Ты мой свет

-Да, старина, почему так? – спросил один из коллег.

-Не знаю, честно. Право сказать, так записали и все.

Ещё больше пару часов продолжалось это подобие корпоратива. Снег продолжал валить, в зале было накурено, пахло табаком и то и дело открывавшимся шампанским с вином. У Димитрия кружилась голова, становилось томно и удушающе. Главный архивариус, пожилой круглый дед с круглыми завитыми усами, всегда по старинке носивший с собой золотые часы на цепочке и говоря с окончанием "с" – голубчикс. Он медленно что-то прошлепал губами, посмотрел в окно, потом на свои часы, своими уставшими старыми и слегка воспаленными глазами что-то моргнул, да и сказал: "Мне, пожалуй, пора, голубчики".

-Вальдемар Иннокентиевич, а как же куранты? – начал вопить зал.

-Нетс, честь имею, старому волку пора на боковую! Честь имеюс, честь имеюс!

Тут раздался голос не менее старого, настоящего старожила архива, человека, проработавшего в нем больше полвека, Егора Зыбова.

-Сейчас я вам расскажу одну интересную легенду, о которой я узнал, когда был ещё совсем юным, когда только пришёл работать в наш дружный архив. Садитесь все поближе.

И все мигом собрались вокруг старого архивариуса. Даже Вальдемар Иннокентиевич, который все бы отдал, чтобы услышать какую-нибудь легенду, тут же вернулся и сел рядом со всеми.

-Так начнём же повесть сию…

Легенда о белом короле.

Были в свое время некие татарские сказители, которые странствовали по миру и сказывали пророчества. Некоторые люди считали их мудрецами и часто, если увидят их, то обращались к ним за советом. Они видели будущее, были пророками. Но большинство людей и народов их не любили. В разные времена их называли лжепророками, сектантами, антихристами и прочими нехорошими словами.

И было у них одно главное пророчество, которые выделялось из всех других, и это пророчество об Ак Патше – с татарского "Белом короле", то есть, короле бело неба, белого неба. Татарские сказители считали, что в один декабрьский день всемогущее небо пошлёт на землю своего наместника, владыку. Он воплатится в образе человека, и будет жить среди людей и ничем от них, с виду, не отличаться. Но он есть владыка, посланник судьбы, творец её воли на Земле. И суждено будет Ак Патше изгубить все человечество на земли, во море, на всех материках, островах, в воздухе, под водой, и где бы ни находился человек, он всюду будет уничтожен. Такова цель Ак Патши на земле. Сам Ак Патша обладает великим умом и мудростью, которой наделила его сама судьба. Он неуязвим, не победим и не убиваем. Однажды он выйдет к народу земли и скажет народу: "Прими смерть от рук моих, и тебе будет даровано не иметь боли, болезней, тяжестей и всех других недугов, которые вы испытываете на земле грешной". И наведёт он мор на людей земли – голод. Он скажет: "Да отниму я у вас пищу. И будете вы голодать, пока не умрут ваши члены". И придёт голод на землю. И дальше скажет Ак Патша:" Да нашлю я на вас чуму редкую. Такую, что никаких ваших знаний не хватит ей противостоять. Улицы, деревни, города полны будут трупов ваших, да ваших костей". И придут в города и деревни болезни, и начнут болеть, да помирать люди. И снова скажет Ак Патша:" Да посею я рознь между вами, да начнётся междоусобица. Война приведёт их к погибели". И начнёт один народ против другого восставать, начнётся война всего Мира, да погибнет много людей, полягут телами мертыми по земле обезлюденной. Но и потом Ак Патша скажет:" Да насылаю я смерть на вас! Примите смерть от рук моих, ибо вы не в силах противостоять неизбежному! ". Так и погибнет человечество. На сей придёт конец света.

Всё ещё минуту сидели вокруг старого архвивариуса, который уже начал кивать головой и по-тихоньку засыпать.

-Хороша история для Нового года! Ну дед даёт! – начал выпивший Валера.

-А Ак Патша он человек? Или кто? – интересовался один молоденький новичок, недавно выпустившийся с истфака – он же носил личину человека, но сам им не был?

-Ак Патша что-то, в роде, Иисуса. Богочеловек – шлепая губами отвечал архвивариус – хотя и Богочеловеком, в чистом виде, его нельзя назвать. По крайней мере, в привычном нам понимании. По сути, это образ чистого зла, апокалипсиса, который пробуждает все самое губительное для человека и в самом человеке, в том числе.

