50 оттенков чёрного

Пышущая здоровьем ведущая радостно щебетала:

— И вот в очередной раз праздник Рождества обошёл всю землю и остановился в нашем городе. Сегодня наш патриарх будет проводить службу в крупнейшем соборе города.

Петрович поморщился — не любил он этих напыщенных товарищей, каждый второй из которых когда-то служил в КГБ. А с КГБ у Петровича были свои, не особо идеальные отношения.

— В городе Бурге начальник местного ТСЖ решил поздравить жителей своего микрорайона и нарядил в шубы Деда Мороза и Снегурочки работников ТСЖ, как то: сантехников, плотников и дворников. Эта милая затея пришлась по душе жителям, и каждый из них получил не одно приглашение.

Петрович снова поморщился — из какого закутка выкопали эту даму, которая двух слов связать не может?

А так как ему никто ничего не говорил, Петрович решил проявить инициативу, забыв старую русскую пословицу, что инициатива бывает наказуема. Унеся чашку на кухню, Петрович ломанулся на балкон, заставленный коробками, коробчульками и коробчонками с разным хламом. Попискивая от натуги, он вытащил самую огромную коробку и поставил её в центре комнаты.

— Ай, Аннушка, ай, коза сибирская, — возмущался Петрович, — хоть бы предупредила, что ли! — пыхтел он, вытаскивая из коробки старый дедов халат, в котором тот гонял басмачей по Киргизии, а потом, сидя на завалинке и очищая саблю от крови, любил смотреть на звёзды, покуривая трубку. Потом кто-то пришил на халат звёзды, и стал этот семейный артефакт шубой Деда Мороза.

Из той же коробки был вытащен засаленный пучок пакли, который при ближайшем рассмотрении оказался предметом, похожим на накладную бороду. Была эта борода жидковата, но веселящееся гнездо моли в ней создавало адски праздничное настроение.

Петрович повздыхал, примерил халат, который оказался ему великоват размера на четыре, и бороду, чьи тесёмки он с трудом завязал на голове, потому что они всё время норовили соскользнуть с лысинки. Натянув на голову старый (опять же дедов) заячий треух (в котором дед любил спать холодными зимними вечерами, а мытьё головы у него приравнивалось к бесовским занятиям), Петрович посмотрел на себя в зеркало и остался доволен.

Затем подхватил свой чемоданчик и отправился по вызовам, которые накануне выдала ему Аннушка.

Первым в списке стоял бывший «новый русский» по фамилии Лепикян с семейством. Семейку эту Петрович тихо ненавидел из-за двух обстоятельств: жены-Лепикянши, которая как-то угостила его пирогом собственноручного изготовления, съев который бедняга чуть не отдал концы (хорошо, что в наше время «Скорая» иногда приезжает быстро), и персидского кота, который платил Петровичу взаимностью и старался его всегда пометить. Поэтому в этой квартире Петрович делал всё сразу и на века.

Лепикян открыл дверь даже не спрашивая, кто там, и Петрович не преминул его подколоть:

— А если бы это были бандиты?

Увидев Петровича, Лепикян как-то побледнел и погрустнел лицом, потом принюхался и незаметно сдвинулся на пару метров правее, пропуская сантехника в квартиру. Из глубины сатанинского приюта, утробно рыча, нёсся кот, но, завидев новый облик Петровича, перс затормозил всеми четырьмя лапами и головой.

Петрович злобно зыркнул на кота и потряс головой — от этого борода его отвалилась и упала на кота.

На глазах семейства Лепикян бедный перс превращался в сфинкса: шерсть его пожиралась столетней молью со скоростью пираньи.

— Упс, вам бы котика к врачу отправить, — сказал сочувственно Петрович и отправился чинить унитаз, не забыв закатать рукава своего бушлата.

Через полчаса всё было сделано. Петрович подхватил свою бороду и отправился на следующий вызов, не обращая внимания на рыдания и завывания, доносящиеся из квартиры Лепикян.

