Карцер: Академия Безмолвия

Сердце Лиры пропустило удар.

Она замерла на месте, не смея дышать. Купол всё ещё держался — она восстановила его почти мгновенно, захлопнув прореху одним судорожным движением пальцев, — но сейчас это не имело значения. Вопль не атаковал. Но он слушал. Он наклонил гроздь своих ртов к самому краю купола, и его вопросительный звук повторился — настойчивее, требовательнее.

Другие Вопли начали замедлять свой танец. Один за другим, они оборачивались к тому месту, где только что была прореха, и их рты — десятки ртов — раскрывались в немом вопросе.

Вокс толкнул Лиру в плечо. Резко. Требовательно. «Иди».

Она не могла идти. Ноги приросли к полу. Она стояла, сжимая пальцами воздух, и смотрела, как ближайший Вопль — тот, что с восемью ртами, — протягивает к ней одну из своих многочисленных рук. Медленно. Почти нежно. Так, словно хотел прикоснуться к невидимой стене и понять, что за ней.

Щупальце Вокса обвилось вокруг её талии и рвануло вперёд — мягко, но непреклонно, как спасательный трос. Лира споткнулась, сделала шаг, другой, и пальцы её, движимые скорее инстинктом, чем сознанием, продолжили плести. Купол сдвинулся вместе с ними.

Рука Вопля рассекла воздух в том месте, где она только что стояла, и наткнулась на пустоту. Существо замерло. Его вопросительный звук стал громче — или, может быть, тревожнее, — но он не преследовал их. Он остался стоять на месте, обводя пространство вокруг себя растопыренными конечностями, и его рты один за другим повторяли всё тот же немой вопрос.

— Живо, — вычертил Вокс на её плече, и Лира, всё ещё дрожа, заставила себя идти.

Впереди, в нескольких десятках шагов, темнел выход из пещеры. Узкая арка, за которой тьма казалась ещё гуще. Ещё полсотни шагов — и они будут в безопасности. Или в том, что заменяло безопасность здесь, на дне мира.

Она шла, всё ещё чувствуя спиной взгляд — или не взгляд, а то странное, слепое ощупывание, которым Вопль только что исследовал пустоту. И где-то глубоко внутри, под слоем страха, колыхнулась неожиданная мысль: он не напал. Он спросил. Быть может, впервые за многие годы, существо, бывшее когда-то человеком, не кричало, не атаковало, не питалось — а просто спрашивало.

И никто ему не ответил.

Лира стиснула зубы и прибавила шагу. Жалость — непозволительная роскошь, когда ты сам на волосок от гибели. Но семя уже было посеяно. И она знала, что ещё вернётся к этой мысли позже — когда купол спадёт, когда они будут в безопасности, когда у неё будет время подумать о том, кем были эти существа и можно ли их спасти.

***

Вокс понял раньше, чем она. Он всегда понимал раньше — может быть, потому что сам когда-то был частью этого разрушенного хора, а может, потому что века в Карцере научили его читать малейшие перемены в вибрациях, неуловимые для живого человеческого тела. Лира ещё только восстанавливала купол, ещё судорожно плела недостающий узел, а он уже знал: одной прорехи хватило. Их заметили. Вопль с восемью ртами всё ещё стоял, наклонив голову-гроздь, и его вопросительный звук сменился другим — выше, резче, больше похожим на сигнал тревоги. Остальные Вопли замедляли танец, разворачиваясь в их сторону.

Времени не осталось.

Лира почувствовала, как щупальце на её плече напряглось. Не толкая, не направляя — просто сжалось на миг, словно прощаясь. А затем Вокс метнулся вверх и в сторону, оторвавшись от неё, и его теневое тело, только что бывшее щитом, вытянулось в длинный, стремительный росчерк тьмы.

— Нет! — она не могла крикнуть, не могла даже вычертить жест — пальцы всё ещё держали купол, — но мысль эта хлестнула её изнутри, горячая и беспомощная. Нет, не уходи, не жертвуй, не смей!

Он не услышал. Или не послушал.

Одно из его щупалец — самое плотное, самое тёмное, то, что он никогда не использовал для нежных прикосновений, — взвилось вверх и ударило в свод пещеры. Не просто коснулось — врезалось, как таран. Камень, старый, изъеденный веками вибраций, треснул мгновенно. А затем — посыпался.

