10 причин полюбить тебя

И последней парой на сегодня — история. Преподаватель размеренно диктует, как старый метроном: даты, факты, очевидные выводы.

Половина аудитории честно записывает, кто-то грызёт батончик под партой, две девочки шепчутся о фильме, сосед справа вяло крутит ручку. Я записала первые три абзаца, и понимаю, что из школы помню это всё почти слово в слово. Ослабляю хватку, поворачиваю тетрадь, прикрываю экран и, осторожно, открываю чат.

Мики: Мой преподаватель по истории лучше снотворного. Что делать?

Прикусываю губу в ожидании — не уверена, что Ян ответит: вдруг он тоже на парах и, в отличие от меня, не зависает в телефоне. Но, к моему счастью, сообщение прочитано — и на экране всплывает: «Ян печатает…»

Ян: Выпишу антисон: сейчас — пара комплиментов, вечером — мой голос.

Уголки губ сами тянутся вверх, кончики пальцев чуть покалывает.

Мики: Мне нравится твой антисон.

Ян: Я не мастер комплиментов, но факт: ты умеешь отвлекать даже на расстоянии. В самом приятном смысле.

Сердце сбивается с ритма — лишний удар, как от маленького электрического импульса.

Мики: Тогда прекращаю отвлекать… До вечера?

Ян: Считаю минуты.

Я прячу телефон, ловлю строгое движение преподавателя — лучше притвориться, что всё записываю. Пишу дату ещё раз, вывожу жирную линию.

На секунду отвожу взгляд к окну. Там к стеклу мягко прижимается кленовый лист, задерживается, будто дышит вместе со мной, а потом плавно соскальзывает вниз. Я улыбаюсь себе — будто день подмигивает и делает мне маленький подарок.

Глава 8

Дом пахнет клеем и свежей бумагой. По коридору разложены рулоны, в ведре размешивается клей — белый, с комочками, как манная каша. Папа в старой футболке наносит его кисточкой по светлой полосе. Максимилиан строит из себя прораба. Переодевшись в старую домашнюю футболку и леггинсы и собрав волосы в тугую гульку на макушке, я появляюсь на пороге комнаты брата и поднимаю руки: мол, я здесь.

— Держи, Эл, — папа протягивает мне чистый валик. — Сначала праймим стену, потом клей. Наша задача — без пузырей.

— Поняла, без пузырей, — киваю, и приступаю к работе.

Первый лист идёт почти идеально: мы втроём синхронно прикладываем, папа выгоняет воздух к краям, я прокатываю валиком, Макс с умным видом подрезает низ. На втором мы чудесно косячим: рисунок не совпадает, щель в полсантиметра смотрится как пропасть между вселенными.

— Не трогаем! — папа поднимает руку, как на перекрёстке. — Оставим до сухого, потом подшаманим.

— Подшаманим, — хором повторяем с Максом. Я еле сдерживаю смешок.

Третий лист снова ровный. Четвёртый пузырится, как весёлая минеральная вода. Мы с Максом подпираем стену, словно она собирается упасть, папа долго, осторожно выводит валиком воздух, говорит:

— Спокойно, без паники, это просто воздух, а не конец света.

И правда — плывёт, выходит, ложится.

— Сколько нам ещё? — спрашиваю, смахивая клей с ладони в тряпку.

— Два островка, — папа кивает на угол. — И перерыв.

Эти «два островка» я прокатываю почти сама, чувствуя какая-то странную уверенность, как будто всё, что держалось на скотче в моей голове, сейчас аккуратно клеится по линиям. Когда папа объявляет технический перерыв, я вздыхаю и, пока мужчины идут пить чай с шарлоткой, я тихо отступаю.

— Я к себе, — говорю я, хватая рюкзак из коридора.

— Десять минут, — напоминает отец из кухни.

— Ага! — отвечаю и почти бегу в свою комнату.

