Карцер: Академия Безмолвия

Лира опустила руки. Тени на стене погасли, оставив лишь багровый пульс прожилок.

— Что? — вычертила она.

Вокс не ответил. Он поплыл к нише — медленно, как-то скованно, словно невидимый груз тянул его книзу. Его теневое тело колыхалось неровно, и Лира заметила, что слои тьмы, обычно плотно прилегающие друг к другу, расслоились и подрагивают. Так бывало, когда он испытывал сильную эмоцию — страх, тоску, воспоминание. Она поднялась и пошла следом.

Ниша оказалась глубже, чем выглядела издали. В ней царила своя, особенная тьма — не живая, пульсирующая, как везде в Карцере, а мёртвая, застоявшаяся, как воздух в склепе. Лира сунула руку внутрь и нащупала что-то, не похожее на камень. Что-то сухое. Ломкое. Шершавое на ощупь.

Она вытащила находку на свет — точнее, в тусклое багровое мерцание, сочившееся из прожилок на стенах.

Это была книга. Вернее, то, что когда-то было книгой.

Кожаный переплёт истлел до состояния трухи и рассыпался у неё в пальцах, едва она к нему прикоснулась. Страницы — пожелтевшие, бурые по краям, изъеденные какой-то неведомой плесенью — держались на честном слове, на остатках ниток, которые прогнили так давно, что само время потеряло им счёт. От тома пахло сухой пылью, старым воском и ещё чем-то — слабым, едва уловимым, но смутно знакомым. Чернилами. Настоящими, железо-галловыми чернилами, которыми писали в Академии много десятилетий — а может, и веков — назад.

— Дневник, — вычертила Лира одними пальцами, не отрывая глаз от находки.

Она опустилась на колени прямо там, где стояла, и положила книгу на пол перед собой. Страницы хрустнули, грозя рассыпаться от одного неверного движения. Лира замерла, давая им привыкнуть к перемене позы, и лишь потом, очень медленно, приоткрыла обложку.

Почерк был мелким, убористым, с наклоном влево — так пишут те, кто привык экономить бумагу и не рассчитывает на долгую жизнь. Чернила почти выцвели, и в багровом свете Карцера буквы казались нацарапанными не пером, а ногтем. Но Лира читала. Медленно, по складам, как читают на чужом языке, который учишь всего пару лет.

Первая страница не сохранилась — только обрывок фразы в самом низу: «…и да простят меня те, кто остался наверху».

Вторая — лучше. Чернила здесь были темнее, словно писавший только-только обмакнул перо и ещё не экономил. Лира склонилась ниже и разобрала несколько строк:

«Сегодня третий день в Карцере. Я думал, что умру сразу, но нет — смерть здесь не приходит. Она ходит рядом, как старый знакомый, и улыбается. Только не забирает. Здесь вообще ничего не забирают — кроме голоса. Мой ещё при мне, но я боюсь его использовать. Каждый крик возвращается обратно, удесятерённый, искажённый, и я не знаю, сколько ещё выдержу…»

Лира подняла голову. Вокс висел над ней, но его воронка-лицо смотрела не на неё — на дневник. И звёздная пыль в ней остановилась совсем, чего Лира не видела ни разу за всё время их знакомства. Даже когда он боялся. Даже когда кричал. Пыль всегда двигалась — а теперь застыла, как ледяная крошка на мёртвой воде.

— Ты знаешь этот почерк, — вычертила Лира.

Это не был вопрос. Она уже поняла.

Вокс не ответил. Но одно из его щупалец — то самое, тонкое и почти прозрачное, которым он касался её волос, пока она спала, — потянулось к странице. Оно зависло над строчками, не касаясь, повторяя их контур, и на миг Лире показалось, что она видит, как тень дрожит.

Она перевернула страницу. Ещё одну. Ещё. Дневник рассыпался в пальцах, крошился, оставлял на коже бурую пыль, но она не останавливалась, пока не нашла то, что — она знала — должна была найти.

Последняя запись.

Почерк здесь был другим — неровным, скачущим, буквы наползали друг на друга. Писавший спешил. Или умирал. Или то и другое вместе.

