Полная версия
Он поднял рисунок. Пальцы едва заметно дрогнули.
— Поттер… — выдохнул он одними губами.
Слово показалось инородным, и в то же время — знакомым. Он помнил этот образ из старого фильма детства: мальчик в очках, поезд и вокзал, огромный мужчина с бородой.
Но сюжет ускользал, растворялся, как сон.
“Это что — тот самый мир? Или… похожий?”
Он положил рисунок обратно — аккуратно, как будто боялся потревожить возможную магию в нем.
Чуть дальше стоял ящик с игрушками. Он открыл его и увидел маленький деревянный волчок. Стоило коснуться — волчок мягко ожил, слегка повернулся, будто просыпаясь. Плюшевая зверушка в углу — длинноухое создание с круглым пузом — тоже отреагировала, подняв голову и тихо шевельнув ушами.
Не писк, не звук — скорее, беззвучное движение, которое всё равно ощущалось. Он убрал руку. Игрушка снова затихла.
На столе лежала стопка журналов. Не учебники — нет. Детские журналы о магии. На одном — нарисованный мальчик лет десяти держал метлу, и крупная надпись сверху: «Твой первый сезон? Как выбрать свою команду».
Он пролистал. Игроки на снимках перелетали с места на место, спорили жестами, указывали на схемы. От их движений веяло энергией — и чем-то ещё. Ностальгией?
Внутри у него шевельнулась память. Он помнил, как лет тридцать назад — в его прежнем времени — по телевизору шёл фильм: мальчик в очках, огромный замок, летающие метлы. Но это было слишком давно, слишком размыто. Как попытка вспомнить запах, который чувствовал один раз в жизни. Он захлопнул журнал.
На стене — рамка с фотографией. Колдография. Прежний Алекс улыбался. Махал. Интересовался, куда смотрит камера. На секунду замирал, и в этой секунде — была странная тишина. Серьёзность. Момент, где он казался старше. Артём коснулся стекла — едва. Мальчик внутри повторил движение и рассмеялся. Так легко, так искренне, что внутри у него что-то болезненно сжалось. Этого смеха у него никогда не было. Такой комнаты — тоже. И мира — тоже.
Он медленно отошёл, продолжая разглядывать детали комнаты. На полке нашёл пару маленьких фигурок — деревянных солдатиков в мантиях. Когда он поднёс лицо ближе, один из них поднял щит и сделал шаг вперёд, как будто охранял границы полки.
Он хихикнул. Негромко. Скорее выдохнул, чем рассмеялся.
— Магия… детская магия… — проговорил он тихо.
И тут же, будто по сигналу мысли, в голове снова всплыли слова: “Поттер. Хогвартс. Мальчик, который выжил.” Они будто подтолкнули изнутри какой-то давно забытый рычаг. И память раскрылась — не полностью, не ярко, но значительно яснее, чем минуту назад. Артём медленно сел на кровать. Пружины тихо качнулись. И вместе с этим качанием — возвращалось прошлое.
Он вспомнил. Не сразу, не чётко — обрывками, как старый фильм, который смотрел в детстве. Мальчик в круглых очках, худой, растерянный.
Шрам на лбу — как трещина молнии. Артём помнил этот образ: вокзал, семья, которая не семья — громкая, грубая, чужая. Имена не всплывали. Только ощущение: они не любили его.Кирпичная стена, и за ней платформа. Девять и три четверти.
Он помнил, как у него захватывало дух, когда он в дестве видел эту сцену.
Нелепо и волшебно одновременно. Огромный мужчина с бородой. Добрый великан, несущий торт. Улыбка широкая, голос тёплый.
Школа. Замок? Огромный зал, с сотнями парящих свечей…
Эти воспоминания легли одно к другому, как страницы старой книжки, найденные под кроватью. Туман рассеивался. Это был мир, который он видел когда-то на экране. Фильм, который тогда казался выдумкой — яркой, странной, безопасной по определению.