Запираю дверь, прислоняюсь к ней спиной и улыбаюсь. На моем стуле уже не худи мелкого, а его коробка переехала в гостиную. На подоконнике снова любимая кружка и цветы на своих местах.

Беру телефон со стола, он будто тёплый, и давно уже ждет своего часа.

Пишу Яну.

Мики: Перерыв десять минут. Я по уши в клее. Вытащишь меня в нормальную реальность?

Он отвечает быстро — и это по-прежнему удивляет и радует одновременно.

Ян: На связи. Хочешь наберу?

На долю секунды замираю — внутри лёгкий толчок, будто сердце споткнулось о ступеньку. Быстро принимаю решение: хочу слышать его сейчас, живым, без пауз между буквами.

Мики: Давай.

Вставляю наушник в ухо. Его голос мягко скользит под ключицу — низкий, ровный, с тем самым узнаваемым смешком, который я уже слышу даже в простом «привет».

— Ну что, инспектор, рапорт с места событий, — говорит он. — Сколько пострадавших рулонов и кто первый под подозрением?

— Папа — главный, брат — представитель оппозиции, — смеюсь, ощущая, как в животе теплеет. — Я — отдел борьбы с пузырями.

— То есть ты самый опасный агент, — хмыкает. — Боюсь задавать лишние вопросы, чтобы не сорвать операцию.

— Можешь, — устраиваюсь у окна, упираюсь плечом о стену. Парковая аллея внизу тонет в раннем сумраке, фонари ещё не зажглись, на стекле запотевший круг от моего дыхания. — У меня десять минут, пока клей «впитывает жизнь».

— Тогда короткий инструктаж, — в голосе у него лёгкое тепло. — Как прошёл день? Выжила среди пар?

— Выжила и даже понравилась себе, — честно. — Право, уголовное, психология. История пыталась меня усыпить, но ты мне помог. За что я тебе безмерно благодарна.

— Обращайся, — отвечает беспечно. — Нашла людей, с кем ок? Или пока наблюдаешь?

— Есть парочка клёвых, — улыбаюсь в стекло, ловлю своё отражение с розовыми от тепла щеками. — Мне кажется, у нас всё взаимно.

— Мне начинать ревновать? — вкрадчивая интонация, полушутя, полусерьёзно.

— Не стоит, — отвечаю сразу, даже слишком быстро.

Пауза обнимает нас обоих. Я чувствую, как пальцы на телефоне становятся горячее.

— Придётся поверить на слово, — мягко сдаётся он.

Я прикусываю губу, чтобы не сказать больше, чем планировала.

Далее, мы болтаем о мелочах — про преподавателей, про смешные случайности на парах, про вечный студенческий кофе. Я ловлю себя на том, что с ним вообще не приходится искать тему. Он слушает так, будто я читаю что-то важное — не лекцию, а настройку дня.

— Слушай, можно один… личный? — Ян вдруг замолкает, и я слышу его вдох. — Из какого ты города?

Вопрос простой, но он падает куда-то в глубину и долго тонет. Я молчу пару секунд. Потом честно:

— Ян, а если мы — на разных концах? Если окей в чате, окей в звонках, а карта — такая… большая. Что мы тогда? Я не хочу разочароваться. И не хочу, чтобы ты разочаровался. Если окажется, что это просто… не в наших руках.

Слова выходят мягко, но резонируют больнее, чем ожидала. И тишина в трубке — не пустая, а аккуратная. Он не перебивает, не шутит поверх — ждёт.

— Смотри, — говорит он тихо. — Давай в игру. Если мы с тобой насчитаем десять причин — настоящих, не выдуманных, — то… договоримся на личную встречу. Даже если это будет другая сторона света и тысяча километров дороги. Справедливо?

Я сижу у окна и слушаю, как это предложение плавно становится чем-то большим, чем просто «игра». Внутри сначала тепло, потом вдруг прохладно, как от порыва ветра.

— А если… не дойдём до десяти? — спрашиваю осторожно. — Если на восьмой будет страшно?