Лира не слышала грохота. Но почувствовала его всем телом: пол содрогнулся так, что она покачнулась; стены загудели, и багровые прожилки на них вспыхнули ярче, словно в агонии. Из свода пещеры, из того места, куда ударил Вокс, вырвался целый каскад обломков — крупных и мелких, острых и круглых, — и рухнул в дальний конец зала, поднимая тучи серой, удушливой пыли.

Вопли развернулись все разом, как единый организм. Их танец, такой слаженный и ритмичный, сломался в одно мгновение; фигуры, ещё секунду назад сплетавшиеся в башню в центре пещеры, рассыпались с хаотичной, панической скоростью. Десятки ртов издали единый, многоголосый вопль — Лира не услышала его, но ощутила как волну жара, пронёсшуюся по пещере, — и вся стая ринулась на звук обвала. Туда, где грохот, где камни, где пыль и хаос. Туда, где не было ни Лиры, ни Вокса.

Она осталась одна на несколько драгоценных секунд.

Купол дрожал. Прореха, которую она только что затянула, снова грозила разойтись — пальцы немели, магия иссякла, — но Лира стиснула зубы и поймала ритм. Раз. Два. Три. Она восстановила сферу, медленно, натужно, как выталкивают воздух из лёгких после долгого ныряния. Купол снова стал ровным, прозрачным. Мерцал слабо, на пределе, но держался.

А потом из пыльного облака вынырнул Вокс.

Он был бледнее, чем раньше, — если к тени вообще применимо слово «бледнее». Его слои истончились, стали почти прозрачными, и сквозь них просвечивало сердце — неровное, сбивчивое, но живое. Одно из щупалец было оборвано наполовину, обрубок дымился — или это пыль оседала на нём, создавая иллюзию дыма. Но он вернулся. Он подплыл к ней, и его воронка-лицо оказалась совсем близко, и в звёздной пыли, кружащейся внутри, Лира прочитала то, что он никогда не говорил жестами: приказ. «Иди».

Она не стала спорить.

Купол сдвинулся вместе с ней — она шагнула вперёд, и Вокс, скользнув за её спину, снова положил щупальце на плечо. Толчок вправо. Ещё шаг. Толчок влево. Ещё. Они шли сквозь пыль, сквозь всё ещё оседающие обломки, сквозь грохот, который не слышали, но чувствовали ногами, — шли быстро, почти бежали. Вопли остались позади, в дальнем конце пещеры, рылись в камнях и кричали — она знала это по тому, как вибрировал пол, как менялся ритм.

До арки оставалось десять шагов. Пять. Три.

Они вошли в неё одновременно — Лира, спотыкающаяся и полуживая от усталости, и Вокс, полупрозрачный и дымящийся. И едва арка сомкнулась за их спинами, купол рухнул. Лира упала на колени, судорожно хватая ртом воздух, пропахший каменной крошкой, и не могла вычертить ни единого знака — просто дышала, снова и снова.

Вокс обвился вокруг неё — не коконом, как раньше, а скорее плащом, лёгким и почти невесомым. Он был изранен. Он потерял часть себя. Но он был здесь. И её плечо, куда он только что надавливал, всё ещё хранило холод его прикосновения.

— Ты, — вычертила она, когда дыхание немного выровнялось, и пальцы дрожали так, что жест получился смазанным, — ты мог погибнуть.

Вокс не ответил. Но обрубок его щупальца, всё ещё дымящийся, медленно поднялся и коснулся её запястья — того места, где белели три шрама. И от него, несмотря на боль, несмотря на усталость, исходило тепло. Слабое. Упрямое. Живое.

Она не стала больше ничего говорить. Просто прижалась лбом к его теневой груди и закрыла глаза, позволяя себе несколько секунд покоя. Выход был рядом. Вопли остались позади. А он — он был жив, и это было единственным, что сейчас имело значение.

***

Они выбрались.

Лира не помнила, как миновала арку. Ноги подкашивались, в глазах плыло, и только холод щупальца на плече удерживал её от того, чтобы рухнуть лицом в камень и остаться лежать. Вокс почти тащил её — не физически, у него не было для этого сил, но самим своим присутствием, самим молчаливым, неколебимым требованием: «Иди. Ещё немного. Ещё».

А потом арка осталась позади, и пространство вокруг сомкнулось — узкий тоннель, тёмный, но спокойный, без багровых пульсирующих прожилок, без колышущихся теней, без танцующих Воплей. Тишина. Настоящая, глубокая, почти осязаемая тишина, какая бывает только в самых дальних, забытых уголках бездны.