Фильм, который он смотрел маленьким мальчиком у телевизора, жуя что-то дешевое и сладкое и не понимая, что происходит на самом деле.
Теперь… теперь он сидел в комнате, где игрушки шевелятся, где фотографии улыбаются, и где всё напоминает декорации чего-то, что он давно забыл.
Он провёл пальцами по краю матраса. Затем поднял взгляд. Комната была детской. Прежний Алекс спал на этой кровати. И рисовал этого самого Гарри Поттера на своих листах. Артём выдохнул медленно, почти бесшумно.
Он попал в мир, который когда-то считал выдумкой.
Не книгу — он их не читал. Фильм. Тот самый, первый.
И если он всё вспоминает правильно… значит, этот мир ещё стоит на пороге большой истории. Истории, которую он помнит только частично. Он опустил ладони на колени.
Это… не может быть правдой, — прошептал он.
Но детские рисунки на полу, фотографии, волшебные игрушки — всё вокруг мягко, спокойно, не навязчиво подтверждало обратное. Он поднял взгляд на окно. За стеклом — обычная улица, обычный день. Но теперь он знал: за каждой дверью может скрываться то, что раньше он видел только на экране.
Волшебство. Заклинания. Тёмный Лорд.
И он — взрослый мужчина в теле одиннадцатилетнего мальчика, который помнит только первый фильм, да и то обрывками. И не важно, верит он в магию или нет. Он уже внутри этого мира.
Глава 3.Черновик
Обед начался слишком буднично для дня, в который он умер и родился снова.
Мать накрывала на стол так, будто всё происходящее — просто немного тяжёлое утро после плохого сна. Тарелки сами скользили по столешнице, занимая привычные места; салфетки складывались ровными треугольниками, как солдаты на перекличке. В кастрюле тихо булькал суп, над которым клубился пар с лёгким запахом лаврового листа и чего то мясного, домашнего.
Щёлкнул замок входной двери. Через секунду в коридоре послышались шаги — размеренные, не быстрые, но и не ленивые. Артём уже узнавал их: отец не спешил и не волочил ноги, он просто шёл так, как ходят люди, привыкшие к коридорам с ковролином и кипам дел на столе.
— Я дома, — негромко сказал он, появляясь в проёме.
Рубашка — та же, что утром, только верхняя пуговица расстёгнута. Пиджак перекинут через руку. На носу — лёгкий след от очков, хотя сейчас он был без них. Взгляд — усталый, но собранный: глаза автоматически пробежались по комнате, по столу, по лицу сына.
— Рано, — мать посмотрела на часы на стене — стрелки ползли сами, чуть опережая обычное время. — Или у вас там что-то случилось?
— Решили на сегодня хватит, — он бросил короткий взгляд на сына и осёкся на полуслове, что то примеряя в голове. Закончил спокойно: — Перенесли часть дел на завтра.
Он сел, положил пиджак на спинку стула. Ложка в его кружке, оставленной с утра, дрогнула и сама подвинулась ближе, словно ждала продолжения.
— Ну что, как вы тут? — спросил он, и вопрос был адресован сразу двоим.
— Ходили гулять, — ответила мать. — До пекарни. Алекс плохо спал, снились кошмары.
Отец перевёл взгляд на Артёма. Не обвиняющий, не тревожный — оценивающий.
— Стало лучше? — спросил он.
«Нет», — хотел сказать он.
— Немного, — произнёс вслух, стараясь попасть в тон «ребёнка, который ещё сам не разобрался, что чувствует».
Отец кивнул коротко, как будто поставил галочку в невидимом списке.
Они сели. Суп оказался густым, наваристым, с крупными кусками картофеля и моркови. Слишком добротным для его прежней жизни, где обед часто означал «какой-нибудь ролтон» или еду навынос, съеденную над ноутбуком. Здесь еда была… частью ритуала. Частью жизни, в которой его ждали за столом.