— Тогда остановимся, — спокойно говорит он. — И это значит, что мы честные. Но… у меня стойкое ощущение, что тебе хватит и пяти. Мне — уже да.

Я смеюсь. Наконец-то легко.

— Ты сам себе всё усложняешь, — говорю. — Но уговариваешь убедительно.

— Так что? — он улыбается в голос, и я почти вижу этот внимательный взгляд. — Играем?

— Играем, — киваю, хотя он не видит. — Только договор: никакой спешки и давления. Десять — так десять. Настоящих, не ради галочки.

— Договорились, — без паузы. — Мой внутренний детектив уже открыл дело. Дело №10.

— Ты неисправим, — не удерживаюсь от улыбки.

— Я просто люблю точные цифры, — отвечает. — В конце концов, ты же обожаешь списки.

— Записываю: твой юмор — в официальный список. Мне такие ребята нравятся. Парни с настоящим чувством юмора такие… ну, ты понял.

— Какие «такие»? — мягко поддразнивает он.

— Сексуальные, — признаюсь и почему-то краснею ещё сильнее. Хорошо, что он этого не видит.

— Оу, Мики, неожиданно. Значит, ты считаешь меня сексуальным?

— Что? Нет… то есть… не в этом смысле…

Он откровенно смеётся надо мной, а я закатываю глаза, но сама улыбаюсь.

— Всё, Ян, хватит.

— Ладно-ладно, завязываю, — уступает он. — Значит, причина номер… какая у тебя по внутреннему списку?

— Возможно, третья, — выдыхаю. — Или первая. У меня всё хаотично.

— У меня — в идеальном порядке, — он шутливо откашливается. — Первая — глаза, вторая — твои ножки, третья — голос, четвёртая — …

— Стоп, — смеюсь я. — Не сжульничай. Ты обещал не бежать впереди.

— Ладно, — сдаётся он. — Тогда вместо причин — порция поддержки: ты сегодня умница. И ещё… не бойся будущей встречи. Промежуток в километры не страшнее короткой паузы между звонками.

Странно, но это успокаивает — будто кто-то тёплой ладонью коснулся моего плеча и ничего больше не требует. Я смотрю в тёмный прямоугольник окна, где отражается моё лицо, и думаю, что иногда достаточно одной нужной интонации, чтобы переступить через собственный страх.

— Мне пора, — тихо говорю. — Кажется, клей готов.

— Напиши, как освободишься.

— Напишу.

Мы прощаемся. Снимаю наушник — возвращаются обычные звуки: папа зовёт, на кухне щёлкает чайник, пахнет клеем. Возвращаюсь к стене: смеёмся с Максом над кривым срезом, спорим с папой, где теплее батарея, чтобы схватилось быстрее. К вечеру рисунок наконец ложится ровно, и я тихо ускользаю к себе — не чтобы спрятаться, а чтобы выполнить обещание. Включаю лампу, надеваю наушник, открываю чат и пишу:

Мики: Я готова продолжать. И у меня, кажется, уже есть ещё одна причина.

Глава 9

ЯН

В крови будто взрываются эндорфины. Улыбаюсь, как идиот, уткнувшись в экран, когда читаю сообщение от моей Мики. Да, именно так — моей. Внутри это слово давно уже прилипло, и отлепить его невозможно. На других даже не смотрю. Саня пару раз пытался познакомить меня с девчонками с других факультетов — и каждый раз это был просто белый шум. В моей голове и в моём телефоне есть одна-единственная девушка, с которой хочется говорить, смеяться, спорить, флиртовать — и, в конце концов, встретиться по‑настоящему.

Я сегодня, возможно, валял дурака — по сути, предложил встречу даже в том случае, если нас разделяют тысячи километров. Но чем больше я о ней думаю, тем больше моя уверенность, что встрече быть.

Меня одновременно тянет и немного ломает изнутри: расстояние — слово длинное, пугающее, но что оно значит, если хочется касаться её, смеяться над её шутками, ловить её дыхание в трубке, вдыхать её запах в реальности, просто быть рядом? Я не романтик по профессии, но с ней все мои «правильные» границы расплываются. Пугает только одно — разочарование. Вдруг вся эта магия переписки растворится при реальной встрече?

