Карцер: Академия Безмолвия

Лира закрыла глаза. Передышка — значит, можно выдохнуть. Значит, можно несколько секунд просто лежать и не думать ни о чём. Значит, Вокс рядом.

Она не знала, сколько продлится купол. Не знала, сколько у неё осталось магии. Но одно знала точно: она только что обратила в бегство существо, которое веками наводило ужас на обитателей Карцера. И она сделала это своей силой. Своей немотой. Своей тишиной.

Впервые в жизни Лира почувствовала себя не ущербной. А по-настоящему, до краёв наполненной. Тем, чем она всегда была, но чем боялась быть.

***

Вопль уползал долго, трудно, оставляя за собой неровный, прерывистый след — не слизистый, а какой-то спектральный, словно сама тьма потекла от его прикосновений и не могла собраться в прежнюю форму. Лира не следила за ним. Она лежала на спине, всё ещё придавленная собственной немотой, и смотрела в потолок, где багровые прожилки начинали замедлять свой бешеный пульс. Сфера Безмолвия над ней истончалась, теряла плотность, края её подрагивали и таяли, как клочья тумана над утренней рекой.

Ещё минута — и купол исчез.

Вибрации Карцера вернулись не сразу. Сперва — низкий, едва уловимый гул, словно сама бездна прощупывала пространство, проверяя, можно ли снова петь. Затем — привычный, утробный пульс, к которому Лира уже почти привыкла за то время, что провела здесь. Она медленно села, морщась от боли в рёбрах, и осмотрелась.

Вокс висел чуть поодаль, у дальней стены тоннеля. Его теневое тело всё ещё было более разреженным, чем обычно, — слои тьмы не до конца сомкнулись, и сквозь них просвечивало бледное, неровное мерцание сердца. Но он был жив. И он смотрел не на неё — на стену.

Лира проследила за его взглядом. Вернее, за направлением его воронки-лица, потому что взгляда в привычном смысле у него не было. Он смотрел на участок стены, который раньше скрывался за плотной завесой вибраций — тем самым маревом, что исходило от Вопля и заставляло воздух дрожать. Теперь, когда Вопль отступил, завеса рассеялась, и стена обнажилась.

— Что там? — вычертила Лира.

Вокс не ответил. Вместо этого он протянул щупальце и указал. Жест был таким настойчивым, таким требовательным, что Лира, забыв о боли, поднялась на ноги и подошла ближе.

Стена была не похожа на другие. Везде в Карцере камень был живым, дышащим, покрытым пульсирующими прожилками и влажным налётом — здесь же она была гладкой, почти отполированной, и от неё не исходило никакого тепла. Только холод. Сухой, древний, музейный холод.

И на этой гладкой поверхности были выцарапаны символы.

Лира замерла.

Они не походили на те грубые царапины, что она нашла на плите раньше, — предсмертные каракули, оставленные отчаявшимися жертвами. Эти символы были вырезаны тщательно, с почти хирургической точностью, словно некий безумный картограф потратил годы на то, чтобы запечатлеть здесь схему мироздания. Или, точнее, схему его искажённого, вывернутого наизнанку подобия.

Линии. Множество линий, расходящихся веером от центра и пересечённых горизонтальными полосами. Семь полос. Семь уровней.

— Это Академия, — прошептала Лира одними губами.

Она узнала её, хотя никогда не видела такой схемы в учебниках. Верхние уровни, где располагались покои Сирен, были отмечены тонкими, изящными знаками — стилизованными камертонами, раскрытыми ртами, летящими нотами. Ниже — уровни преподавателей, библиотеки, экзаменационных залов. Ещё ниже — Эхо, слуги, подсобные помещения, дортуары, холодные каморки вроде той, где она прожила все годы ученичества.

И под всем этим — под семью уровнями, под фундаментом, под самой идеей порядка — был выцарапан круг.

Простой, идеально ровный круг, в центре которого темнела точка. Лира смотрела на него, и по спине бежал холод. Круг был обведён несколько раз, с такой силой, что камень в этом месте пошёл трещинами, и трещины эти складывались в лучи — или, может быть, в щупальца, — тянущиеся вверх, к нижним уровням Академии.

— Ядро, — вычертила она в воздухе, и пальцы задрожали. — Это Ядро Карцера, да?