Димитрий внимательно слушал эту необычную легенду. Пожалуй, единственное, что он запомнил с этого скучного вечера, так это её.

Золотая Нива.

Димитрий был в отпуске. Он приехал в деревню, чтобы отдохнуть от города, от шума машин, тревожных новостей и, в целом, от простой будничной жизни.

Он шёл по золотому широкому и безграничному полю ржи. Небо было удивительно голубым, весь небосвод сиял своей синевой, лишь вдали виднелись пушистые, легко гонимые ветром, облака.

Он полгода потратил на изучение татарской легенды об Ак Патши, искал хоть какие-то письменные источники, и нашёл – один на татарском языке в Казани. Он перевёл текст, прочитал легенду, которую записали историки с уст одного из татарских сказителей. И Димитрий удивился. Архивариус зимой рассказал легенду точь-в-точь, чуть ли не слово в слово. Все было изложенно точно также. Димитрий пытался найти другие источники или сведения об этой легенды и нашёл её упоминания в других летописях татарского и башкирского народа разных времен, в некоторых памятниках Руси, и даже в одной летописи болгарского народа. Эта легенда кочевала вместе с её носителями – татарскими сказителями – на протяжении веков. Она нашла отражение во многих столетиях, в разных памятниках и у разных историографов. "Странно, что мы историки её не изучали. И нам про неё ничего не говорили", – думал Димитрий. Эта легенда его заинтересовала. Ни что так давно его не интересовало.

Он остановился, лёг во ржи. Золотые колосья нивы колыхались на теплом июльском ветру, он покусывал травинку в зубах, закрыл глаза, да все повторял про себя, иногда шёпотом вслух: "Волнуется желтеющая нива…". Он заснул.

Во сне ему виделась Казань. Он стоял на палубе теплохода, видел с неё Казанский Кремль, блестевшие на солнце минареты мечети "Кул-Шариф". Но была одна особенность – было безлюдно. В воздухе пахло летом, беззвботностью, но, одновременно, витал запах смерти. Настоящей смерти, которую мир видал уже много веков и тысячелетий.

-Где все? – тихо спрашивал Димитрий не знамо кого и не знамо зачем.

Он увидел надвигающуюся фигуру, парившую в воздухе, это был белокурый паренёк в странном одеянии.

– Прими смерть от рук моих, сын человеческий. И ты не будешь боле знать боли, страданий, страха и прочих недугов, которыми тяготит вас земля грешная – не открывая рта, ментально сказал паренёк.

Тут он приземлился, беззвучно захохотал и обернулся в некую тёмную сущность, которая окутала Димитрия. Он проснулся. В его животе сверлило, во рту чувствовалась жажда.

-Может, Ак Патша существует – тихо сказал сам себе Димитрий.

Он встал, окинул своим взором золотую ниву, повторил про себя бессмертные строчки Лермонтова "Волнуется желтеющая нива…", и пошёл обратно, по извилистой песчаной дорожке, в деревню,думая об одном – обеде.

Дождь стучит.

Димитрий тяжело болел новым вирусом. Он думал, что умрёт, дышать было нечем. В глазах то и дело темнело. Он то впадал в сон, то ему грезилились моменты из детства – бред, галлюцинации, то он впадал в бесрамятство. И так почти целый месяц. Когда он начал идти на поправку, вовсю уже царила осень. На улице шёл обильный листопад. Он любил смотреть в окно на этот унылый пейзаж – ежедневное серое небо, стучащий дождь, и постепенно, с каждым днем, все больше и больше, опадающий клен.

Ниуто к нему не приходил. Да и кому приходить. Димитрий был нелюдимым человеком. Родни не осталось, а своей семьёй к своим почти сорока годам он так и не обзавелся.

В один день к нему пришёл его коллега по архиву – навестить.

-Плохо ты Димитрий выглядишь. Плохо. Ешь больше витаминов. Тебе надо восстанавливаться. Ещё молодой мужик, а выглядишь уже как дед древний.

Димитрий особо его не слушал. Он был уставшим и измученным, а чем именно, сам пока не знал.

Мне снилась дорога к дому.

Толи судьба такая у Димитрия, толи просто стечение обстоятельств, но в его жизни начался настоящий перелом и пришла полоса невезения.