Следующим по списку была бабуля — божий одуванчик, которая Петровича нежно обожала и старалась всегда ему поставить вкусненькую водку. Только Петрович водку эту не пил, потому что бабка слыла ведьмой и чёрт его знает, что в бутылке могло бы быть.

Позвонив в дверь, Петрович устало прислонился к стене.

— Кто там?

— Баб Тань, это Петрович.

— А ну-ка встань перед глазком, нехристь!

Петрович покорно уставился в глазок. Из квартиры донеслись всхлип и звук упавшего тела.

— Баб Таня, баб Таня, вы там живы?

— Уйди, окаянный! Не смущай меня! Изыди, сотона!!! — судя по звукам, за дверью активно плевались и крестились.

Дверь ему так и не открыли, и Петрович отправился по следующему адресу.

В кармане Петровича завибрировал мобильник. Петрович поначалу не обратил внимания, полагая, что это прыгают клопы в халате, но вибрирование настойчиво продолжалось. Петрович хлопнул себя по лбу — только вчера он купил новенький мобильник и не привык ещё к его звукам. Он вытащил сотовый и посмотрел на экран — звонила ненавистная Аннушка.

— Петрович, старый хрыч, где тебя черти носят? — оглушил мужчину бабский вопль.

— А что такое, Анна Сергеевна?

— Быстро тащи свою тушку ко мне. И постарайся это сделать действительно быстро! — рявкнула тётка и отключилась.

По пути к Аннушке Петрович решил заскочить в «Три поросенка» и принять пару капель для сугрева, ибо халат хоть и был на рыбьем меху, но тепла почему-то не давал. Первые две капли пошли на ура, а потом ещё пара, и ещё, и ещё… И так Петрович назюзился в хлам.

Смеркалось… Петрович стройным зигзагом шёл к работе. Телефон вибрировал не переставая, но сил ответить у него уже не было. Поднявшись по ступенькам, Петрович нажал кнопку звонка и не отпускал, пока за дверью не загрохотали чьи-то шаги.

— Руку убери, ирод, — ругнулась Аннушка.

Она включила свет и, громко взвизгнув, отпрыгнула от Петровича так, что среднестатистический кенгуру позеленел бы и сдох от зависти.

— Кто вы?!

— Аннушка, ну что ты орёшь, как потерпевшая после двадцать пятого изнасилования? — миролюбиво пробормотал Петрович. Ругаться ему совсем не хотелось. Рождество как-никак.

— А ну-ка присядь-ка вот сюда и расскажи, что ты натворил.

— А что случилось?

— Лепикян тут звонил, карами грозил. За то, что ты их котика испортил. Он у них призёр…

— Был, — заржал Петрович и икнул.

— Ну вот. — Женщина принесла Петровичу чашку с чаем. — И самого Лепикяна ты напугал. Как он там сказал? «Я ничего в жизни не боялся — ни когда на стрелках был, ни когда у меня бизнес отжать пытались, но вот то, что я увидел сегодня… Это меня напугало до усрачки».

— Ну и хрен с ним, с нехристью.

— А Татьяна Фёдоровна?

— Кто?

— Бабка Таня. С ней-то ты что сотворил? Бабка уже пятый час в больнице, в истерике бьётся, говорит, что Люцифер к ней приходил и завязывает она со своими штучками.

— Ну так вроде ничего такого и не натворил. Бабка Таня мне даже дверь не открыла, курица. А я по такому морозу, ик, шёл, ик, чтобы ей унитааазик починить…

В тепле Петровича разморило, и он незаметно для себя и Аннушки уснул.

