты…

Дома, в растрёпанных чувствах, их встретила мать. Налив своим мужикам суп, она молча нарезала хлеб и ушла в залу.

Только спустя много лет Ваня узнал, что тогда какая-то скотина настучала на его отца в партком за якобы небрежное отношение к коммунистическим ценностям.

С тех пор Петрович и запил.

Махнув ещё рюмку, Петрович рассеянно погладил кота, который с непонятными целями пристраивался к его ноге:

— Эх, Кармыч, жизнь — это пипец какая сложная штука. Нам ей ещё учиться, учиться и ещё раз учиться…

Оттенок одиннадцатый — цвет долговых обязательств

Ранней весной любил Петрович выйти на улицу в свободное от работы время, и попредаваться мыслям своим всяческим. Вот и в тот день, Петрович сидел на лавочке у парадной, почесывал Карму, пока тот подставлял пузико и жопку теплым лучам, и думал о своей нелегкой судьбинушке. Вдруг кто-то вытащил его в мерзотный реальный мир обратно.

— Петрович, — ощерился в улыбке местный бомж Валера, — вот сидишь ты и в ус не дуешь, а тут… Тут! — вместо дальнейших слов Валера протянул Петровичу бутылку с жидкостью золотистого цвета.

— Что это? — подозрительно спросил тот.

— Это, Петрович, это… Живительная влага, нектар, божественная амброзия, чувак!

— А поконкретней?

— Текила, брат! — Петрович подивился словарному запасу данного индивидуума, но бутылку взял, и сделав небольшой глоток, понял, что ему очень этой живительной влаги хочется. Как назло, зарплата должна была прийти через три дня, влага к себе манила, и тогда Петрович совершил необдуманный шаг…

В соседнем дворе располагалась небольшая ростовщическая конторка подвального типа под названием «Бабки на халяву». Процент, конечно, был очень грабительский, но те, кто брали там в долг, деньги возвращали быстро, ибо ходили слухи, что подрабатывали там мастера паяльника и утюга с большой дороги.

Вздохнув, Петрович перекрестился (хотя в бога не верил) и спустился к кровопийцам, а через пять минут вышел с суммой, достаточной, чтобы прикупить пару-тройку бутылок вожделенной текилы.

Дома он залез в интернет и прочитал, как ее правильно пить.

— Лайм, соль, да идите вы в жопу, — с чувством сказал Петрович, почесывая кота, — мне и так неплохо будет. — Текила на удивление пошла хорошо, гадостного послевкусия она не оставила, и Петрович с чувством выполненного долга, ровно через три дня погасил свой кредит.

Прошла неделя, и неожиданно на мобильник нашего героя начали приходить странные сообщения — то кто-то грозился вытатуировать на нем с помощью паяльника всю карту мира, то обещались научить Петровича плавать в Мариинской впадине, ну, и прочая лабуда.

Спустя еще пару дней, в дверь Петровича позвонили. Он посмотрел в глазок — там никого не было. Прихватив свой любимый туристический топорик, оставшийся еще от папеньки, он вышел на лестницу, и так и ахнул — вся парадная была расписана гневными, совершенно отвратительными словесами вроде: «Петрович — вор! Петрович — верни деньги, а то твои работодатели познакомятся с твоим исполнительным листом!»

— Ай-я-я-яй, — посокрушался Петрович, и, вернувшись в квартиру, убрал топорик с глаз долой.

Что-то не давало ему покоя, он вытащил папочку, в которой хранил все документы и справки, полученные им в жизни, и проверил платежную квитанцию, из которой следовало, что долг им перед конторой «Бабки на халяву» закрыт полностью. Убрав папочку на место, Петрович вздохнул с облегчением, однако, угрозы не прекратились, а даже удвоились.

На следующий день, выходя на работу, он с отвращением увидел надпись на стене рядом с дверью своей квартиры (сделанную, судя по запаху — фекалиями) следующего содержания: «Вор! Верни долг!» и Петрович не выдержал.

Позвонив Аннушке, и отпросившись у нее на денек, Петрович вытащил из шкафчика топорик, и отправился в ту самую контору.

За столом сидела та же самая девчушка, что выдавала ему деньги и квитанцию о списании долга. Мужчина присел на стул:

— Привет, миленькая, — кашлянул он.

— Да?