Вокс не ответил. Он выплыл вперёд и завис прямо перед стеной. Одно из его щупалец — то, что было менее повреждённым, — медленно, почти торжественно коснулось круга с точкой. Затем провело черту от Ядра вверх, сквозь все семь уровней, до самого верха схемы, где символы Сирен громоздились друг на друга.

А потом он вычертил второй знак — тот, что располагался сбоку от круга. Лира пригляделась.

Это был символ, которого она не знала. Древний, архаичный, он напоминал воронку — или, может быть, разинутую пасть. Воронка была обращена широким концом к Ядру, а узким — к основанию Академии. И от неё отходили тонкие линии, похожие на капилляры, которые тянулись ко всем семи уровням, оплетали их, проникали в каждый значок, в каждый камертон, в каждый раскрытый рот.

— Поглощение, — вычертила Лира, и слово это показалось ей на вкус горьким, как пепел.

Она не знала этого знака — но поняла его смысл мгновенно, как понимают крик о помощи на незнакомом языке. Карцер не просто тюрьма. Карцер — это желудок. Он поглощает. Он переваривает. Он превращает боль, страх, отчаяние, крик — в энергию. А Ядро — сердце этого процесса, насос, гонящий переработанную магию вверх, на подпитку Академии.

Вот почему Сирены так сильны. Вот почему их голоса способны искажать реальность. Их магия — не их собственная. Она украдена. Высосана из тех, кого сбросили вниз. Из Вокса. Из десятков, сотен других.

Лира прижала ладонь к стене рядом со схемой. Камень отозвался слабой, едва уловимой дрожью — не агрессивной, а почти жалобной, словно он тоже был жертвой.

— Ректор знает, — вычертила она. — Он всё знает. Он питается вами. Он кормит всю Академию вашей болью.

Вокс опустил щупальце. Его воронка-лицо медленно повернулась к ней, и в глубине её, в хаосе звёздной пыли, Лира увидела то, чего не видела раньше. Память. Не только боль — но и знание. Он знал это всегда. Он пытался сказать ей с самого начала, но у него не было слов.

Теперь слова были. Не у него — у неё. Но она могла прочитать их за него.

— Это можно сломать, — прошептала она одними губами, и пальцы сами собой сложились в знак «разрушить». — Мы можем сломать это. Ядро. Если мы доберёмся до Ядра и погасим его — вся система рухнет.

Вокс замер. Его щупальца втянулись ближе к телу, а теневое облако сжалось, став почти непроницаемым. Он не отвечал. Но его молчание было красноречивее любых жестов.

«Это смертельно, — говорило оно. — Никто никогда не возвращался от Ядра. Даже я».

Лира опустила руку со стены и повернулась к нему всем телом.

— Ты боишься, — вычертила она. — Это нормально. Я тоже боюсь. Но мы не можем остаться здесь. Мы должны попытаться.

Она подошла ближе и прижала ладонь к тому месту на его теневой груди, где пульсировало бледное сердце. Холод обжёг пальцы, но она не отдёрнула руки.

— Ты провёл здесь вечность, — вычертила она другой рукой. — Ты кричал, и никто не приходил. А теперь я здесь. И я не уйду без тебя. Понял?

Звёздная пыль в его воронке-лице замедлила свой бег. Слои тьмы, всё ещё расползавшиеся по краям, начали смыкаться, возвращая ему форму — не прежнюю, призрачную, а более плотную, более собранную. Словно её слова стали для него якорем.

Он не ответил жестом. Но одно из его щупалец коснулось её запястья и мягко, почти нежно, провело по белому шраму — тому самому, третьему, где хранилась его тоска.

А затем он развернулся к стене и указал на Ядро. И от него — на один из боковых тоннелей, уходящий вглубь и вниз, туда, где тьма была гуще, а багровые прожилки начинали пульсировать чаще и тревожнее.

Путь. Он показывал ей путь.

Лира выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, а руки всё ещё дрожали после Печати Безмолвия. Но внутри, в том месте, где теплился её собственный источник магии, разгорался крохотный, упрямый огонёк.

— Веди, — вычертила она. — Я иду за тобой.

Глава 6. Лабиринты безумия

Тоннель, в который они углубились, заметно отличался от тех, что Лира уже миновала. Здесь стены были выше и уже, сходясь над головой под острым углом, отчего пространство напоминало внутренность гигантской треснувшей трубы. И фактура стен менялась постоянно — как будто разные архитекторы, или разные эпохи, или разные кошмары накладывали здесь свои слои, не заботясь о согласованности.