Уже больше года он находился в окопе. Сам того не ожидая, был мобилизован на военную операцию. Все дни он думал только об одном, пожалуй, о том единственном дорогом, что у него было в жизни – родном доме. Он часто ночами лежал и думал, вместо того, чтобы спать, как сейчас выглядит его квартира, как там все обставленно, как его коллекция лежит и пылится на полке в книжном шкафу, как лежат его старые музыкальные диски. Он думал о доме, который был так далеко и, одновременно, недостигаемым, что-то прошлое, былое. Такое далёкое, настолько, что это уже кажется прошлой жизнью.

Димитрий изменился. Он был уже другим человеком. Того скромного историка, коллекционера, ценителя Грига и хороших фильмов уже не было на земле, он ещё сломился во время болезни, в палате больницы, то немощное и уставшее тело напрочь выбило дух. Теперь это был другой человек, совсем другой. Даже взгляд, глаза стали иными, более закаленными, одновременно ожесточенными, но и глубоко потерянными.

Спустя дни, недели, месяца, даже года он не думал уже даже о доме. Для него не было уже такой категории. "Дом. А что это? Что это дом? Я уже не помню, как жил в квартире. Не помню, чем я там занимался,на что убивал время. Я даже не помню ни одного запаха, ни одной детали. Зачем мне дом? Что я там забыл? Кому я там нужен? Мне незачем и некуда возвращаться. Мой дом теперь там, где я есть сейчас".

Он стал более общительным, много болтал с армейцами. Порой, сидит и курит сигару, теперь он курил, начнёт слушать разговоры молодого бойца Деньки Уткина, который не так давно только начал жить, о доме, о своих девушках, с которыми встречался одновременно, об отце, о дедушке-герое Великой Отечественной Войны, да и задумается о том, что ему и нечего вспомнить. "А у меня, наоборот, Денька. Жизнь прожил, а вспомнить нечего", – скажет Димитрий. "Да ладно вам! Не старик ещё! Наживешь! И в твоём доме будет праздник!", – простодушно скажет Денька.

На войне человек боится только одного – смерти. Но Димитрий дошёл до того, что даже её более не боялся. Он был уже духовно мёртв. В его душе не было ни Бога, ни семьи, ни дома, ни радости, ни любви, ничего того, что так необходимо человеку даже в самые счастливые времена. Иногда, порой, взорвётся рядом дрон, а ему хоть бы что. Многие поражались, но многие и понимали – война меняет людей.

Однажды, за костром, его спросили: "А почему ты Димитрий? Почему не Дмитрий?". Димитрий задумается, вспомнит, что, однажды, слышал уже этот вопрос. "Мне кажется, меня этот вопрос преследует на протяжении всей моей жизни. Почему, на самом деле, Димитрий? Почему не Дмитрий? Откуда мне знать, почему так", – подумал про себя он, закуривая ещё одну сигарету. "Не знаю. Так записали и все", – ответил он.

Зимой стало очень тяжко. То и дело бомбили лагерь, совершались налеты. Димитрий и сам был несколько раз ранен, но всегда быстро выходил из госпиталя, по своему желанию. Он считал себя важным для ребят, не хотел их надолго оставлять. Но в один день налёт был таким, что целым ни остался никто – минимум раненые, максимум – мёртвые.

Димитрий не помнил детали того дня, налёта. Он то и дело впадал в беспамятство. Иногда он приходил в себя, иногда вновь забывался. Ему снилась дорога, дорога, такая знакомая, но такая длинная. Он шёл по ней, даже бежал, но дорога казалась все длинней и длинней. Как бы он ни старался, он не мог добежать до конца. Это была та самая дорога его детства – дорога домой, та песчаная дорога в деревню.

Он проснулся. "Мне снилась дорога к дому. Та самая. Дорога из детства. Дорога в деревню, она проходила через золотое поле ржи. Даже в детстве она мне не казалась такой далекой. О Господи! Порой дорога к дому кажется такой длинной".

И снова снег кружит в декабре.