— Деточка, а проверь-ка пожалуйста, закрыл ли я долг. А то ведь старенький я, памяти нет, — и Петрович протянул ей свой паспорт. Девчушка потыкала в клавиатуру наманикюренным пальцем и сказала:

— Да, Иван Петрович, кредит Вы погасили. Можете быть спокойны.

— Дочушка, а напечатай мне справочку об этом, пожалуйста, — что сотрудница и сделала.

Дома Петрович спрятал справочку, и принялся думать, что же ему делать. Внезапно Карма выгнулся дугой и яростно зашипел на дверь. Выхватив из чемоданчика топорик, мужчина вышел на лестницу, там, двое плечистых уродов портили свежезакрашенную стену нехорошими надписями.

— Мужики, — прищурился Петрович, — а что это вы делает?

— Пшел вон, дед, — рявкнул на него чувак постарше, второй продолжал уродовать стену.

— Ребятки, а может, не стоит? Себе же дороже получится, — попытался он их усовестить.

— Дедок, шел бы ты туда, куда Макар телят не гонял. — Второй пачкун отвлекся от раскраски стены и посмотрел на дедушку.

— Из какой квартиры будешь, дедуля?

— А вот из этой, — бесхитростно показал Петрович. Мужчины переглянулись, и вместе с хозяином, проникли в квартиру, втащив его под руки.

— Так, так, так, старый козел, значит, должки отдавать не любим? А денежки брать любим, — протянул один из напавших. Петрович покачал головой:

— Ребятки, вы что-то путаете, я у вас ничего не брал. И вообще — первый раз вас вижу.

— Да что ты говоришь, наглая ты должницкая морда! — Накручивали себя парни, упиваясь своим чувством безнаказанности. Первый нарочито поиграл мускулами:

— А ты знаешь, ЧТО я могу сделать? Возьмем к примеру, твою милую кисаньку, — парень наклонился к животному и положил руку на его теплый бочок, Карма в недоумении приоткрыл один глаз и приподнял бровь. Парень продолжил:

— Сниму с него шкурку, задублю и подарю своей жене в виде муфточки, — кот открыл второй глаз, а наглая рука начесывала уже его шею, — а из лапок, дедуля, сделаю амулеты, и продам. Ну а хвост оставлю себе в качестве трофея, — в подтверждение своих слов парнишка легонько сжал вышеназванную часть тела кота в кулаке. Кот заорал так, как не орал при лишении своих причиндалов, и кинулся на обидчика, вцепившись ему когтями всех четырех лап чуть пониже ключиц, а затем медленно съехал по телу парня, старательно прочерчивая борозды когтями. Напавший на кота заорал еще громче и неожиданно заплакал от боли. Второй мужчина стоял столбом, не обращая внимания на действия должника, а зря — тот вытащил из чемоданчика сантехнический тросик и неторопливо его разматывал. Увидев жуткие раны на теле своего напарника, амбал бросился бежать, но не тут-то было — ловко брошенный трос оплел его ноги и мужчина с размаху приложился головой об пол.

— А теперь, внучата, внятно объясняем, кто вы и что вы у меня делаете?

— «Бабкинахаляву.ком» — простонал первый, скорчиваясь от дикой боли в порезах.

— Аааа, ребятушки. Так что же вы сразу не сказали — у меня и справочка есть, что долгов-то у меня и нету, — Петрович вынес свою заветную папку и сунул бумажку под нос раненого. Тот сквозь слезы рассмотрел все реквизиты, и понял, что они очень сильно ошиблись.

— Простите нас, Иван Петрович, — распустил сопли первый.

— Нет уж, ребятушки. Свои ошибки надо смывать…

К ужасу своему раненый почувствовал, что в паховой области ему становится тепло, и он понял, что намочил штаны.

— Ай-я-яй, дружочек, такой большой, а в штанишки писаешь? Карма, посторожи-ка второго, пока мы с внучком решаем проблемки небольшие.

Петрович щедро залил раны пострадавшего перекисью водорода, от чего мальчик стонал и плакал, затем перевязал, и всучил ему емкость с краской.

— А теперь, внучек, ползи-ка на лестницу, и закрашивай ваше художество.

— А если..? — заикнулся тот.

— Кота спущу, — пообещал Петрович, и коллектор понял, что так и будет.