«…Сирен, который пел ложь. Он говорил, что это не наказание, а служение. Что наша боль питает Академию, и это правильно, это благородно, это жертва. Но я видел его глаза. Он знал. Знал, что мы здесь не служим — мы кормим. Они кормятся нашей агонией. Каждым криком. Каждой слезой. Каждой секундой, которую мы проводим в этой глотке. Я не знаю, кто прочтёт это. Может быть, никто и никогда. Но если ты прочтёшь — не верь им. Не верь ни единому слову Сирен. Они не боги. Они — паразиты. И Ректор — первый среди…»

Здесь запись обрывалась. Чернила кончились — или сил не хватило дописать. Лира провела пальцем по последней строке, чувствуя, как крошится истлевшая бумага, и закрыла дневник.

В гроте стало тихо. Даже вибрации Карцера, казалось, отступили, уважая чужую память.

Вокс всё ещё висел над ней, и его щупальце всё ещё касалось края дневника. А потом он сделал то, чего Лира никогда не видела раньше. Из глубины его воронки-лица, из самого сердца звёздной пыли, вырвался звук — не крик, не вой, не тот низкий, мурлыкающий гул, которым он иногда отвечал ей. Это был всхлип. Сдавленный, искажённый, почти неузнаваемый. Но безошибочно человеческий.

— Ты знал его, — прошептала Лира одними губами. — Ты знал того, кто это писал.

Вокс опустился ниже. Его теневое тело сжалось, скукожилось, и он напомнил ей сейчас не духа бездны, не стража Карцера, а человека, который только что прикоснулся к памяти о давно умершем друге. Он не мог плакать — у него не было глаз, не было слёз. Но дрожь, пробегавшая по всем слоям его тьмы, была красноречивее любых слёз.

Лира бережно отложила дневник в сторону и пододвинулась ближе. Она не задавала вопросов — не сейчас. Вместо этого она просто положила ладонь на его теневое плечо и замерла так, передавая то единственное, что могла передать без слов. Тепло. Присутствие. «Я здесь».

И Вокс, спустя долгое, очень долгое мгновение, прижался щупальцем к её ладони. Не для того, чтобы оставить шрам. Не для того, чтобы говорить. Просто — чтобы быть ближе.

А на полу грота, в багровом мерцании стен, лежал истлевший дневник бывшего студента — того, кто когда-то, много лет или веков назад, тоже кричал в этой тьме. И тоже не был услышан. Но теперь — теперь его слова прочли. И его правда, наконец, нашла слушателя.

***

Привал они устроили здесь же, в гроте, не сходя с места. Идти дальше сразу после того, что открылось, было невозможно — Лира чувствовала это каждой клеткой. Дневник всё ещё лежал у её колен, рассыпающийся, немой свидетель чужой агонии, и воздух вокруг него, казалось, до сих пор хранил эхо последней, оборванной на полуслове фразы. Вокс отодвинулся к стене и сжался там, превратившись в плотный, почти чёрный клубок с единственным мерцающим огоньком в сердцевине. Он не двигался. Не отвечал. Просто был — и уже это было красноречивее любых слов.

Лира дала ему время. Она знала толк в тишине: когда нечего сказать, то лучшее, что можно сделать, — это просто оставаться рядом. Она сидела, привалившись спиной к прохладной, но уже не враждебной стене, и перебирала в пальцах крошки истлевшей кожи с переплёта. Время шло — здесь, в Карцере, оно по-прежнему текло рывками, застревая в паутине вибраций, — но в конце концов Вокс пошевелился. Его щупальца развернулись, слои тьмы расправились, и он снова обрёл форму — не прежнюю, а более собранную, словно воспоминание, только что пережитое заново, оставило на нём новый, невидимый слой.

Лира решилась.

— Можно спросить? — вычертила она в воздухе.

Он не ответил. Но и не отодвинулся. Она приняла это за согласие.

— Ты знал его, — показала она. — Автора дневника. Вы были здесь вместе. — Она указала на книгу, потом на него. — Расскажи мне. Пожалуйста.

Долгое, очень долгое мгновение Вокс висел неподвижно. Звёздная пыль в его воронке-лице двигалась с трудом, словно каждый оборот давался ему ценой огромных усилий. Лира уже начала думать, что он не ответит — что прошлое слишком тяжёлое, слишком болезненное, чтобы ворошить его сейчас, — когда одно из его щупалец медленно, почти торжественно потянулось к ней.

Он взял её левую ладонь.