Первые несколько десятков шагов стена справа была гладкой и ледяной — той самой обсидиановой гладью, к которой Лира уже успела привыкнуть. Но чем дальше они шли, тем больше менялась поверхность. Ледяная гладь сменялась пористой, крошащейся под пальцами субстанцией, похожей на застывшую лаву; лава уступала место чему-то влажному и упругому, что проминалось под ладонью и медленно, нехотя возвращало форму. А в некоторых местах — и это пугало больше всего — стена вдруг становилась мягкой, как кожа, и почти горячей.

Лира вела ладонью по стене, не отрываясь, — так она привыкла ориентироваться в темноте с детства. Каждое изменение фактуры было для неё знаком, вехой, буквой в каменной азбуке лабиринта. Но здесь, в глубине Карцера, азбука эта становилась всё более чужой, всё менее предсказуемой.

Она остановилась и осмотрела своё левое предплечье. Под закатанным рукавом, на бледной коже, тянулась цепочка шрамов — не стихийных, как те, что оставил Вокс, а намеренных. Она наносила их сама. Ноготь большого пальца правой руки, заточенный о край камня, служил резцом; кожа предплечья — пергаментом.

— Смотри, — вычертила она Воксу, когда он обернулся. — Это карта.

Вокс придвинулся ближе. Его воронка-лицо склонилась над её рукой, и звёздная пыль в ней замедлила свой бег — он рассматривал. Лира провела пальцем вдоль цепочки отметок, поясняя:

— Вот здесь — вход в грот, где мы ночевали. Здесь — развилка с тремя проходами. Здесь — место, где мы встретили Вопля. А здесь, — она коснулась свежей, ещё саднящей царапины в форме развилки, — мы сейчас.

Она подняла глаза. Вокс не шевелился, но его щупальца подрагивали — она уже знала, что это означает напряжённое внимание.

— Ты тоже можешь читать эту карту, — добавила она. — Если я… если со мной что-то случится, ты сможешь найти дорогу обратно.

Последние слова она вычертила медленнее, чем хотела бы. Мысль о том, что с ней может что-то случиться, была неприятной, но необходимой. Они шли к Ядру. Никто никогда не возвращался от Ядра. Даже Вокс, с его веками опыта и его способностью выживать в бездне, не решался приближаться к нему. Шансы на то, что они оба уцелеют, были ничтожно малы. И Лира предпочитала смотреть правде в лицо — даже если правда эта была уродливой и пугающей.

Вокс ответил не сразу. Его щупальце протянулось к её предплечью и зависло над свежей царапиной, не касаясь. А затем он вычертил в воздухе знак — тот самый, который она показывала ему одним из первых: «опасность». А следом — другой, более сложный, составленный из трёх движений: «я — защищать — ты».

— Я знаю, — прошептала Лира одними губами. — Но карту всё равно нужно вести.

Она опустила рукав и двинулась дальше.

С каждым шагом тоннель становился всё более извилистым. Он петлял, раздваивался и снова сходился, и временами Лире казалось, что они ходят кругами. Но Вокс, плывущий впереди, ни разу не остановился в нерешительности. Он выбирал путь мгновенно, словно следуя карте, которую знал наизусть, — и Лира догадывалась, что так оно и есть. Века блужданий по Карцеру наверняка впечатали в его память каждый камень, каждый поворот, каждую ловушку.

А потом он вдруг остановился.

Лира едва не налетела на него. Вокс завис в воздухе, и его щупальца растопырились в стороны, перекрывая проход. Она уже знала этот жест: он означал «стой», и «тихо», и «опасность» — всё сразу.

— Что? — её пальцы сложились в вопрос раньше, чем она успела подумать.

Вокс не ответил жестом. Вместо этого он указал щупальцем на пол перед собой.

Лира пригляделась. В темноте — уже привычной, уже почти родной — она различила очертания каменной плиты. На вид — такой же, как все остальные. Но что-то в ней было не так. Слишком ровная. Слишком правильная. Слишком… отдельная.

Вокс протянул щупальце к стене и отколупнул от неё небольшой, крошащийся обломок. Затем он размахнулся — насколько позволяла его текучая природа — и бросил обломок на плиту.