Он ел медленно, следя, как мать незаметно смотрит на него из под ресниц. Отец развернул свежий номер «Ежедневного пророка» так, что главный заголовок был виден и остальным.
«ПОВЫШЕННОЕ ВНИМАНИЕ К НАРУШЕНИЯМ БЫТОВЫХ ЧАР»
Фотографии двигались, но лениво — как будто сами устали от новостей.
— Опять кто‑то решил, что законы писаны не для него? — мать криво усмехнулась, глядя на заголовок.
Отец хмыкнул, сворачивая газету.
— Сегодняшнее дело. Пара идиотов наложили на маггловские телевизоры чары вечной работы, — сказал он. — Сидели вчера в пабе, спорили, что «магглы всё равно ничего не замечают», и решили, что будет смешно, если у всех по району сутки подряд будет крутиться «ITV».
Мать подняла брови.
— И что в результате?
— У одного телевизор загорелся, — спокойно ответил он. — У другого выбило пробки в доме. Третий побежал звонить в свою… пожарную службу. — Он произнёс это слово с лёгкой паузой, как чужое, а затем усмехнулся. — В итоге у нас три перепуганных маггла, две совы из Отдела по связям с магглами и толстая папка отчётов о «случайной аномалии».
По нему было видно, что смешного он в этом не видит.
— Иногда у меня создаётся впечатление, что половина нашего населения уверена: магглы — слепые идиоты, — добавил он уже тише. — Хотя это обычные люди. Просто без магии. И нам приходится за нашими же идиотами всё подчищать.
Слово «магглы» кольнуло чем‑то из смутного детского воспоминания. В том старом фильме так называли немагических людей — тех, кто живёт без палочек, заклинаний и живых фотографий. Этими магглами были все, среди кого он прожил прошлую жизнь, в том числе и он сам.
Мать поморщилась.
— Хорошо, что Алекс этого всего пока лично не видит, — сказала она. — Ему ещё рано понимать, насколько люди могут быть… недальновидными.
Она посмотрела на сына — и в этом взгляде на секунду мелькнуло нечто жёстче усталости. Артём сделал вид, что всецело занят супом.
— Кстати, — она поставила ложку, повернулась к нему почти официально. — Завтра мы всё‑таки пойдём к колдомедикам. На Оберон‑стрит открыли новую детскую клинику, говорят, там хорошие диагносты.
Слово «диагносты» прозвучало слишком профессионально для утешения ребёнка. Отец слегка поморщился.
— Ты уверена, что это не излишне? — спросил он. — Ты сама уже проверила. Никаких следов чар.
— Я проверила на то, что умею искать, — спокойно ответила она. — А у них — оборудование. Пусть посмотрят. После… — она на секунду запнулась, — после прошлого года я не хочу недоглядеть.
Артем слегка напрягся. В прошлом году с этим телом что‑то случилось, но он ничего об этом не знал. Только тревога матери была настоящей.
— Хорошо, — отец со вздохом поднял руки в жесте капитуляции. — Колдомедики так колдомедики.
Он повернулся к Артёму:
— Не бойся. Они не кусаются, — попытка улыбки. — Максимум заставят посидеть под каким‑нибудь шаром, который гудит и светится.
«Как МРТ, только с палочками», — машинально подумал он.
Улыбнулся краем губ, насколько позволял образ:
— Я не боюсь.
Это было почти правдой. Он не боялся врачей как таковых. Он боялся того, что кто‑то заглянет слишком глубоко внутрь.
Когда поели, мать поднялась, прошла к шкафчику в углу кухни. Дверца сама приоткрылась, впуская её руку. Она достала оттуда небольшой пузырёк из матового стекла, в котором плескалась бледно‑зелёная жидкость. Запах пряностей и трав потянулся даже на расстоянии.