Он недолго лежал в госпитале. Толи предчувствие, толи некое безумие, но Димитрий понял, что лечиться нет смысла. Он терпеливо ждал, когда закончится вечерний обход, потом быстро, когда все заснут, откроет окно в палате и высунется туда – на морозную улицу декабря. Почти каждую ночь валил крупный снегопад. Но одна ночь была ясной и очень морозной. Димитрий быстро и незаметно, ночью, вышел во двор. Он был в одном халате и тапочках, лютый мороз сразу сковал его, но он делал последние усилия и еле-еле, с трудом, передвигал свои худые ноги по снегу, продолжал идти и смотреть на такое красивое, но холодное звёздное декабрьское небо. На небе в эту ночь сияло множество звезд. "Как же я давно не видел звезд. Убийственная красота. Чтобы их видеть, нужно замерзнуть на морозе. А ведь Ак Патша, считается, родился в декабре. И, все же, он существует. Я убедился в этом на собственном опыте".

Утром в госпитале началась паника, все стали искать пропавшего солдата. Ближе к обеду обнаружили его заледенелое тело на одном поле не так далеко от лагеря.

Старик на скамейке

Это история о нечто большем. О том, что человеку невозможно понять.

Жил был один паренёк, все у него складывалось хорошо. Закончил школу с отличием, поступил в МГУ на истфак. Учился тоже хорошо, параллельно играя в молодёжной баскетбольной команде. В общем, все у Ивана было хорошо. Была и девушка, с которой он встречался, которую он встречал и с которой ждал каждую совместную встречу.

Однажды, уже закончив университет с очередным красным дипломом, он устроился не на менее престижную работу – в государственный архив, стал ведущим историком. Он женился, у них в браке появилось двое детей: мальчик и девочка. Жили в Тверском районе Москвы.

Одним хмурым и дождливым вечером, когда за окном безутешно завывал холодный и бешеный воздух, в квартире раздался дверной звонок.

-А, друг мой! Как давно мы не виделись! – радостно и дружелюбно начал встречать Иван незнакомца.

Незнакомец был высоким и худым. Что сразу бросилось в глаза: он был одет во все чёрное, от пальто до костюма.

-Это мой старый приятель! – начал Иван объяснять жене – Давно мы не виделись. Будто бы целую вечность!

Незнакомец тихо сел за стол, он ничего не говорил, даже, казалось, ничего и не ел и не пил. Просто присутствовал, хотя было ощущение, что его и вовсе тут не было. Иван продолжал говорить с женой, у них была оживленная беседа.

-А у вас большой круг общения? – начала разговор с незнакомцем Марья – жена Ивана.

-Какой странный вопрос – начал Иван.

Но незнакомец ей ответил.

-За всю жизнь у меня было только четыре общения. Вернее сказать, сподвижника.

На этом их совместный разговор был окончен.

На следующее утро Марья заметила, что незнакомец исчез, будто его и не было у них в квартире, не осталось даже никаких следов.

-А твой этот друг… – спрашивала Марья Ивана – ему вообще сколько лет?

-Слушай, я даже не знаю – сам удивляясь сказал Иван – не знаю, какая его дата рождения даже.

Вечером очень сильно заболел их сын Кирилл. Слег с температурой и лихорадкой.

-Ну и чума пришла в наш дом! – вопила Марья.

Как ни странно, но в их семье начался разлад. Марья все чаще и чаще ругалась с Иваном. Билась посуда, крики, вопли, даже доходило до того, что Марья бросалась на Ивана. Это была настоящая семейная война, война между мужчиной и женщиной, мужем и женой, человек и человеком.

В конце концов, они развелись.

Иван остался один с детьми. Марья уехала в родной городок, изредка приезжала и виделась с ними.

Вскоре, у Ивана начались проблемы на работе, его уволили. Начались тяжёлые времена, не хватало денег ни на что. Начался настоящий голод. Иван во всем себе отказывал, но даже это не помогало детям спокойно наесться. Где бы ни работал теперь Иван, все шло не так. Его отовсюду выгоняли, нигде он не мог задержаться.

Зимой, такой холодной, морозной и снежной, поздним лунным вечером, Кирилл и Варя катались с горок на санях. Им было весело, хорошо скользить на скорости по белому снегу. Но кто знал, что в этот зимний лунный вечер поедет за рулём пьяный шофер Петька Егорыч. Каток, другой, и дети вмиг попали под колеса его газели.

Иван остался один. Больше его ничто не ждало, не связывало с этим миром. Он, некогда успешный Иван, теперь сидел во дворе на старой скамейке, потирал свою старую седую бороду, иногда смотрел на одинокий хмурый подъезд, да все вспоминал былые годы, некогда жизнь, а не существование.