Лира сделала ещё два шага и рухнула на колени.

— Всё, — вычертила она, но пальцы не слушались, жест вышел смазанным, едва различимым. — Больше не могу. Прости.

Вокс не ответил. Он опустился рядом с ней — его теневое тело, истончённое, полупрозрачное, с обрубком щупальца, всё ещё дымящимся, — обволокло её не коконом, не щитом, а чем-то иным. Плащом. Тёплым — теперь она чувствовала это совершенно ясно, он был тёплым, и тепло это шло от его сердца, от того самого бледного, неровного мерцания в сердцевине, которое она впервые увидела, кажется, целую вечность назад.

Она привалилась спиной к его тени, и тень подалась, принимая её вес.

Так они сидели — она, обессиленная, прижимающаяся щекой к колышущейся тьме, и он, обвившийся вокруг неё своими последними, ещё целыми щупальцами. Он не требовал продолжать путь. Он не спрашивал, в порядке ли она, — знал, что нет. Он просто был здесь. Дышал — или делал то, что заменяло дыхание существу из тьмы и крика, — и с каждым его выдохом холод, всегда исходивший от него, становился чуть менее колючим.

Лира закрыла глаза. Она не собиралась спать — только передохнуть, только набраться сил, — но тело решило иначе. Усталость навалилась, как тёплое одеяло, и сознание начало уплывать.

И тогда она услышала это. Вернее — почувствовала.

Ритм.

Не вибрация стен, не пульс Карцера, не дрожь далёких Воплей, которые, наверное, всё ещё метались в пещере. Иной ритм — слабый, неровный, почти неуловимый. Он исходил изнутри Вокса, из того самого места, где пульсировало бледное сердце. Лира замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение. Прижалась щекой плотнее к его теневой груди.

Тук. Пауза. Тук-тук. Снова пауза, слишком долгая, такая долгая, что она уже начала бояться. А потом — снова. Тук.

Сердцебиение.

Он не дышал — у него не было лёгких. Он не нуждался в воздухе — у него не было крови. Но сердце билось. Медленно, сбивчиво, словно вспоминая давно забытое умение. Словно он заново учился — не для себя, для неё. Чтобы она могла слышать хоть что-то в этой абсолютной, всепоглощающей тишине.

— Ты… — прошептала Лира одними губами, и слёзы, которых она не ждала, потекли по щекам, смешиваясь с каменной пылью и потом. — Ты научился.

Она не знала, было ли это сознательным усилием, или его тело само отозвалось на её присутствие, на её усталость, на её беззвучную мольбу о покое. Но ритм не прекращался. Он становился ровнее с каждой минутой — или ей это только казалось. Тук. Тук. Тук. Как колыбельная, которую она никогда не слышала, но всегда знала.

— Спасибо, — вычертила она на его груди, там, где тьма была тоньше всего и где мерцал серебристый отблеск её собственной магии. — За обвал. За то, что спас. За сердце.

Вокс не ответил. Но его уцелевшее щупальце скользнуло вверх, к её затылку, туда, где белел крохотный шрам, и замерло там, невесомое. Он не гладил — он просто прикасался. Так, словно хотел убедиться: она здесь. Она жива. Она дышит.

И под этот медленный, сбивчивый, но такой упрямый ритм Лира, наконец, уснула — по-настоящему, глубоко, без сновидений и без страха. А Вокс держал её, обвившись вокруг неё, как плащ, как крыло, как обещание.

Где-то далеко, за аркой, всё ещё кружились Вопли. Где-то глубоко внизу пульсировало Ядро. Но здесь и сейчас, в узком тоннеле на краю пещеры, не было ничего, кроме тишины, темноты и двух существ, которые нашли друг друга в бездне и отказывались отпускать.

Глава 8. Шрамы вместо слов

Лира проснулась с ощущением, что что-то изменилось. Не вокруг — вокруг всё оставалось прежним: всё та же тьма, всё тот же низкий, утробный пульс Карцера, всё та же каменная крошка под щекой, — а внутри. Словно за время короткого, но глубокого сна какая-то деталь её сознания успела перестроиться и встать на место. Усталость не исчезла, но отступила; мышцы всё ещё ныли, но слушались лучше. И главное — вернулась способность думать.