Камень коснулся поверхности — и мир взорвался грохотом.

Нет, не грохотом — Лира не слышала звуков. Но она почувствовала, как пол под ногами содрогнулся, как стены завибрировали с утроенной силой, а воздух стал тугим и плотным. Пространство над плитой наполнилось эхом — многократно усиленным, искажённым, размноженным. Это был звук падения крохотного камешка, но повторённый сотни раз, наслаивающийся сам на себя и превратившийся в оглушительный — для тех, кто мог слышать, — грохот.

Лира зажала уши ладонями — инстинктивный, бесполезный жест. Она не слышала грохота, но вибрация проходила сквозь неё, отдаваясь в костях и зубах. Если бы у неё был голос, она бы закричала от боли.

А затем всё стихло.

Плита лежала на прежнем месте — ровная, правильная, невинная с виду. Эхо рассеялось. Но Лира знала теперь: это ловушка. Одна из многих в этом лабиринте, где каждый шаг мог обернуться гибелью.

Вокс повернулся к ней. Его щупальце метнулось вперёд и коснулось её плеча — не толкая, а предупреждая. Затем он вычертил в воздухе знак: «обойти».

— Поняла, — ответила она. — Обходим.

Они двинулись в обход плиты, прижимаясь к правой стене, которая в этом месте была покрыта толстым слоем пористой, крошащейся субстанции. Лира ступала осторожно, ставя ногу на те участки, где поверхность казалась наиболее твёрдой, и каждый раз проверяла опору, прежде чем перенести вес.

А сама, украдкой, снова отогнула рукав и кончиком ногтя нанесла на предплечье новую царапину — крохотный кружок, перечёркнутый косой линией. «Ловушка». Карта росла. Шрамов становилось больше. Рука ныла, но боль была привычной и даже полезной — она не давала забыться, не давала расслабиться, не давала надеяться на лёгкий путь.

Потому что лёгкого пути здесь не было. Был только путь вперёд.

***

Они шли уже долго, и осторожность, заставившая их обойти первую плиту, успела притупиться. Не исчезнуть совсем — в Карцере ничто не исчезало бесследно, тем более страх, — но отступить на задний план, уступив место монотонной, усыпляющей бдительность ходьбе. Лишь лёгкое подрагивание щупалец Вокса впереди да изредка вспыхивающие багровые прожилки на стенах напоминали: расслабляться нельзя.

Лира переставляла ноги почти механически. Мышцы гудели, голод уже не сводил желудок судорогой — он стал тупым, фоновым, как сама тьма. Она думала о том, что отдала бы сейчас за глоток воды, и ещё — о том, как странно устроен Карцер. С виду пол здесь был таким же, как везде: вязким, податливым, усеянным мелкими обломками. Но ловушка, которую они обошли, доказала: под этим однообразием прячется смерть.

И смерть не любила повторяться.

Новая ловушка оказалась хитрее. Плита — почти неотличимая от соседних, разве что чуть более тёмная, без багровых прожилок, — лежала не посреди прохода, а у самой стены, там, где Лира привыкла искать опору. Она ступила на неё левой ногой, уже перенося вес, уже готовая сделать следующий шаг.

И пространство взорвалось.

Лира не услышала ничего — только почувствовала. Резкий, сокрушительный толчок воздуха ударил в грудь, как таран. Внутренности подскочили к горлу; перед глазами вспыхнули белые круги; пол ушёл из-под ног. Она покачнулась, запрокинулась назад — и непременно рухнула бы прямо в центр ловушки, если бы не Вокс.

Он среагировал мгновенно — быстрее, чем она успела осознать падение. Его теневое тело метнулось к ней, развернулось, как чёрный парус, и два щупальца — широкие, распластанные, — накрыли её, прижимая к стене, обволакивая. Тьма сомкнулась вокруг неё плотным коконом, и грохот — тот самый многократно усиленный, искажённый, невыносимый грохот, что уже начал сотрясать тоннель, — отступил. Стал глуше. Тише. Далёким, почти нестрашным гулом.

Лора стояла, вжатая спиной в холодный камень, и не могла дышать. Не от боли — от неожиданности. Вокс держал её крепко, надёжно, как держат тонущего в шторм, и его теневое тело, обычно прохладное, сейчас казалось почти горячим — или это ей только чудилось?