И всё равно я выбираю идти дальше. Если честно, я уже мысленно считаю её причиной номер… да какая разница — первой, второй, десятой. Я хочу пройти этот путь до конца: до встречи, до «привет» без экрана между нами. И если для этого придётся обойти полстраны — пусть так. Я не отступлю.

И всё‑таки зудит любопытство: какую причину Мики готова озвучить следующей?

Ян: Какая?

Пауза всего в пару секунд тянется дольше, чем надо. Сердце сбивается на пол‑удара. Потом приходит ответ:

Мики: Твой голос. Я соскучилась по твоему тембру.

Меня будто подталкивает изнутри. Пальцы сами нажимают на «вызов». Вставляю наушник; тишина комнаты густеет, и как только второй гудок прерывается, я выдыхаю:

— На связи твой поклонник, — шепчу, стараясь не усмехаться слишком очевидно. — С нетерпением жду твою причину.

— Боже, Ян, — она тихо смеётся, и у меня теплеет под рёбрами. — Тебе бы книги озвучивать.

— Какие? — не удерживаюсь.

— Восемнадцать плюс, — выдыхает. В этих двух словах больше электричества, чем во всех ночных переписках за неделю.

Я откидываюсь на спинку стула, ловлю взглядом потолок и улыбаюсь — в комнате становится жарче, чем нужно. Ладонь машинально скользит по подлокотнику, будто ищет опору.

— Тогда придётся тренироваться, — произношу ниже обычного. — С чего начнём? С пролога? Или сразу к главам, где держат за талию и не дают убежать?

Она смеётся открыто — и от этого по рукам бегут мурашки. На языке вертится ещё десяток фраз, но я удерживаю их за зубами, чтобы не сорваться в лишнее. Мне нравится баланс — когда можно сказать чуть больше, но не перейти черту.

— Расскажи, что бы ты сделал, будь я рядом, — просит тихо, осторожно ступая на шаткую линию.

Пауза — не потому что не знаю, а чтобы не наломать дров. Мы же договорились — честно, без давления. Но и играть в ни о чём не хочу. Выбираю среднюю глубину — искренне, но не ломая тон.

— Сначала… — говорю медленно, — выдернул бы тебя из клея и рулонов. Посадил бы к окну, где немного прохладно. Сделал бы горячий чай. И дал бы тебе две минуты тишины, чтобы просто выдохнуть.

— Ммм, — ровный звук у неё в телефоне: то ли “угу”, то ли улыбка. — Потом, — продолжаю, — убрал бы одну прядь с твоего лица… и накрыл твою руку своей. Сказал бы что-нибудь неуместно честное. Например, что мне нравится слушать, как ты дышишь, когда ищешь слова.

— Это опасное признание, — её голос становится ниже. — Продолжай.

— А дальше… — я усмехаюсь краешком губ, — дальше я бы подошёл ближе. Гораздо ближе. И сказал бы что-то на ухо. Совсем тихо.

Она выдыхает.

— И что бы ты сказал?

— Что от твоего учащенного дыхания у меня стоит.

Мики фыркает, и мне кажется, что она даже немного краснеет от моей прямоты.

— Хорошо. Это даже… более 18+, чем я ожидала, — шепчет. — Потому что не слова заводят, а то, как они звучат.

Сглатываю, потому что в паху реально от ее слов оживление.

— Хочешь знать, что было бы дальше?

— Что?

А дальше меня будто ведёт. Я понимаю, что гоню вперед паровоза, но держать ровный курс уже сложно: гормоны, похоже, взбесились.

— Я взял бы твою ладонь, — говорю тише, — провёл по линиям, задержался на запястье и почувствовал, как там пульс становится чаще от моих касаний. Дыхание у тебя — глубже, грудь — чаще поднимается. И тогда я опустил бы твою руку вместе со своей ниже… туда, где ты точно почувствовала бы моё желание.