— Это просто успокоительный настой для детей, — сказала она, наливая немного в маленькую кружку. — Колдомедики нам самим его выписывают, только покрепче. Ничего сильного.
Она говорила это скорее себе, чем ему. Руки у неё были ровные, но по мелким мышцам видно было напряжение — не дрожь, а настороженность, которую полностью она не глушила даже дома.
Артём смотрел, как жидкость струйкой льётся в белый фарфор. На миг захотелось просто убрать кружку в сторону. Любые вещества, которые меняли состояние сознания, теперь были для него не просто неприятны — опасны.
Раньше он сам, добровольно, отдавал часть контроля. Разрешал тульпе двигать телом. Сидеть за рулём, когда он не мог. Писать, когда его мысли застревали. Настя составляла планы, просчитывала многоходовки, он — исполнял. Свитчинг был добровольным, почти естественным. До той ночи, когда он захлопнул дверь и остался один внутри своей головы.
Именно после этого он понял: любая чужая рука на штурвале — даже добрая, даже его же собственное создание — риск потерять себя. И успокоительное теперь было той же самой чужой рукой, только химической.
— Настой отнимает память? — спросил он. Вышло слишком спокойно, почти сухо.
Мать подняла взгляд, чуть удивилась формулировке.
— Нет, — она покачала головой. — Просто… снимает лишнее напряжение. Помогает уснуть. Ты же сам говорил, что у тебя был очень долгий и страшный сон.
Он кивнул. Это действительно могло быть логичным шагом для обычного ребёнка. Отец молча наблюдал за сценой, не вмешиваясь.
— Пей, — мать придвинула кружку ближе. — Только не залпом, он невкусный.
Запах был терпким, с лёгкой горечью и мёдовой ноткой, которая пыталась эту горечь спрятать. Артём взял кружку. Сделал маленький глоток. Вкус оказался хуже, чем запах — трава, еле замаскированная сладостью. Горечь моментально растеклась по языку. Он морщился — не наигранно, по‑настоящему.
— Фу, — вырвалось само.
Мать улыбнулась краем губ, чуть расслабилась.
— Зато помогает, — сказала она. — Допивай.
Он допил, стараясь не думать о том, как жидкость проникает внутрь — не в желудок, а будто сразу в кровь. Поставил кружку на стол. Мать забрала её и через секунду та уже скользнула в мойку к остальной посуде. Отец взглянул на часы.
— Мне пора вернуться в отдел, — сказал он, поднимаясь. — Если что — пошлю сову.
Он накинул пиджак. На прощание легко потрепал сына по голове — жест непривычный, но не неприятный. Мать проводила его взглядом до двери; в этом взгляде было то, чего дети обычно не замечают: усталость от постоянных недосказанностей.
Дверь захлопнулась. Дом остался на двоих: мать и мальчик, которого она пыталась вернуть в привычные рамки. Через полчаса он уже чувствовал действие настоя.
Не резко. Не как удар по голове. Скорее, как если бы кто‑то мягкой ладонью прижал мысли к черепушке, чтобы они не дергались. Углы ощущений сгладились; звуки стали чуть тише, цвета — на полтона мягче. Не дурман — лёгкое уменьшение присутствия между ним и миром.
Артем сидел на кровати Алекса, которая теперь считалась его, и смотрел на рисунок Гарри Поттера, который он неловко сбросил на пол. Линии были кривыми, но уверенными. Мальчик в очках улыбался слишком широко для того, у кого впереди весь тот сюжет, который смутно помнил Артём.
«Это его жизнь», — подумал он.
«Его комната. Его рисунки. Его кошмары. Его прошлое, которого я не помню».
Он поднял взгляд. Комната не изменилась с утра, но теперь в ней было что‑то ещё: ощущение навязанной роли. Как будто его засунули в уже начатый спектакль, не дав четкого сценария.