И снилось ему, что он и дед, весело махая шашками, неслись по маковому полю на породистых рысаках, а весёлые моли отплясывали тарантеллу прямо перед ними…

Аннушка попробовала разбудить Петровича, но, махнув рукой, принесла одеяло, которым укрыла несчастного, и ушла в соседнюю комнату, чтобы и самой поспать…

Оттенок седьмой — цвет голубой крови

Петрович сидел перед компьютером и внимательно что-то рассматривал на мониторе. Затем откинулся на спинку кресла и вдумчиво закурил. Его мысли были заняты обдумыванием только что прочитанного, но платить триста рублей за какое-то там генеалогическое исследование он не был готов.

Потушив окурок среди зверски замученных собратьев, Петрович кхекнул и, выключив компьютер, поплёлся собираться на работу. Посмотрев в зеркало и не обнаружив там мученического венца, Петрович тяжко вздохнул ещё раз, поправил кашне, аккуратно обёрнутое вокруг шеи, и, подхватив свой любимый чемоданчик, отправился в путь на ненавистную работу.

Хотя почему ненавистную?

Был Петрович собирателем историй и образов, а уж столько образов, сколько он видел за всю свою тридцатилетнюю рабочую жизнь, пожалуй, не видел никто. И именно за это он и любил свою работу, хотя и в экскрементах копаться ему приходилось достаточно часто. Но Петрович жаловаться не собирался.

На работе, как всегда, была Аннушка, и мысли Петровича перескочили на неё. Не любил он Аннушку, хотя и сам не понимал — за что же. Вроде и премии она ему выписывала, и относилась по-человечески, а вот жеж оно. Кто разберёт тонкую душевную организацию маленького человека?

Петрович аккуратно поставил чемоданчик на свой стол и принялся в нём копаться, издавая металлический лязг.

— Петрович, а нельзя ли потише немного? Я тут мозги пытаюсь в кучу собрать, — немного раздражённо попросила Аннушка.

Мужчина страдальчески скривился:

— Эх, Аннушка, знала бы ты…

— Что? — рявкнула женщина, и Петрович понял, что она явно не в настроении.

Закрыв чемодан, мужчина присел за стол и стал наводить порядок в ящиках стола.

Аннушка подняла голову:

— Петрович!

Мужчина резко подскочил и, ударившись головой о полку над своим рабочим местом, понял, что выражение «искры из глаз» взято не с потолка. В его мозгах что-то крутанулось:

— Да какой я вам Петрович?! Меня зовут Иван Петрович! — И он с ужасом понял, что впервые за двадцать лет произнёс своё имя вслух и вроде бы даже как-то начальнице своей хамит, но остановиться уже не мог. — В конце концов, Анна Сергеевна, какого рожна вы вечно меня тыкаете носом в экскременты?! Мне просто интересно, честное слово! Мой род ведёт начало практически от Рюрика. Да, да, того самого, который власть на Руси захватил! Так что требую, а пока просто прошу — человеческого обращения! Петрович — это кличка для собаки! — разбушевался мужчина, не обращая внимания на то, что начальница его застыла соляным столпом, аки Лотова жена.

Аннушка не любила ругаться с Петровичем и даже как-то побаивалась его, особенно когда тот был пьян. А судя по его дерзкому поведению — он был в зюзю.

— Петрович… Ой, Иван Петрович, ну вообще-то ты, простите, вы сами попросили вас так называть. Видите ли, вам не нравилось ваше имя, а отчество вы вполне переваривали, — опешила женщина.

Петрович пытался остановиться, но не мог:

— И вообще, я требую увеличения зарплаты, а на сегодня я беру отгул, коих у меня, насколько я помню, накопилось прилично.

Мужчина подхватил чемодан и вылетел на улицу, хлопнув дверью.

На улице его продолжило трясти, и он решил пойти домой, чтобы прийти в себя. Вокруг щебетали птички, мяукали коты, и с удивлением Петрович обнаружил, что на улице весна. Это открытие настолько поразило его, что он остановился и пробормотал:

— Итишкина жизнь, а ведь хорошо-то как! Не просто хорошо, а прекрасно.