Торможу. В трубке — глухой стук, будто что-то упало. Живая реакция на мою откровенность. И на миг холодеет внутри: если сейчас сбросит и отправит в чёрный список — пойму.

Но Мики не спешит говорить. Я слышу её дыхание — неравное, чуть сбивчивое.

— Мики? — осторожно.

— Я тут, — выдыхает. — Задела рукой учебник, он улетел со стола.

— Извини, кажется, я зашёл далеко, — признаю, стараясь выровнять голос.

Она коротко хмыкает. Кажется, ходит по комнате — дыхание становится чаще, есть легкое эхо шагов.

— Я сама начала, Ян. Всё нормально. Просто… неожиданно. У меня раньше не было такого опыта — вот так по телефону.

— У меня тоже, — отвечаю сразу, не играя.

— Значит, с импровизацией у тебя всё в порядке, — пробует улыбнуться в голосе.

— Наверное, — усмехаюсь, чувствуя, как ладони согреваются, а сердцу тесно в груди.

— Прости, что не смогла подыграть, — тише добавляет она. — Кажется, я переоценила свои возможности.

— Мики, не заморачивайся, — мягко перебиваю. — Мы не обязаны всё проходить сейчас. Хочешь — переиграем: ты скажешь, что сделала бы, будь я рядом. Твой темп, твои правила. Как тебе?

В ответ — длиннее дыхание, пауза. Я буквально слышу, как она собирается с мыслями.

— Давай попробуем, — произносит наконец.

И я снова улыбаюсь, как дурак.

Глава 10

МИКИ

Сажусь поудобнее у окна, прижимаюсь плечом к стене, ладонью придерживаю тёплый наушник — будто так его голос будет ближе, почти у ключицы. Пальцы второй руки машинально гладят край пледа на коленях.

— Я слушаю, — говорит Ян. Голос ровный, низкий — от него в животе лёгкая дрожь.

Я глубже втягиваю воздух. Хочу быть честной и бережной, как он минуту назад со мной.

— Если бы ты был рядом, — начинаю, делая короткую паузу, — я бы не торопилась говорить. Сначала просто попросила бы тебя войти. Тихо закрыла бы дверь, чтобы нам никто не мешал.

Он молчит — то самое молчание, которое не давит, а держит.

— Я взяла бы тебя за руку и подвела к кровати, — продолжаю, невольно прикусывая губу. — Села бы рядом. Не прямо, а чуть наискосок, чтобы видеть тебя боковым взглядом.

— Продолжай, — тихо откликается Ян. По интонации слышно, что он улыбается едва заметно.

— Я коснулась бы твоего рукава, — произношу медленнее, внимательнее подбирая слова. — Сначала ткани. Потом — кожи у запястья. Там, где ты перед этим проверял мой пульс, помнишь? Я бы тоже проверила твой. Только ради того, чтобы признаться: сердце бьётся чаще, чем минуту назад.

Он коротко, беззвучно усмехается — я почти вижу, как у него при этом поблескивают глаза.

— Я бы провела пальцем по линии твоей ладони, — щёки делаются теплее, — как ты делал со мной. А потом… убрала бы рукой одну непослушную прядь с твоего лба. Мне нравится думать, что вблизи ты чуть смущаешься, хоть и делаешь вид, что нет.

— Это правда, — выдыхает он мягко. — Ещё.

— Я бы приблизилась, — голос у меня становится тише. — Не резко. Так, чтобы ты успел это заметить, но не успел отступить. Подняла бы взгляд и посмотрела прямо в глаза.

В трубке тишина — плотная, тёплая, как плед. Я невольно улыбаюсь, взгляд цепляется за отражение в стекле.

— Тебе ведь нравятся мои глаза, — напоминаю его признание, и уголки губ предательски поднимаются.

— Очень, — отвечает сразу. — А что дальше?