Она села, осторожно высвобождаясь из теневого кокона. Вокс, всё это время обвивавший её, дрогнул и медленно расправил щупальца, отодвинувшись ровно настолько, чтобы она могла пошевелиться. Его обрубок уже не дымился и выглядел чуть плотнее — он затягивался, регенерировал, восстанавливал утраченную форму с той же медлительной, но неумолимой силой, с какой всё в Карцере стремилось сохранить себя. Лира проследила за этим движением взглядом и вдруг поймала себя на мысли, что радуется. Искренне.

— Мне нужно кое-что сделать, — вычертила она.

Вокс наклонил голову-воронку, и звёздная пыль в ней закрутилась чуть быстрее — знак внимания.

Лира подняла левую руку и осмотрела её так, словно видела впервые. Предплечье, запястье, ладонь — бледная кожа, покрытая сеткой уже заживших и ещё свежих шрамов. Три первых шрама, оставленных Карцером и Воксом, до сих пор слабо мерцали, если присмотреться. Карта, которую она царапала ногтем, тянулась вдоль всей руки, как татуировка, нанесённая дикарским способом. Но теперь этого было мало.

— Наш язык, — показала она, и пальцы задвигались медленно, подбирая понятия. — Мы можем касаться. Ты можешь оставлять шрамы. Я могу оставлять шрамы. Это хорошо. Но слишком долго. Если мы хотим говорить быстро — особенно в бою, особенно когда времени нет, — нам нужно больше.

Вокс слушал. Она поняла это по тому, как замерли все его щупальца, даже обрубок. Он не шевелился, не дрожал — он ждал.

Лира опустила левую руку на колено ладонью вверх и принялась расчерчивать.

Она не пользовалась ногтем на этот раз — только кончиком указательного пальца, легко, почти не касаясь, но на коже, послушной её магии, проступали бледные линии. Сперва — вертикальная черта, разделяющая предплечье от запястья до локтя на две равные половины. Затем — горизонтальные линии, которые она проводила медленно и тщательно, как землемер на целине. Три линии. Четыре. Пять.

— Видишь? — она подняла руку к воронке Вокса, показывая ему результат. — Это сектора. Каждый сектор — это смысл. Здесь, у запястья, — глаголы. Здесь, в середине, — существительные. Здесь, ближе к локтю, — эмоции. Теперь смотри.

Она прикоснулась к нижнему сектору, туда, где только что провела первую горизонтальную черту. Прикосновение было коротким, лёгким, но чётким.

— Это «идти». — Затем она коснулась того же сектора, но чуть выше, почти у второй линии. — А это «бежать».

— Теперь существительные, — продолжила она и переместила палец на среднюю часть предплечья. — Вот здесь — «вода». Здесь — «еда». Здесь — «опасность». А этот сектор, — она указала на самый верхний, у локтя, — для эмоций. Здесь — «страх». Здесь — «радость». Здесь — «боль». Здесь — «надежда».

Она остановилась, переводя дыхание. Вокс по-прежнему не двигался, но его воронка-лицо медленно склонилась ниже, к самой её руке, и звёздная пыль в ней двигалась лихорадочно, словно он пытался запомнить всё разом.

— Один шрам, — подытожила Лира и, взяв его щупальце в свою ладонь, приложила его кончик к сектору «опасность», — может означать целое предложение. Если я коснусь здесь, а потом здесь, — она переместила его щупальце на глагол «бежать», — это значит: «Опасность, нужно бежать.» Два касания. Два слова. Но сказано мгновенно.

Вокс выпрямился. Его щупальце выскользнуло из её ладони и повисло в воздухе. А затем — медленно, неуверенно — он коснулся её руки сам. Сектор «надежда». Потом сектор «я». Потом снова «надежда».

Лира замерла. Сердце пропустило удар.

— Ты говоришь… — она не договорила. Слова кончились — даже тактильные.

Он повторил жест. «Надежда — я — надежда». Или, может быть, «у меня есть надежда». Или просто «ты — моя надежда». Синтаксис ещё хромал, грамматики не существовало вовсе, но смысл был яснее ясного.

— Да, — вычертила она в ответ на своём собственном предплечье, в секторе «да», который она ещё не успела обозначить, но который Вокс понял без объяснений. — Да. Мы сможем.