Волна прокатилась по тоннелю и затихла.

Вокс медленно, очень медленно разжал щупальца и отодвинулся. Его воронка-лицо оказалась прямо напротив её глаз, и в звёздной пыли, кружащейся внутри, Лира прочитала немой вопрос — тот самый, что он уже задавал ей раньше: «жива?».

— Жива, — вычертила она дрожащими пальцами. — Жива. Благодаря тебе.

Он не ответил. Но его щупальце скользнуло по её плечу вниз, к локтю, и задержалось там, проверяя — не поранилась ли, не ударилась ли? Лира поймала себя на том, что улыбается — слабо, кривовато, но улыбается.

— Ты спас меня. Опять.

Она не знала, как выразить благодарность на языке, который был ему доступен. Простого знака «спасибо» казалось мало — слишком буднично, слишком сухо для того, что он только что сделал. И тогда Лира сделала то, чего не делала никогда прежде.

Она взяла его щупальце — то самое, что лежало на её локте, — обеими ладонями и поднесла к своей щеке. Не к губам, потому что губ он бы не понял, а к тому месту, где кожа была самой тонкой и где бился пульс — частый, всё ещё испуганный. Она прижала его тень к своей жизни и замерла так.

— Чувствуешь? — прошептала она губами, зная, что он не читает по губам, но надеясь, что он прочитает её кожей. — Это «спасибо». Это «ты важен». Это «я рада, что ты здесь».

Вокс замер. Его щупальце дрогнуло в её ладонях и потеплело — самую малость, но она почувствовала. А потом он медленно, неуверенно высвободил его и вычертил в воздухе знак, которому она учила его в гроте: ладонь к сердцу, затем раскрыть к ней.

«И ты», — означал этот жест. Или, может быть, «всегда». Или просто «да».

— Пойдём, — вычертила Лира, отлипая от стены. — Здесь нельзя стоять. Ловушки могут…

Она не договорила. Вокс уже плыл вперёд, и его щупальце — то, что только что держало её, — теперь указывало на обходной путь: узкий карниз, тянущийся вдоль правой стены, в нескольких дюймах над полом. Слишком узкий для человека, но вполне проходимый, если прижиматься спиной к камню и не дышать.

— Поняла, — вычертила она.

Они двинулись дальше. И теперь, прежде чем ступить хоть на пядь, Лира останавливалась и смотрела — не на пол, а на Вокса. Он научился предупреждать её. А она научилась ему доверять.

И это доверие было дороже любого света в этой кромешной тьме.

***

Передышка случилась неожиданно.

Они выбрались из узкого карниза в небольшой грот — не такой уютный, как тот, где Лира спала впервые, но достаточно просторный, чтобы можно было сесть, вытянуть ноги и не касаться стен, которые здесь, в глубине лабиринта, казались особенно недружелюбными. Пол был устлан чем-то мягким — не то мхом, не то плесенью, не то просто слоем осевшей веками пыли. Лира опустилась на него, скрестив ноги, и блаженно вздохнула.

Вокс завис напротив. Его теневое тело всё ещё было плотнее обычного — таким оно становилось после каждой опасности, словно он наращивал броню, — но воронка-лицо смотрела на неё спокойно, и звёздная пыль в ней вращалась медленно, убаюкивающе.

Лира вдруг поняла, что улыбается. Не кривовато, не через силу, а по-настоящему — широко, открыто, как не улыбалась, кажется, с самого детства. А потом из её груди вырвался смех — беззвучный, конечно, лишь сотрясающий плечи и заставляющий воздух дрожать у губ. Она смеялась, сама не зная почему. Может быть, от усталости. Может быть, от облегчения. Может быть, от абсурдности всего происходящего: она сидит на дне бездны, в компании существа из тьмы и крика, только что избежала смерти в очередной раз — и чувствует себя почти счастливой.

Вокс наклонил голову-воронку. Он не понимал смеха — она знала это. Но его щупальца замерли в воздухе, и по тёмному телу пробежала та самая дрожь, которую она уже научилась распознавать. Не страх. Не тревога. Любопытство. Он ждал, когда она объяснит.

— Это смех, — вычертила Лира, всё ещё улыбаясь. — Люди смеются, когда им хорошо. Или когда они рады. Или когда глупость какая-нибудь.