Я хмыкаю, на секунду разряжая напряжение:

— А дальше я бы включила какой‑нибудь ужастик.

— Ты любишь ужастики? — он будто приподнимает бровь, и мне смешно от этого воображаемого жеста.

— Терпеть не могу!

— Тогда зачем их смотреть?

— Чтобы у нас была причина обниматься, дурачок, — шепчу, зажимая улыбку в кулаке.

— А‑а, — тянет со смешком. — Мики, ты — голова.

— А то, — выдыхаю тихий смех.

— Так, мы отвлеклись. Продолжай, — его голос становится вновь мягче, глубже.

— Ян, я бы прижималась к твоей груди и прятала глаза от яркого экрана, — говорю, чувствуя, как дыхание у меня становится глубже и ровнее. — Вдыхала бы твой запах — тёплый, спокойный — и знала, что я в безопасности. Потому что ты обнимал бы крепко. И шептал бы, что это всё — просто кино.

Плечи сами собой расслабляются, лопатки словно расправляются. Его молчание на другом конце — как разрешение идти дальше, как ладонь, легшая на плечо.

— Мики… — произносит он моё имя так, будто берёт в ладони, бережно. Я прикрываю глаза на секунду, задерживаю вдох и улыбаюсь — едва, чтобы не спугнуть собственных слов.

— Я верно поняла, что моя версия событий тебе понравилась.

— Еще как.

— Тогда финал отложим до встречи.

— Договорились, — его голос мягко улыбается. — До завтра, Мики.

— До завтра, Ян.

Я кладу телефон на тумбочку, настраиваю будильник и гашу свет. Тишина ложится ровным слоем, и вместе с его голосом в голове становится спокойно. Через пару минут я уже проваливаюсь в царство Морфея.

Сон подкрадывается незаметно — и вдруг становится очень ярким. И таким реальным, что я уже сомневаюсь, а сон ли это. В комнате темно, тишина плотная, ночная, но я знаю, что он рядом: матрас едва пружинит, простыня чуть шуршит под его весом. Он склоняется ниже, наши лбы соприкасаются — в этой точке тепло, как от маленького огонька. Я слышу, как меняется его дыхание, и в этот момент понимаю: сейчас.

Его губы касаются моих нежно, осторожно. Тёплая волна прокатывается по телу от шеи к пальцам рук. Я закрываю глаза и позволяю этому мигу тянуться, сколько нужно. Вроде ничего особенного — просто поцелуй, — но он собирает в себе всё: наши списки и причины, смешки и паузы, — и сжимает до одной‑единственной точки. В неё хочется провалиться без остатка.

Хочу обнять и и прижаться ближе. Поднимаю руки и резко просыпаюсь от того что обнимаю воздух. Руки падаю вдоль тела. Еще ночь. Сердце бьётся часто, как после короткого забега, лоб влажный, ладони горячие, пальцы судорожно сжимают край простыни. Я делаю глубокий вдох.

— Это сон, — шепчу в темноту, чтобы вернуть себя в реальность.

Несколько секунд лежу, позволяя телу успокоиться: пульс в висках стихает, дыхание выравнивается. Я снова закрываю глаза и осторожно пытаюсь удержать образ — не столько сам поцелуй, сколько прикосновение лба к лбу, тепло ладони, тихое «сейчас» между вдохами.

Есть лёгкая жалость, что это всего лишь сон, но без горечи — скорее как предвкушение. Всё было настолько живым, что я точно знаю: мы туда дойдём. До первого прикосновения. До поцелуя, который не придётся удерживать в памяти, боясь, что он распадётся.

Глава 11

Я всегда любила учиться — в школе, в танцевальной студии, теперь в университете. Мне нравится ощущать, как работает мозг, когда впитывает новые знания: разбирает их на части, складывает по полочкам, ищет связи. А потом — как эти кирпичики соединяются с моей логикой, опытом, интуицией и превращаются во что-то живое, применимое.