И в тихом тоннеле, под мерный пульс Карцера, они склонились над её рукой, как над картой сокровищ, и продолжили работу. Лира наносила новые сектора, Вокс повторял за ней касания — и с каждым разом его движения становились точнее, увереннее, быстрее. Язык рос. Язык обретал плоть — в самом буквальном смысле. И где-то глубоко внутри себя Лира чувствовала, как их общее молчание наконец-то обретает голос.

***

Система секторов работала. Лира видела это по тому, как быстро Вокс осваивал новые знаки — он запоминал их с пугающей, почти жадной скоростью, и его щупальце порхало над её предплечьем, безошибочно находя нужные точки. «Опасность» — касание у запястья, там, где кожа была самой тонкой. «Идти» — чуть выше, на границе между глаголами и существительными. «Я» — у основания большого пальца, и «ты» — на внутренней стороне локтя, куда он неизменно возвращался после каждого слова, словно хотел убедиться, что она всё ещё здесь, всё ещё слушает, всё ещё с ним.

Но что-то было не так.

Нет, не «не так» — неправильное слово. Скорее, Лира чувствовала смутное, трудноуловимое раздражение, как если бы она пыталась прочитать книгу и постоянно спотыкалась о незнакомые слова. Их язык был точным — но плоским. Каждое прикосновение значило ровно то, что значило. «Опасность» — опасность. «Тоска» — тоска. «Благодарность» — благодарность. Но чувства не бывают плоскими. Страх может быть ледяным и парализующим, а может быть лёгким, предупреждающим, почти щекоткой; тоска — давящей, как могильная плита, или тихой, как осенний дождь. А их язык пока не различал оттенков.

И Вокс, кажется, понял это раньше неё.

Она как раз подняла руку, чтобы показать ему новый знак — «скоро», она хотела сказать «скоро придётся идти дальше», — когда его щупальце скользнуло к ней и коснулось сектора «опасность». Но не так, как раньше. Раньше он просто прижимал кончик к коже, оставляя ровный, одинаковый по глубине след. Теперь же прикосновение было иным: лёгким, почти невесомым, словно перо прошлось по коже. Щекочущий эскиз.

Лира замерла.

— Что это? — вычертила она свободной рукой.

Вокс не ответил жестом. Вместо этого он снова коснулся того же сектора — но теперь с силой. Щупальце вдавилось в кожу, оставляя глубокую, почти болезненную канавку. Холод пронзил руку до локтя, и мышцы непроизвольно дёрнулись.

А потом он отпустил и провёл по тому же месту кончиком щупальца, едва касаясь — снова легко, нежно, как дуновение. И только затем показал жестом — тем самым, которому она учила его в гроте: «понимаешь?»

Лира поняла.

— Глубина, — прошептала она одними губами. — Ты меняешь глубину.

Она схватила его щупальце и прижала к своей ладони, туда, где только что он оставил две совершенно разные метки на одном и том же секторе.

— Покажи ещё раз. Медленно.

Он повторил. Сперва — лёгкое касание сектора «опасность». Затем — чуть глубже. Ещё глубже. И наконец — то самое, на грани боли, которое заставило её дёрнуться. Четыре касания. Четыре оттенка.

— Близкая опасность? — вычертила Лира. — Далёкая? — Она указала на самое лёгкое касание. — Это — «где-то рядом, но можно не бежать»?

Вокс коснулся сектора «да» — коротко, сдержанно.

— А это? — она коснулась пальцем самой глубокой канавки, которая всё ещё белела на коже.

Он помедлил. А затем его щупальце переместилось на верхний сектор, к эмоциям, и прижалось к точке «страх» — с той же глубиной, с той же силой, что и «опасность» минуту назад. «Смертельная опасность», — означало это. Или «ужас». Или «беги немедленно».

Лира выдохнула.

— Ты… — она не знала, как закончить. — Ты это сам придумал?

Вокс коснулся сектора «я» — гордо? утвердительно? — а затем провёл щупальцем по всей длине её предплечья, от запястья до локтя, меняя нажим. Сперва легко, как дыхание. Затем глубже, увереннее. И наконец — сильно, почти до боли. «Я научу тебя», — означало это движение. Или «ты научила меня — теперь я учу тебя». Или всё вместе.

Лира рассмеялась — беззвучно, как всегда, одними движениями плеч и морщинками у глаз, — и показала ему знак «хорошо».

А затем они начали играть.