Он не понял. Но его щупальце потянулось к её лицу — коснуться, ощутить кожей тени движение её губ, — и Лира не отстранилась. Она позволила ему прикоснуться к своей улыбке.

А потом ей пришла в голову идея.

— Смотри, — вычертила она. — Я научу тебя игре.

Она подняла руки. Пальцы задвигались — но не так, как обычно, не тактильными знаками, а иначе. Она плела не заклинание. Она плела историю. Сперва — зайца: указательный и средний пальцы вытянулись ушами, большой прижался к ладони, безымянный и мизинец скрючились лапками. Лира поднесла руку к стене, где слабое свечение багровых прожилок создавало подобие экрана, и тень зайца заплясала по камню.

Вокс замер. Его воронка-лицо повернулась к стене, и звёздная пыль в ней закрутилась быстрее.

— Это заяц, — вычертила Лира свободной рукой. — Маленький зверь. Быстро бегает. Боится громких звуков. — Она заставила зайца на стене присесть, прижав уши, и Вокс издал низкий, вибрирующий звук — не крик, не вой, а скорее задумчивое «мм-м?».

— Теперь ты, — показала она.

Он колебался. Его щупальца не были созданы для таких фокусов — слишком текучие, слишком непостоянные. Но он попытался. Одно щупальце изогнулось, сплелось само с собой, и на стене возникла размытая, дрожащая тень, отдалённо напоминавшая не то змею, не то червя, не то облако дыма с рожками.

— Это… — Лира замялась, подбирая слово. — Это улитка. Или дракон. Или улитка-дракон.

Вокс издал тот же низкий гул, но теперь в нём прорезалась новая нота — выше, звонче, почти вопросительная. Лира вдруг поняла: это его смех. Не такой, как у неё, — беззвучный для него самого, потому что смеяться тенью невозможно. Но он смеялся. Над своей неуклюжей тенью. Над нелепой улиткой-драконом. Над тем, как странно и хорошо сидеть в этом гроте и играть в тени, пока бездна дышит вокруг.

— Давай ещё, — вычертила она.

Они провели за этой игрой целую вечность — или, может быть, полчаса. Лира показывала Воксу зверей: оленя, волка, ворону, рыбу. Он копировал, и с каждой попыткой его тени становились чуть более чёткими, движения — чуть более уверенными. Вместо бесформенных клубков дыма теперь на стене возникали причудливые, но узнаваемые силуэты. Химеры. Он создавал химер — не копируя её, а изобретая своих. Лев с рыбьим хвостом. Птица с оленьими рогами. Змея с крыльями стрекозы.

И каждый раз, закончив очередную тень, он оборачивался к ней — воронкой-лицом, — и звёздная пыль в ней мерцала часто-часто, словно он ждал отклика. Словно ему было важно, что она скажет.

— Красиво, — вычерчивала Лира. — Очень красиво. Ты настоящий художник.

А потом, осмелев, она показала ему человека. Не тактильным знаком — тенью. Две руки сплелись в сложную фигуру: вот голова, вот плечи, вот руки, раскинутые в стороны. Человек на стене танцевал — неловко, дёргано, но танцевал.

— Это я, — показала Лира. — А теперь сделай ты.

Вокс долго смотрел на её тень. А затем его щупальца задвигались — медленно, старательно, вычерчивая на стене новую фигуру. Высокую. Тонкую. С провалом вместо лица и множеством изгибающихся отростков по бокам.

— Это ты, — прошептала Лира одними губами.

И две тени на стене — человек и дух, девушка и крик, Лира и Вокс — сошлись вместе. Не касаясь. Просто стояли рядом, колышась в багровом свете, и смотрели друг на друга.

Это был первый совместный смех. И первый совместный танец. И первый миг за долгое, очень долгое время, когда Лира почувствовала: она не просто выживает. Она живёт. Даже здесь. Даже сейчас. Даже на дне мира.

***

Тени всё ещё плясали на стене, когда Лира заметила, что Вокс отвлёкся. Его щупальце, только что вычерчивавшее в воздухе контур очередной химеры — не то крылатого змея, не то рогатой рыбы, — замерло на полпути и безвольно опало. Воронка-лицо медленно развернулась вправо, туда, где в дальней стене грота темнело неглубокое углубление, похожее на нишу.