В прошлой жизни он сам создавал себе прикрытия. Сам выбирал легенду. Здесь легенду написали без него — задолго до того, как он появился. Алекс ел этот суп, рисовал этих мальчиков с молнией на лбу, бегал на ту детскую площадку, что видна из окна. И теперь от него ждали, что он просто продолжит: будет тем же ребёнком, только после «страшного сна».
Обычный человек, попав в такое, наверное, решил бы, что ему повезло. Волшебный мир из детского фильма, любящая семья, никакого криминала. Новый старт.
Он попробовал сформулировать «повезло». Мысль не ложилась. Настой сглаживал страх, но не убирал привычку считать риски. Повезло — это когда тебе дают шанс и не смотрят в упор на каждое твое движение, сверяя с тем, как ты «обычно» себя ведёшь. А тут ему было одиннадцать — официально — и любое отклонение сразу становилось предметом обсуждения.
Он перевёл взгляд на окно. Сюда солнце попадало под другим углом, чем в гостиной; лучи скользили по подоконнику, по стеклу, по краю стола. Там, за стеклом, был город. Незнакомый, но уже не враждебный. Маггловский, но в мире магии. И он очень плохо переносил состояние, когда его жизнь была целиком в чужих руках.
Сидеть и ждать, пока по нему пройдутся колдомедики возможно означало добровольно дать раскрыть его существование. Но пока другого варианта не было. Впрочем, что они могут обнаружить? Плохой сон? Меньшую эмоциональность? Артем был уверен, что простым маханием палочкой обнаружить смену хозяина тела невозможно.
Идея выйти и посмотреть местность вокруг дома не давала особых преимуществ перед завтрашним обследованием. Но хотя бы возвращала знакомое ощущение: «я знаю, где я». Иногда этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя беспомощно.
Он опустил ноги на пол. Тёплые доски приняли ступни без малейшего сопротивления. Настой делал движения чуть более плавными, но пока не отнимал силы.
«Нужно выйти», — спокойно решил он.
«Посмотреть, где я. Хоть немного».
Не как побег. Не как вызов. Просто… разведка. Он встал, провёл рукой по лицу. В зеркале мелькнул ребёнок с усталым взрослым взглядом. Как будто тот самый кошмар действительно затянулся слишком надолго.
— Пора посмотреть, из чего сделан этот «нормальный мир», — пробормотал он вполголоса, скорее для себя.
И спустился вниз.
Мать сидела в комнате, которую он уже мысленно назвал её кабинетом. Дверь была приоткрыта; внутри — стол, заваленный бумагами, аккуратными стопками дел, пара перьев в подставке. На стене — часы, стрелки которых слегка поддёргивались, как будто постоянно убегали вперёд на пару секунд. И односпальная кровать в углу, идеально заправленная.
Она писала. Перо само двигалось по пергаменту, дергаясь в ритме ее голоса, иногда чуть опережая. При его шаге она подняла голову почти сразу — рефлекс человека, привыкшего слышать тихие звуки.
— Алекс? — её голос стал мягче. — Тебе лучше?
Он покачал головой.
— Да… Лучше, — добавил Артем после короткой паузы. Это соответствовало её ожиданиям. — Я… хотел спросить.
Она отложила перо, повернулась к нему всем корпусом. Внимание — полное.
— Можно… — он замялся на секунду, подбирая формулировку. — Можно я выйду… на детскую площадку? Там, — он кивнул в сторону окна, — недалеко, через дорогу. Немного посижу.
Она смотрела на него пару секунд, не говоря ни да, ни нет.
— Ты сегодня уже гулял, — напомнила она мягко. — Не устал?
— Сейчас лучше, — честно сказал он. — После настоя… спокойнее. Я ненадолго.
Она осторожно улыбнулась. Улыбка не дошла до самых глаз — там по‑прежнему стояла тонкая тень беспокойства.