Это походило на игру — и одновременно на танец. Вокс касался её руки в разных секторах, с разной силой, с разной скоростью, и Лира должна была угадать смысл. «Тоска» — лёгкое, почти нежное касание верхнего сектора: «я скучаю, но это светлая грусть». Глубже — «тоска, которая мешает дышать». Ещё глубже — «тоска длиною в вечность», и Лира знала эту тоску — он делился ею с ней при первой встрече. Он помнил. Он помнил всё.

«Благодарность» — касание нижнего сектора, совсем лёгкое, почти неощутимое: «спасибо за малое». Сильнее — «спасибо за жизнь». И самое глубокое, когда щупальце вдавилось в кожу почти до боли, — «спасибо за то, что ты здесь».

Лира почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не показывала ему этот оттенок. Она вообще не учила его слову «благодарность» — только «спасибо», простому и поверхностному. А он взял и изобрёл целую шкалу.

— Ты невероятный, — прошептала она, и пальцы сами собой сложились в жест, которого не было в их лексиконе, — ладонь к сердцу, затем к его воронке-лицу, и обратно к сердцу. «Ты». «Я». «Мы».

Вокс замер. А затем его щупальце скользнуло к её запястью и нажало чуть сильнее, чем требовалось для простого «да». Это было «да», умноженное на глубину. «Да» — которое означало «всегда». «Да» — которое означало «я выбираю остаться».

Их диалоги становились быстрее. Теперь они не просто обменивались знаками — они говорили. По-настоящему. С интонациями. С полутонами. Со всем тем, чего Лира была лишена в мире звуков и что теперь, в мире шрамов, вдруг обрела.

Она протянула руку и коснулась его теневой груди — там, где билось сердце. Лёгкое касание. «Спасибо за малое». Затем чуть глубже. «Спасибо за жизнь». И наконец — сильно, до побелевших костяшек. «Спасибо за то, что ты здесь».

Вокс ответил не сразу. Его теневое тело колыхнулось, и откуда-то из глубины, из самого сердца звёздной пыли, вырвался звук — низкий, грудной, не крик и не вой, а то, чего Лира никогда не слышала от него раньше. Вздох. Или выдох. Или слово, которое он пытался произнести много веков назад и не мог — а теперь смог. Оно было тихим и коротким, но она прочитала его кожей, вибрацией, которая прокатилась от его груди к её ладони.

«Лира».

И больше ничего не нужно было.

***

Сеанс общения затянулся. Лира не знала, сколько времени они провели, склонившись над её рукой, — здесь, в Карцере, время по-прежнему текло рывками, и единственными ориентирами служили усталость и голод, — но ей казалось, что прошли часы. Она уже не чувствовала левой руки от локтя до запястья: кожа онемела от бесчисленных прикосновений, шрамы наслаивались друг на друга, образуя причудливый, почти художественный узор. Но останавливаться не хотелось. Каждый новый знак, каждый новый оттенок смысла приносил странное, почти эйфорическое удовлетворение — как будто она строила мост через пропасть и видела, как с другого края ей машут рукой.

Вокс тоже не уставал. Его щупальце порхало над её предплечьем с уверенностью, которой она не замечала за ним раньше; он уже не искал нужные сектора ощупью, а попадал в них сразу, точно, почти как опытный музыкант попадает по клавишам. Он задавал вопросы — один за другим, сложные, многосоставные, — и она отвечала, поправляла, уточняла. Их диалог стал почти таким же беглым, как разговор вслух.

А потом всё изменилось.

Вокс как раз показывал ей что-то сложное — фразу, которую Лира не успела разобрать, потому что его щупальце, скользнув от сектора «ты» к сектору «будущее», вдруг сорвалось. Движение вышло чуть более резким, чем он рассчитывал, и кончик щупальца, вместо того чтобы прижаться к коже плашмя, чиркнул по запястью сбоку — там, где под тонкой, почти прозрачной кожей билась голубая жилка пульса, а шрамов ещё не было.

Лиру ударило током.

Не боль — удовольствие. Чистое, острое, ни на что не похожее удовольствие, которое пронзило её от запястья до самого плеча и рассыпалось где-то в основании черепа горячими искрами. Она ахнула — беззвучно, одним движением губ, — и отдёрнула руку. Сердце забилось часто и гулко, а кожа в том месте, куда пришлось прикосновение, всё ещё горела, но не холодом, не болью — чем-то совершенно иным.