Тут его мысли снова обратились к генеалогическому древу, или по-простому — родословной.

— Дурак ты дурак, Петрович, — обозвал сам себя наш герой, подхватывая чемоданчик. — Ну куда ты решил лезть со своим рылом да в калашный ряд.

Он продолжил путь домой, бормоча что-то нечленораздельное себе под нос. Его взор упал на любимую забегаловку «Три поросёнка», и трудное решение было принято.

Зайдя внутрь, он заказал себе «Взрыв мозгов». Бармен с уважением посмотрел на Петровича:

— Дружище, я тебя, конечно, знаю… Но… Ты уверен?

— Конечно! — он вытащил сто рублей и положил на прилавок.

Бармен достал три бутылки и принялся смешивать адское зелье. Сначала пошла водка, затем виски и, в конце концов, — шампанское. Взяв бокал, Петрович занюхнул рукавом и выпил.

Ядерная смесь словно цунами пронеслась по организму Петровича раза четыре туда-сюда и ударила в голову, отчего мозги его прояснились, и он вспомнил, что же он наговорил Аннушке.

И тут Петровичу стало второй раз в жизни стыдно.

Первый раз его охватил стыд в далёком детстве — когда он и мама стояли в очереди к Мавзолею, мама решила отлучиться в магазин за дефицитной колбасой. Прошёл час, очередь медленно, но верно двигалась, мамы всё не было… Пошёл второй час, мама не возвращалась, и Ваня чувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он беспомощно завертел головой, и его метания заметил неприметный мужчина лет тридцати:

— Мальчик, что случилось?

— Дя… дяденька, — Ваня всё-таки начал плакать, — мама ушла за колбааааааской, а меня ос… оставила… А мне страшно без неё…

— Не плачь, мальчик. Тебя как зовут?

— Ваня. А вас?

— Дядя Вова. Держись за руку, сейчас пройдём.

Мальчик доверчиво сжал тёплую и большую ладонь дяди Вовы, и тот повёл его куда-то в сторону. Там он с кем-то переговорил, и их провели в Мавзолей через чёрный ход. Перед глазами ошеломлённого мальчика вырос постамент, на котором стоял гроб, из которого торчал нос и кусок лица. Дядя Вова поднял мальчика повыше, и тот увидел Владимира Ильича — он был сух, сморщен и желтоват.

С тех пор Петрович и запил.

Через пару минут они вышли на улицу, и Ваня увидел маму, которая металась туда-сюда.

— Твоя мама? — спросил дядя Вова.

— Да. Мама! Мамочка! Мамуля! — кинулся к ней Ваня.

— Сынок, я тебя уже потеряла! А вы кто?

Мужчина показал красную книжицу, и мама Вани как-то уменьшилась в размерах, хотя была дамой габаритной.

— П-п-простите, не ожидала, что так выйдет. Сама-то я в Мавзолее была, а вот сыночка…

— Ничего страшного. Мы посмотрели.

Дядя Вова подмигнул мальчику и растворился в толпе.

Закончив детские воспоминания, Петрович попросил ещё один «Взрыв мозгов», который скользнул внутрь словно мягкая пенка, и вернулся на работу, купив предварительно букетик чахлых ландышей у бабульки в метро.

— Анна Сергеевна, я это… извиниться пришёл. Сам не знаю, что на меня нашло, — и, неловко сунув букетик оторопевшей Аннушке в руку, поспешил скрыться на вовремя подвернувшийся вызов.

Так Петрович вернулся в народ.

Оттенок восьмой - цвет деревенской пасторали

Любил Петрович лето — иногда у него в это время бывал отпуск. Тогда он собирал свой верный замшелый чемоданчик, запихивал за пазуху своего кота Карму и уезжал в деревню к своему лучшему другу — Василичу, с которым его связывали почти сорок лет дружбы.