Это было уже привычное движение — они столько раз касались друг друга, что холод его тени перестал быть чуждым, — но сейчас в этом жесте ощущалась иная, новая торжественность. Так не просят. Так дают. Так вручают ключ от запертой двери, которую никто не открывал веками.

Вокс прижал кончик щупальца к центру её раскрытой ладони и начал чертить.

Линия за линией — медленно, тщательно, словно он боялся ошибиться. Холод прорезал кожу, но она не дёрнулась, не отдёрнула руку. Она смотрела, как на живой пергамент ложится рисунок.

Сперва — круг. Ровный, почти идеальный, словно выведенный циркулем. Лира почувствовала, как стягивается кожа под его щупальцем, как проступает белый след — не боль, а скорее напряжение, обещание шрама.

Затем — лучи. Он провёл их от центра круга к краям, и каждый луч был прямым и острым, как спица. Семь лучей? Восемь? Лира не считала. Она смотрела, как на её ладони рождается солнце — символ, который она видела раньше, на старых гравюрах в библиотеке Академии. Солнце было эмблемой Первых. Тех, кто стоял у истоков вокальной магии. Тех, чьи голоса могли двигать горы.

А затем он перечеркнул его.

Три линии. Резкие. Прямые. Одна — горизонтальная, рассекающая солнце пополам. Вторая — вертикальная, сверху вниз. Третья — косая, от края до края, перечёркивающая всё, что было. Он чертил их с той же тщательностью, но иначе — с нажимом, с горькой, сдержанной силой. Лира почувствовала, как на последней линии боль на мгновение стала острой, а затем — утихла.

На её ладони белел шрам. Солнце, перечёркнутое трижды. Знак, которого она никогда не видела в учебниках, но который поняла сразу, без объяснений. Так понимают надгробные надписи на родном языке — даже когда им много веков.

— Падший фаворит, — прошептала она одними губами.

Вокс отпустил её руку и отступил. Его щупальце подрагивало, словно он только что прикоснулся к раскалённому металлу.

Лира смотрела на свою ладонь. Солнце, перечёркнутое трижды. Теперь она знала, что означает этот символ. Не просто студент. Не просто Сирена. Первый Тенор. Золотой мальчик. Тот, кто стоял ближе всех к Ректору. Тот, кому прочили наследовать пост. Тот, чей голос был эталоном, — и чьё падение стало эталоном предательства.

— Ты был элитой, — вычертила она, и пальцы её дрожали. — Ты учился на Верхних уровнях. Ты был…

Она не договорила. Слов «любимцем», «гордостью», «наследником» не было в тактильном алфавите — или, может быть, они были, но она не знала их. Вместо них она просто прижала ладонь к груди, туда, где сердце билось глухо и часто, и показала знак «ты».

Вокс молчал. Но его молчание теперь было не пустым — оно было заполнено.

Лира снова посмотрела на шрам. Солнце, перечёркнутое трижды. Три линии. Три предательства? Три века в бездне? Три имени, которые он потерял? Она не знала. Но одно поняла с кристальной ясностью: человек, сидящий напротив неё, был не просто жертвой. Он был напоминанием. Он был живым доказательством того, что Академия пожирает даже своих любимцев.

И он по-прежнему был здесь. Всё ещё помнил солнце. Всё ещё помнил, что когда-то был больше, чем крик.

— Ты расскажешь мне? — вычертила она. — Не сейчас. Когда будешь готов. Но расскажешь?

Щупальце Вокса медленно поднялось и коснулось её ладони поверх шрама. Холод, как всегда. Но теперь она чувствовала в этом холоде не пустоту — а ожидание.

— Да, — ответил он её собственным жестом.

И в гроте, под багровым пульсом стен, под тихий хруст истлевшего дневника, Лира прижала ладонь с солнцем к груди. Теперь она знала: он был не просто Воксом. Он был Люцианом. Первым Тенором. Павшим фаворитом.

И она, немая Эхо с Третьего уровня, поклялась себе, что его правда не умрёт здесь, в темноте.

Глава 7. Танец Воплей

Пещера, в которую они вошли, была не похожа ни на что, виденное Лирой прежде.

До сих пор Карцер представлялся ей лабиринтом тесных тоннелей, узких карнизов, маленьких гротов, где даже тьма была спрессованной и душной. Здесь же пространство разверзлось — огромное, почти необозримое, теряющееся в вышине и вширь так, что багровые прожилки на дальних стенах казались не прожилками даже, а звёздами на чужом небосводе. Свод пещеры уходил вверх на десятки, может быть, сотни футов, и где-то там, в непроглядной вышине, угадывались очертания сталактитов — или не сталактитов, а чего-то иного, что двигалось, колыхалось, жило своей особенной, неторопливой жизнью.