Спустя полчаса стены парадной сверкали новой краской, коллекторы, поддерживая друг друга под локоток, медленно уползали от парадной Петровича, а тот наблюдал за ними в окно и медленно поглаживал кота, приговаривая:

— Долг, конечно, платежом красен, а испоганенная парадная — коллекторами. — Кот подставлял свою голову под руку любимого хозяина и утвердительно урчал.

Оттенок двенадцатый — цвет куриного бульона

Ранним утром Петрович проснулся, как всегда, вроде бы, по будильнику, но будильник не работал, и он проснулся с ненавистью к этой механической штуковине. Он помнил, что ещё год назад будильник был поставлен на восемь утра, а сегодня эта фигня его подвела и промолчала, проигнорировав позыв Петровича к работе — на многострадальном будильнике стрелки показывали полдень.

Наш любимый сантехник потянулся и почувствовал ломоту в каждой клеточке своего тельца, не то чтобы тщедушного, но и на Халка Хогана он сегодня тоже не тянул.

Гулко покашляв и оставив мокроту на подушке, Петрович многозначительно протянул сиплым басом:

— Сегодня ваши унитазы останутся без моего присутствия.

Повернувшись на другой бок, он радостно захрапел.

Анна Сергеевна, как обычно, с шести утра профилактически обзванивала своих, не всегда уж и трезвых, подчинённых. Напротив Петровича в её журнале уже давно стоял прочерк: она знала, что эта старая общипанная сова может появиться в любой момент и спасти весь участок, причём как он это делал — Аннушка не знала.

Позвонив ему всего лишь около ста пятидесяти раз, Аннушка поняла, что настаивать не стоит, и бросила эту дурную затею, пытаясь вызвать сантехников менее ответственных, но более трезвых. Кое-как заткнув дыры, Аннушка решила выпить чаю, но что-то свербило в её огромной душе. Обычно после ста звонков её главный сантехник всегда поднимал трубку своего допотопного телефона, даже будучи в подпитии и не могущий связать пары слов. И тут в душе бригадира что-то шелохнулось. Яркое воображение неудовлетворённой дамы нарисовало ей картину Петровича, прикованного к стене «хрущёвки», и печень его клевала размалёванная под орла тощенькая бабень.

Словно почувствовав физическую боль, сердце Аннушки готово было выпрыгнуть из её мощных грудей, и руководительница поняла, что подчинённого пора выручать.

«А вдруг он помер? — думала Анна. — Или, что ещё хуже — халтурит на соседнем участке? Такой измены я точно не прощу!»

И с этими мыслями полуторацентнерная руководительница ЖЭКа вздохнула, от чего нежно всколыхнулись все растения в округе и, на всякий случай, вернулись в состояние почек, а стол перед ней слегка вошёл в стену; Аннушка вскочила, схватила свою сумочку, в которую спокойно поместился бы «Тополь-М» и, как минимум, сам Петрович, к которому она, таки, не очень ровно дышала, и выбежала из своего кабинета, направив стопы в сторону дома Петровича.

Тем временем наш герой ворочался на своей продавленной тахте, которая помнила ещё нашествие Мамая; словно что-то почуяв, Петрович вскочил — так хреново его организму не было даже тогда, когда он выпил пару бутылок «палёнушки».

Петрович скакнул к холодильнику. Старый, добрый «ЗИЛ» никогда его ещё не подводил; резко открыв дверь, Петрович осоловевшим и больным взглядом оглядел нутро своего механического друга. На первой полке стояли «мерзавчики», перемежаясь с бутылками настойки боярышника; зная, что на данный момент это не лекарство, Петрович поднял взгляд немного выше — там стояли бутылки с рассолом, кои были закатаны им же этим летом, но и этот натюрморт не заставил пошевелиться ни единую мышцу в его организме. Подняв взгляд ещё немного выше и увидев в морозилке синюю, скорее всего павшую своей смертью курицу, мозг Петровича стал отчаянно дёргать за все нервные окончания, требуя сварить из неё бульон. В этот момент дверь квартиры несчастного сантехника слетела с петель и проём заполнило странно-любимое очертание.

Быстро пересекая коридор и сграбастав мощной лапищей, Аннушка ощупывала своего незаменимого работника даже в тех местах, которые к работе имели мало отношения…

Пискнув от возмущения, Петрович отрубился, но, придя в себя, наш герой увидел себя лежащим на своей тахте, а рядом стояла его работодательница, в латаном и застиранном сарафане, который валялся у Петровича на антресолях не один десяток лет; она держала в руках кастрюльку, от которой поднимался непередаваемый запах, от чего у Петровича защипало в носу, и слёзные протоки почему-то заработали.