Судьба Анатолия Проскурина

Анатолий жил один со своим маленьким сыном, который вот-вот пойдет в первый класс. Он был вдовцом, кто у него и был из родных – это его сын Кирилл. С родным отцом он не общался, они всегда были далеки. Мать погибла, когда Анатолий был еще ребенком. С родным дедом он тоже перестал общаться, так как тот осуждал его, не понимал, навязывал свою волю, давил, пытался в загнать свои житейские рамки.

Анатолий тяжело пережил гибель своей жены. Он мог пить каждый вечер, целые ночи. Ему помогали его верные друзья: друг Степан и подруга Юлия. Они часто забирали Кирилла из садика, кормили его ужином, укладывали спать. Анатолий же любил сына, очень любил, он не хотел, чтобы сын видел его с рюмкой в руках, поэтому и заливал свое горе в одиночестве, в пустой ночной кухне.

Он уехал вместе с сыном из родного города. Он не мог видеть эти районы, дома, дворы. Те места, где он когда-то был счастлив. Он уехал от своего деда, далекого отца, уехал вместе с сыном в далекий уголок, туда, где их никто не знает и где они совсем чужие.

Анатолий устроился на работу. Он был программистом, работал мастером по оборудованию. Кирилл пошел в первый класс. Квартира, которую они снимали, тоже была приличной и уютной. Казалось, жизнь стала налаживаться, но не любил Анатолия один его коллега, люто невзлюбил. Писал на него доносы, мол, пьяный приходит часто. Анатолий, и вправду, мог придти немного выпившим, но это было крайне редко и он не был сильно пьяным. Также, другая сотрудниц тоже писала доносы, но не руководству, а в органы опеки. Они стали приходить к ним домой, проверять условия. Естественно, находили бутылки водки или коньяка. Как ни оправдывался Анатолий, но ему не верили и даже не хотели его слушать. На работе сначала лишили всех премий, затем и вовсе уволили. Органы опеки ничего не сделали, так как не было каких-либо оснований изъятия ребенка. Но, Анатолий, все же, решил покинуть этот недружелюбный и даже во многом враждебный город.

Они поселились в небольшом поселке, Анатолий также устроился работать программистом, но уже в совсем маленькую местную складскую конторку. Поселились они в небольшом поселковом доме, в маленькой квартирке. Кирилла не любили в местной школе, другие дети издевались над ним, били, клеймили сиротой и сыном алкоголика. Анатолий старался не пить, пил только по ночвам, да и то редко, когда спал Кирилл. Но на работу приходил совсем разбитый. Другой программист, живший в этом поселке, его сразу невзлюбил, так как Анатолий занял рабочее место, единственное в этом поселке место программиста. Он тщательно следил за Анатолием, фотографировал, что тот периодически покупает бутылки алкоголя, при этом у сына на глазах. Кирилл часто просил отца: «Папочка, не пей больше, пожалуйста». «О чем ты, сынок?», – стыдливо спрашивал Анатолий. «Я знаю, что ты по ночам выпиваешь. Пожалуйста, не становись пьяницей», – умоляющее и жалостливо просил Кирилл. «Обещаю, сынок, я не стану пьяницей. Никогда».

Но, Анатолия, все же, уволили. В поселке на него с сыном косо смотрели, один раз продавщица даже отказала им в покупке конфет. Анатолий принял решение покинуть этот недружелюбный и даже враждебный поселок.

Они временно переехали в одну тихую и уютную деревеньку, располагавшуюся в живописном месте – на берегу реки, вокруг которого простирались широкие поля, а за ними на склонах холмов возвеличивались могучие леса. Анатолий долго искал работу. Он уже не работал программистом, по сути, просто ходил и чинил людям различную технику, а то и просто какой-нибудь инвентарь, причем, за копейки. Денег не хватало, Кирилл ходил в сельскую школу, где все его дразнили нищебродом и чужаком. Тяжело было жить, тяжело и страшно.