Вот и в это лето у Петровича нарисовался краткий отпуск, который он решил использовать на полную катушку. Послав воздушный поцелуй Аннушке, Петрович убежал домой, словно молодой сайгак, притоптывая по дороге от радости.

Собрав чемоданчик и полчаса поборовшись с кошаком (который понимал, что его ждёт, и всё-таки запихнув того за пазуху), Петрович умчался на вокзал, несясь так, будто за ним гнались все белочки и черти.

В электричке было относительно малолюдно, что Петровича несказанно удивило и немало обрадовало. Он вытащил потрёпанный сканворд и обмусоленный огрызок карандаша, устроился поудобнее и принялся заполнять клеточки. Так незаметно прошло два часа.

На платформе Петровича встречал Василич. Он был рад увидеть своего старого друга, с которым они прошли огонь, воду и медные трубы — и это не в иносказательном смысле.

— Петрович, старый хрен! Всё топчешь старушку землю?

— Василич, не то слово!

Пока старики-приятели шли к дому Василича, Петрович вкратце рассказал о своей жизни и тех приключениях, которые случились с ним за последний год.

— Да ты что! — простодушно умилялся Василич, похлопывая друга по плечу.

— Вот и пришли.

Василич с трудом открыл полупудовый навесной замок и первым прошёл внутрь. Откуда-то из темноты раздался лязг цепи, и на свет выполз старый кобель, нервно потявкивая.

— О-о-о-о, Василич, Серко-то ещё жив?! — Петрович наклонился и потрепал кобеля по загривку. Тот блаженно приоткрыл пасть, откуда тоненькой струйкой падала слюнка.

Внезапно Серко обнаружил, что прямо в его маленькую собачью душонку заглядывает сам ад — из-под пальто Петровича выглядывал ненавистный кот. Тоненько взвизгнув, Серко поскорее убрался в свою конуру, забился в самый её дальний угол и со страху таки обмочился, горестно вспоминая годы своей юности, когда только от одного его вида все жители деревни оказывались на деревьях, стоило Серку сорваться с цепи.

Кот… Ненавистный кот…

Серко поднял голову к потолку будки и грустно завыл.

Петрович и Василич уселись на завалинке, с аппетитом лузгая семечки, и наблюдали, как Карма носится по улице, наводя страх на окрестных кобелей и котов. Те с визгами и писками ныкались по самым разнообразным закуточкам, признавая Петровичева кота практически императором этой улицы.

— Жив, и жрёт за семерых, дружище. Итить, ты и кота своего приволок. Ну, всё как всегда.

Зайдя в дом, приятели хлопнули по рюмашке, закусили соленущими огурцами, после которых хотелось выпить весь Байкал. Карма, устав носиться по улице, уже сидел на краю стола и методично пожирал ломтики сала с блюдца, которое ему поставил предусмотрительный хозяин дома. Наевшись, кот сыто рыгнул и, тяжело спрыгнув со стола, упал возле ноги хозяина и заснул, издавая богатырский храп.

Приятели методично нажирались, пока хозяин не вспомнил о правилах приличия:

— Пппп… Пппп… Петрович, — еле выговорил мужчина, — а я ведь, итить, баньку затопил же. Айда?

— Айда, — кивнул Петрович, и они ушли в жарко натопленную баньку, где продолжили возлияния.

— А что у мммменя есть, — вымучил из себя Василич, натянул простынку и выбежал в предбанник, где долго чем-то шуршал и звенел.

Вернувшись, он показал Петровичу трёхлитровую банку с мутной жидкостью.

— Вот, дружище. Это жемчужина ммммоей коллекции. Лично гнал. Семь потов сошло.

— Что это?

— Не боись, не отравлю. Самогонка енто — кукурузовая.