— Аннушка, — залепетал Петрович, — я это… Захворал, по-моему.

Дальше язык отказался работать, и в качестве компенсации Петрович бешено завращал глазами.

— Вижу, милый, вижу, дорогой мой, — прошептала фигура в сарафане и, дабы найти общий язык с собеседником, также попыталась вращать глазами, при этом вливая в нашего героя парящий бульон.

— Ванечка, Ванюша, — шептала Аннушка (или это казалось Петровичу), пытаясь приладить воронку ко рту болящего и вливая по капле животворящий бульон, глядя плотоядно на съёживающееся тельце.

— Кушай, наша радость, кушай, наше солнышко, — лепетала умиляющаяся Аннушка, вынимающая кости из кастрюльки, которые могли попасть в воронку, и перемалывающая их во все свои зубные ряды, как у акулы (по крайней мере, так казалось Петровичу). Убедившись, что подчинённый съел весь бульон, Аннушка заботливо подоткнула под тушку одеялко, не забыв завязать его сзади на узелок. Глядя с любовью на своего работника и чувствуя что-то большее, чем отношение работодатель — работник (возможно, что-то близкое к материнскому инстинкту), Аннушка, пуская скупую слезу, ткнула бедолагу кулаком, пролепетав:

— Отлежись недельку, роднуля, я же вижу, как ты горишь.

На этих словах она замечталась о чём-то своём девичьем и попыталась снять старый сарафан, но быстро поймав себя в руки, уже строго сказала:

— Через неделю мы ждём тебя на объекте!

Несчастный Петрович, еле раскрыв рот, спросил:

— На каком?

На что Аннушка ответила:

— На Перестройки, 15, квартира 70…

— Это же ваш адрес, Анна Сергеевна, — с трудом пролепетал испуганный Петрович.

Поправив кокошник, одёрнув сарафан, втянув слёзы взад, Аннушка сквозь зубы проговорила:

— Есть информация, что будет засор… — Хмыкнула и убежала.

С воронкой во рту, кастрюлькой на голове и мятыми чувствами Петрович лежал на своей видавшей виды тахтушке; своим куцым мозгом он пытался понять, что произошло, не обращая внимания на соседских мальчишек, что забегали в пробитую дверь и тыкали в Петровича палочками, тупо хихикая; у него не было сил поменять горшок своему плешивому Карме; бедолага лежал и думал о том, как же здорово, что есть женщины, которые двери снесут, и бульон сварят, и запугают так, что через неделю захочется пойти на работу…

Оттенок тринадцатый — цвет жука-коробейника

Любимыми праздниками Петровича были Новый год и День студента. В Новый год он любил вспоминать, как докатился до жизни такой, а в День студента Петрович обычно вспоминал своё обучение. Вот и в этом году праздник не обошёлся без воспоминаний…

Год 197…

Молодой, ещё с шевелюрой, Петрович с восторгом осматривал своё новое жилище. Ему, взращённому в коммуналке пять на два метра, комнатушка в целых пятнадцать метров на пятерых казалась раем, и у него даже была своя тумбочка, в которой он мог хранить свой клястер с редкими жуками СССР, половина из которых уже вымерла, а следовательно, имела и историческую ценность.

Как жалко, что на тот момент салабон Петрович не задумывался о том, что свою редкую коллекцию он может в дальнейшем «загнать» за бешеные бабки какому-нибудь фонду Сороса, что помогло бы им лишний раз утвердиться в мыслях о геноциде советского человека в отношении редких видов.

Наш герой поставил институт в сложное положение (об этом в дальнейшем он, конечно, узнал — от ректора за бутылкой домашней наливки); ради пытливого студента был создан целый факультет по изучению жизни и миграции столь редкого и столь нужного советскому обществу жука-коробейника.

Юный Ваня первым осмелился вытащить этот вопрос на повестку дня равнодушных граждан. Этот маленький, тщедушный, убогий жучок был известен тем, что только он, единственный, никоим образом не создавал проблем для советского сельского хозяйства. Петрович, будучи идейным комсомольцем, посчитал, что заслуги несчастного жучка умаляются перед обществом.