Сегодня, например, на уголовном мы спорим о допустимости доказательств: кто-то горячится, кто-то держится сухо, когда я могу спокойно формулировать мысль. Преподаватель стучит маркером по столу, удовлетворительно кивая.

На психологии продолжаем разговор о памяти: как она «дорисовывает» детали, кормит нас иллюзией точности. Я киваю и ловлю себя на мысли, как легко поверить своему мозгу, если очень хочется. Например, как в сегодняшнем сне: его поцелуй был таким осязаемо‑тёплым и мягким, будто я действительно почувствовала вес его ладони у себя на талии, прикосновение лба к лбу, едва уловимое движение губ — и проснулась с учащённым пульсом, уверенная, что это произошло. Память любит пустоты и заполняет их тем, чего не хватает — телом, дыханием, близостью.

На полях аккуратно пишу: «Проверить феномен внушения, искажение воспоминаний, телесная память».

Сегодня у меня четыре пары, и осталась последняя. Перерыв короткий — всего десять минут, — а нам нужно успеть перебраться из одного конца корпуса в другой. Я всё ещё путаюсь в коридорах, поэтому хвостиком держусь за Косухиной. Ей, кажется, не в тягость моя компания.

Примерно на середине пути у Алёны начинает вибрировать телефон. Она на ходу смотрит на экран, останавливается у окна, прикрывает второе ухо ладонью, чтобы расслышать собеседника.

— Да, Саня… — короткая пауза, взгляд уходит куда-то за стекло. — Где ты? — ещё секунда. — Подходи к проходной. У меня через семь минут звонок. Я спущусь.

Отключает вызов, выдыхает и с лёгкой виноватой улыбкой смотрит на меня:

— Мне надо брату отдать ключи от квартиры, — говорит Косухина. — У него одна пара отменилась, не хочет болтаться до обеда. Свои ключи, как всегда, забыл. Ты как — со мной или в аудиторию?

Я оглядываюсь — коридор тянется во все стороны, стрелки на указателях будто читаются медленнее обычного — и прикусываю нижнюю губу. Одна я точно буду дольше плутать, чем если просто схожу с ней.

— Я с тобой, — киваю. — Одна точно заблужусь.

— Ну пошли, — коротко отвечает Алёна и прибавляет шаг.

Мы спускаемся на первый этаж. В холле гулко: у турникетов спорят из‑за пропуска, кофемашина громыхает стаканчиками, охранник лениво машет кому-то, чтобы проходили. У стеклянных дверей прохладно — створки постоянно распахиваются и захлопываются, впуская влажный, шершавый осенний воздух. Я машинально подтягиваю лямку рюкзака, чтобы не сползала. Алена идёт быстро и уверенно, я держусь рядом. Мелькает мысль: хорошо, что у этого маршрута есть человек‑навигатор, и я не одна плыву в этом шумном потоке одна.

У проходной нас уже ждут двое парней. Кажется, чуть старше нас, но ненамного. Первый — высокий, с чуть растрёпанными светло-русыми волосами и тёплой, открытой улыбкой, делает шаг вперёд — понимаю, что это и есть тот самый Саня. К тому же, если приглядеться, то можно увидеть схожие черты. Но пока брат с сестрой обсуждают ключи, я перевожу взгляд за спину Сани на его друга — очень симпатичного брюнетa. У парня чуть вьющиеся волосы и выразительные скулы. На нём широкая чёрная худи с откинутым капюшоном, одна рука в кармане спортивных брюк, а во второй — телефон. И всё его внимание сосредоточено на нём, пока я нагло разглядываю его.

— Только прошу, будь дома, а то и я не попаду домой, — доносятся до меня слова Косухиной.

— Дождусь тебя, не переживай. Мы с Дёмычем у нас зависнем.

— О, привет, Дёма, — только теперь Алена приветствует друга брата.

Тот отвечает коротким кивком — вежливо, без слов. Взгляд вскользь скользит по мне, задерживается на миг и возвращается к телефону. Видимо, там что-то явно интереснее двух девчонок.