Один раз зашла к ним в дом соседка – юная девушка. В зале за столом сидел Анатолий, он обедал. Неспешно хлебал суп, рядом стояла тарелка с хлебом и бутылка с рюмкой. Он был ухожен, всегда выбрит, чист, волосы зачесывал назад. Не производил впечатления алкоголика. Но в его глазах всегда читалось страдание, некая отчужденность от мира реального, что-то пустое, холодное и одновременно страдальческое, мученическое. Девушка долго смотрела на него, как он неспешно хлебает суп, равнодушно смотрит на налитую недавно рюмку. За его силуэтом виднелось небольшое окно с видом на пару берез, которые также неспешно, тихо и медленно покачивались на ветру, изредка шелестя своими зелеными кронами. Девушка подошла к нему, спросила, как дела, нужна ли помощь. Он покачал головой, мол, не нужно. На вопрос, где Кирилл, он сухо ответил: «Гуляет». Тут девушка заметила, что возле его рук лежит газетная бумага, а ней написано: «Жизнь бессмыслена». «Отчего бессмыслена?», – спросила девушка. Анатолий повернулся, страдальчески посмотрел на нее, из его глаз потекли горячие человеческие слезы. Он лег на кровать, соседка бережно его укутала. Он продолжал тихо плакать. «Тяжело нам, Люба! Как вырванные колосья ржаного поля одиноко болтаемся на ветру, никак не найдя пристанища – родного дома». «Жизнь имеет смысл», – кротко ответила соседка, погладив по плечу Анатолия. И ушла.

Через месяц, а, может, и больше, нашли убитого мужика на берегу реки – местного пьяницу с проломленной головой. Все местные доложили участковому, что видели, как Анатолий вышел пьяным из дому и пошел в сторону берега ночью. Так и закрыли дело. Анатолия посадили, отправили куда-то далеко, никто даже и не знает, куда именно. А Кирилла отправили в детский дом.

Однажды, проходила одна девочка, она была вся в слезах, она шла мимо одного детского дома. Один мальчик за забором ей крикнул: «Не плачь! Жизнь имеет смысл».

Пока заря спит…

Он ехал словно в бреду. Была черная ночь. В окне то и дело мелькали унылые темные пейзажи: деревни, одинокие тихие поля, слабо освещенные пустые и безлюдные станции, густые черные и холодные леса. Поезд ехал. Вагон тихо качало. Было темно, горел слегка приглушенный тусклый свет. Он ехал, смотрел в это холодное темное окно, иногда видел в нем собственное отражение. Изредка доносился звук храпа. Было тихо. Иногда слышался стук колес поезда, но он его не замечал. В его голове кружились мысли, он жмурился, умолял свое сознание заткнуться, замолчать. Вот он видит картинку: молодой счастливый отец, похожий на актера, гуляет с сыном. Потом отводит его в новую школу, разговаривает с новой учительницей. При этом сынишка – миловидный мальчик – преданно смотрит на папу, а тот на него. «Завтра наш класс едет в парк зимних развлечений. Вы поедете?», – спрашивает учительница отца мальчика. «Да, жена говорила, что нужно сдать 500 рублей. Сейчас», – ответил отец. Он достал из портмоне купюру, отдал учительнице. Затем посмотрел на сына, мальчик тут же подбежал к нему. В классе были дети, много детей, все они были чужими, другим миром. Мальчик обнял папу, они были родными. «Тем, давай, учись хорошо. Мама заберет тебя после уроков. А вечером кино посмотрим», – улыбчиво и мягко сказал отец, погладив сына.

Ему хотелось, чтобы это было наяву. Чтобы они существовали, эти воображаемые отец и сын. Он хотел туда ворваться, в тот мир. Он хотел убить. Убить их. Взять мальчика, увидеть страдание и боль в глазах молодого отца. И убить сына на его глазах. Затем и отца.

Я болен. Отчего так. Надо поспать.

Он ворочился, но не мог заснуть. Ему виделась картинка: счастливая семья – молодой отец и мать и их сын. Жена – миловидная девушка – была беременна, у них должна была родиться еще и дочка. Они гуляли мирно по парку, наслаждались ароматом весенних пряных цветов. Дома их ждали друзья. Они сидели за накрытым столом, веселились, что-то обсуждали. Сам отец семейства был прокурором, вспоминал различных преступников, которых способствовал засадить. Сам был очень добрый, не терпел зла и насилия.

Ему хотелось, чтобы это было явью. Чтобы прийти в эту «идиллию» и разрушить ее. Взять этого мальчонка, увидеть боль и страдание в глазах родителей. Ему очень этого хотелось. Он слегка заерзал в кресле.