Василич снял крышку. Духмяный аромат разлился по помещению, и Петрович почувствовал, как в нём просыпается воля к жизни. Но знакомый аромат пробудил к жизни и ещё кое-что…

За дверью баньки раздался какой-то гул. Василич прислушался:

— О, Петрович, сегодня, оказывается, каждогодний праздник — стенка на стенку!

— И что надо тут делать? — спросил пока ещё Петрович, чьим мозгом пытался овладеть подполковник Маккрейн.

— Ну, Петрович, вспомни свои восемнадцать лет, когда мы с тобой полдеревни выносили…

В этот момент Маккрейн овладел головой Петровича полностью, и с визгом: «Ки-а-а-а-а!» — тот ломанулся на улицу, не забыв прихватить с собой деревянную шайку.

На улице творилось нечто странное: куча мужчин в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет, обуреваемых спермотоксикозом и пьяным буйством, приглашала на так называемую драку.

Не разбираясь, Петрович влетел в самый центр скучившейся толпы и принялся раздавать удары шайкой направо и налево.

— Вот зе фак, — кричал подполковник, подпитываемый кукурузной самогонкой, — ит из зе бе-е-е-ест!!! Раша форева! — снёс он с ног упитанного мужчинку с плешкой на левой стороне головы. Тот неловко хрюкнул и упал на землю.

Следующим был прыщавый юнец лет осьмнадцати. И дальше Маккрейн (он же Петрович) ничего уже не помнил.

— Эх, Петрович, — донесся откуда-то голос, — вот это ты вспомнил, так вспомнил…

Мужчина приоткрыл один глаз — рядом с ним сидел Василич, держась за левую сторону головы.

— И меня засандалил. Ну как так можно?

— Вот видишь, Василич, не врал я тебе.

Петрович горестно прихрюкнул и потянулся за огненной водой, которую всосал в себя с мощностью пылесоса. Ему немного полегчало, но что случилось на улице — так и осталось для него тайной, а Василич делиться информацией как-то не захотел…

Оттенок девятый - цвет таиландской революции

Ранним летним днём Петрович, как обычно, вкушал свой любимый огненный напиток, аккуратным бисерным почерком заполняя ежедневник. Вдруг его пиджак, лежавший на столе, завибрировал и поехал в сторону.

Вытащив из кармана дьявольское изобретение, иначе именуемое мобильником, Петрович узрел, что звонит ему Аннушка.

— Да, Анна Сергеевна, слушаю вас.

— Петрович, здравствуй. Тут дело к тебе есть. Видишь ли… — Аннушка замялась. — Ты по итогам полугодия признан лучшим работником ЖКХ города, и тебя решено премировать поездкой. В Таиланд.

Аннушка не стала говорить, что деньги были выделены городом вовсе не на поездку и тем более — Петровичу, а их просто не успели освоить. И дабы не перекрыть себе поток денег, было решено на остаток купить путёвку и отдать её Петровичу, чтобы хотя бы две недели пожить без него.

— Это к транссексуалам, что ли? — проявил недюжинную образованность Петрович.

На том конце в трубку дико хрюкнули.

— Ну, можно и так сказать. Две недели с питанием и проживанием в трёхзвёздочном отеле рядом с Бангкоком.

— Ух ты, Анна Сергеевна, даже и не знаю, что сказать.

Петрович открыл ящик шкафа и вытащил оттуда покрытый пылью загранпаспорт, оформленный им года три назад по синей лавочке.

— Заграничный паспорт у меня есть. Так что готов.

— Вот и чудесно, — выдохнула Аннушка. — Вот и прекрасненько. Собирайся, Петрович. Путёвку я тебе сегодня занесу. И котика своего можешь взять.

— А вот за это спасибо. Уважили старика, хе-хе.

Он повесил трубку и стал рыться в интернете, узнавая историю и нравы страны, куда собирался ехать, поскольку кроме того, что там есть трансгендеры и транссексуалы, Петрович больше ничего не знал. Затем он записался вместе с котом на приём к ветеринару, чтобы оформить выезд, и принялся на радостях допивать огненную воду.