— Только до площадки, — сказала наконец. — Видишь из окна? — Она кивнула в сторону гостиной. — Той самой, через дорогу и чуть‑чуть пройти. Никуда дальше. Не сворачивай. И… если почувствуешь себя плохо или станет страшно — сразу домой. Обещаешь?
Он кивнул.
— Обещаю.
Она встала. Подошла ближе. Одной рукой поправила ворот рубашки, другой — уже с палочкой — легко коснулась его плеча. Касание было быстрым, почти невинным, как жест матери, выправляющей одежду перед выходом.
— Это не страшно, — сказала она, заметив, как он чуть напрягся. — Небольшой сигнал. Если с тобой что‑то будет не так, я узнаю об этом сразу. И только я. Пока заклинание молчит — значит, с тобой всё в порядке.
Он почувствовал лёгкое покалывание под кожей, словно через ключицу прошёл крошечный электрический разряд. Не боль — скорее отметка. Не навязчиво, но чётко. В прошлой жизни такие штуки означали контроль. Здесь — «заботу». Но ощущение было то же.
— Это… как? — спросил он, позволяя в голосе появиться обычной детской тревоге.
— Как… звонок, — подбирала слова она. — Если ты упадёшь, потеряешь сознание, если на тебя подействует какая‑то магия… заклинание подаст мне знак. Я не смогу за тобой подглядывать, — она чуть поморщилась, — но буду знать, что всё в порядке. Или что что‑то не так.
Он кивнул.
— Хорошо, — ответил.
— И… — она задержалась на полслова, — не задерживайся. Через час я хочу тебя увидеть.
Он снова кивнул. Повернулся к коридору. Пол под босыми ступнями оставался тёплым и ровным, пока он шёл к двери.
На пороге воздух снова чуть дрогнул, как и утром, когда они возвращались. Дом будто отмечал его уход. Дверь открылась мягко, впуская в щель летний городской шум. Он обулся и вышел.
Улица встретила его смесью тепла и шума. Асфальт ещё хранил остатки дневного солнца, воздух пах пылью, сырой травой из ближайшего сквера и чем‑то жареным — откуда‑то тянуло маслом и картошкой. Машины проезжали неровным потоком, не спеша, но и не ползком. Где‑то дальше прогудел автобус — тяжёлый, двухэтажный, красный, как в классических фото Лондона
Детская площадка была видна прямо от дома: через дорогу, минуя небольшой сквер с кустами, похожими на подстриженные зелёные шары. Слева — кирпичные дома в два‑три этажа, с одинаковыми дверями и узкими ступеньками к подъездам. Справа — маленький магазинчик, вывеска с выцветшими буквами, возле него — стойка с журналами и газетами в пластиковых карманах.
Он остановился на краю тротуара, прежде чем перейти. Машины шли нечасто, но инерция прошлой жизни требовала: сначала посмотреть направо, налево, ещё раз направо. Кожа под рубашкой в том месте, куда мать коснулась палочкой, чуть зудела — не физически, а как память о прикосновении. Заклинание молчало. Значит, всё «в порядке».
Артем перешёл дорогу, двигаясь чуть медленнее, чем мог бы. Для внешнего наблюдателя он сейчас был обычным мальчиком: худым, в кроссовках, с настороженным взглядом. Только внутри в каждом шаге сидела привычка к оценке обстановки: расстояние, ориентиры, пути отступления
Детская площадка оказалась типичной и чужой одновременно. Металлические качели с облезлой краской, горка, песочница, пара покосившихся лавок.
Дети кричали так, как умеют только дети — не опасаясь, что привлекут лишнее внимание. Кто‑то носился за мячом, кто‑то карабкался на горку, кто‑то ревел возле порванного шарика. Пара взрослых сидела чуть в стороне: молодая женщина с коляской, пожилой мужчина с газетой, которую он больше держал, чем читал.