Через пару часов раздался звонок в дверь — приехала Аннушка. Поскольку Петрович бывал иногда вежлив, то и сейчас пригласил Аннушку попить чая. Та вежливо отказалась, сославшись на занятость, и уехала.

Петрович гладил и мял билеты, даже попробовал их на зуб, но всё было честно.

Через неделю, сделав все необходимые процедуры и прививки, Петрович и Карма ожидали такси до аэропорта. Кот недовольно курлыкал в переноске, а хозяин его успокаивал.

Как ни странно, такси приехало быстро, поездка до аэропорта тоже обошлась без приключений, и через несколько часов Петрович спускался по трапу в жаркой стране.

У здания аэропорта болтался тощий оборванец с табличкой в руках, на которой было корявыми буквами написано: «PIOTROVISCH». С трудом прочитав надпись, мужчина подошёл к встречающему:

— Привет, это вы меня встречаете?

— Да, — расплылся в улыбке чувак. — Минья завуд Таксин. Можна проста Так.

— Хорошо, Так.

— Пойдемте, господин. Я довьезу вас в отеля.

Русский Така был просто ужасен, а его машина и манера вождения заставили остатки волос Петровича станцевать сальсу на его лысинке.

По пути мужчины разговорились:

— Господин, пажаласта, будьтье осторожно. Сейчас немного мала-мала волнения в стране. Как вы не бояться сюда ехать? — Петрович почувствовал западло и понял, что надо выпить. — Правителство наша, король, — Петрович подумал, что проводник сейчас в него плюнет, поскольку последовала непереводимая игра непонятных звуков, — мала-мала плохо делай, но туриста обожать. Потому для вас всё, всё для вас. Я жить в России — мала-мала, учить язык, мала-мала, и как учёный — я больше получать денег. Но всё равно — мала-мала, — лыбился проводник и, вращая глазами, прямо-таки лучился намёком на получение чаевых чуть больше, чем обычно, причём прямо здесь и сейчас, но Петрович был человек простой и намёков не понимал.

Наконец машина остановилась у так называемого отеля, который размерами был чуть больше, чем конура для дворовой собаки.

— Что это? — с тихим ужасом спросил Петрович.

— Отеля, госпадин, отеля. Лучшая пригорода Бангкока. Всё для вас, всё для вас.

У Петровича задергался глаз, а Карма горестно завыл, и почему-то сразу захотелось домой — к родным берёзкам и тёплой водке в мыльнице, и даже Аннушка перестала казаться в этот момент ведьмой.

Но Петрович не был бы Петровичем, если бы не преодолевал трудности, сваливавшиеся на него. Внутри отель был лучше, чем снаружи, и даже девочка на рецепции немного знала русский язык.

— Плиз, ю ключ от номера. Номера-люкс, — с поклоном его проводили до комнаты.

Открыв дверь, Петрович узрел крохотную комнатушку, по сравнению с которой его ванная была дворцом. Осторожно опустив переноску с котом на кровать, которая предательски скрипнула, Петрович огляделся. У окна стоял холодильник, открыв который, он увидел множество маленьких бутылочек.

Пять штук, проглоченных за раз, привели его в благодушное расположение духа. Достав свой наладонный компьютер, Петрович поудобнее устроился в кресле, начиная чтение истории Таиланда. Через сорок минут его богатырский храп сотрясал стены хлипкого здания.

В дверь робко поскреблись:

— Господин, обед.

Петрович продрал глаза, плеснул себе в лицо холодной воды и спустился вниз. Девочка с рецепции отвела его в столовую и усадила во главу стола. На обед был подан местный суп — том ям. Попробовав который, Петрович решился потребовать добавки — настолько он ему понравился. На второе были спринг-роллы, и завершал обед коктейль «Блэк энд вайт», а по-русски — виски с колой.