Артём сел на край свободной лавки, ближе к кустам, где тень была плотнее. Из этого угла он видел и площадку, и дорогу, и свой дом. Если мать встанет у окна гостиной, теоретически тоже сможет его заметить. Её это бы наверняка успокоило. Его — не особенно. Какое‑то время он просто сидел, слушая.
Шум города здесь был другим, чем в его прежнем мире. Там каждый крик мог означать начало драки, каждое резкое торможение — чужую ошибку, которой можно воспользоваться или которой лучше избегать. Здесь звуки несли меньше угрозы и больше фона. Люди жили, а не выживали. Пока.
На лавке кто‑то оставил сложенную пополам газету. Не волшебную — обычную. Серо‑чёрные буквы, фотография политика, который ругался в парламенте на кого‑то невидимого.
«The Times». Дата в углу: 17 Июля 1991.
Цифры легли в голове как щёлкнувший пазл. Конкретный год, конкретный месяц. До поезда на Хогвартс у Поттера — чуть больше месяца, если фильм не врал совсем уж нагло.
Он вернул газету на место. Ничего принципиально нового она пока дать не могла. Локальные новости Артема не интересовали. Всё главное сейчас происходило на другом уровне.
Он какое‑то время просто сидел, глядя, как дети носятся по площадке, визжат, падают, снова вскакивают. Шум был плотным, но беззаботным — редкий для прошлого мира фон, в котором не нужно искать угрозу. А потом он перевел внимание на девушку.
# ИСПРАВЛЕННАЯ ВЕРСИЯ — ФИНАЛ
---
Детская площадка оказалась типичной и чужой одновременно. Металлические качели с облезлой краской, горка, песочница, пара покосившихся лавок.
Дети кричали так, как умеют только дети — не опасаясь, что привлекут лишнее внимание. Кто-то носился за мячом, кто-то карабкался на горку, кто-то ревел возле порванного шарика. Пара взрослых сидела чуть в стороне: молодая женщина с коляской, пожилой мужчина с газетой, которую он больше держал, чем читал.
Артём сел на край свободной лавки, ближе к кустам, где тень была плотнее. Из этого угла он видел и площадку, и дорогу, и свой дом. Если мать встанет у окна гостиной, теоретически тоже сможет его заметить.
Какое-то время он просто сидел, слушая.
Визг детей на горке — не крик о помощи, просто игра. Хлопок двери — не выстрел, просто сосед вышел. Резкий смех женщины у коляски — не истерика, просто что-то смешное.
В его прежнем мире каждый звук требовал оценки: угроза или нет, бежать или замереть. Здесь звуки просто существовали фоном. Жизнь, а не выживание.
Пока.
Он услышал характерное сухое шуршание целлофана.
Повернул голову.
На другом конце лавки девушка снимала обёртку с пачки сигарет. Лет восемнадцать. Джинсы, тёмная футболка с выцветшим рисунком, лёгкая куртка, на запястье дешёвые часы с поцарапанным стеклом. Волосы стянуты в хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она сидела боком, поджав в кедах ноги на сиденье, будто устроилась не на детской площадке, а у себя дома на диване.
Пачка новая — целлофан ещё не порван, она мяла его пальцами, стягивала с угла. Достала сигарету. Щёлкнула зажигалкой.
Затянулась.
И закашлялась — резко, с хрипом, зажмурив глаза. Рука дёрнулась к лицу, утирая выступившие слёзы. Сигарета дымилась между пальцами, забытая на пару секунд.
Артём поморщился.
Он видел это раньше. Не у неё — у окружения, у тех, кто был вокруг него.
Курить начинали по-разному: кто-то — чтобы казаться старше, кто-то — за компанию, кто-то — просто потому что больше ничего в своей жизни не контролировал. Но кончалось это всегда одинаково. Сначала кашель. Затем привычка. Потом жёлтые пальцы и зубы, хриплый голос и сигарета вместо завтрака. А в конце — человек, который не может прожить и дня без очередной затяжки, но уже не помнит, зачем начинал.