Пол здесь был ровнее, чем в тоннелях, но не гладким — скорее, волнистым, словно застывшие каменные дюны. Лира сделала несколько шагов вперёд, и подошвы её босых ног ощутили странный, почти музыкальный ритм — камень вибрировал не хаотично, а складываясь в подобие мелодии. Мелодия была медленной, тягучей и почему-то до боли знакомой.

А потом она увидела их.

Вопли. Не один, не два — целая стая.

Они двигались в центре пещеры, на самом открытом пространстве, и их было много — больше дюжины. Раздутые, деформированные фигуры, бывшие когда-то людьми, а теперь превратившиеся в гроздья поющих ртов, плыли по кругу, сплетаясь конечностями, размыкаясь и снова смыкаясь в жутком, неестественном ритме. Это походило на танец. Или на то, во что превращается танец, когда танцоры забывают, зачем двигаются, и помнят только само движение.

— Смотри, — вычертила Лира, и пальцы её замерли на полпути.

Она не могла отвести глаз.

Вопли кружились в сложной, многослойной фигуре — не хаотично, нет. В их движениях прослеживалась система, рисунок, почти хореография. Одна группа, из трёх существ, двигалась по внешнему кругу, описывая медленную, величавую спираль. Вторая, из пяти или шести, вращалась в противоположную сторону, и их рты выводили контрапункт — низкий, утробный гул, который Лира не слышала, но чувствовала животом. Третья группа, самая малочисленная, застыла в центре, и их тела — то, что осталось от тел, — сплетались в подобие колонны, живой башни из плоти и ртов, которая поднималась вверх, к невидимому своду.

— Балет, — прошептала Лира одними губами. — Они танцуют балет.

Это был разрушенный хор. Хор, который когда-то — давным-давно, на Верхних уровнях, — пел слаженно и чисто, а теперь, лишённый дирижёра, лишённый смысла, лишённый даже памяти о том, что такое гармония, всё ещё продолжал петь. И танцевать. Потому что больше ничего не умел.

Один из Воплей — тот, что двигался по внешнему кругу, — повернул к ней гроздь своих ртов. Их было у него семь; один, самый крупный, на месте бывшего лица, остальные — на плечах, на груди, на боку. Все они открывались и закрывались вразнобой, и Лира почувствовала, как по полу прокатывается волна низкой, вибрирующей частоты — звук, которого она не слышала, но который заставил её внутренности сжаться.

Вокс мгновенно заслонил её собой. Его щупальце метнулось к её запястью и вычертило знак «опасность», а затем — быстрее, резче — «не двигаться».

Лира замерла.

Она понимала его без слов. Без жестов даже. Они стояли на краю огромной пещеры, у входа, который, к счастью, находился не в центре, а в тени, под выступом скалы. Если не шевелиться, если не привлекать внимания, — может быть, их не заметят. Может быть.

Но пещера была единственным путём к Ядру. Она видела это по карте на своей руке, по тому, как уверенно Вокс вёл её сюда, по тому, как багровые прожилки сходились к центру этого зала, к той самой живой башне из сплетённых тел, что возвышалась в середине.

— Нам нужно пройти, — вычертила она, и пальцы её почти не дрожали. — Через них.

Вокс обернулся. Его воронка-лицо оказалась совсем близко, и в глубине её Лира увидела то же, что чувствовала сама: страх. Не за себя — страх перед тем, во что Карцер превратил его собратьев. И решимость. Мрачную, горькую, но неколебимую.

— Пройти, — повторила она. — Как?

Ответа не было. Но Вокс уже смотрел на стаю, изучая её движения с той же тщательностью, с какой раньше изучал её лицо. Он следил за ритмом танца, за спиралями, за тем, как группы сходятся и расходятся. И Лира поняла: он ищет брешь. Промежуток. Момент, когда круг размыкается и можно проскользнуть незамеченным.

А в центре пещеры, под низкий, неслышный гул, Вопли всё кружились и кружились, сплетаясь остатками конечностей, и их танец был одновременно прекрасен и чудовищен. Словно сама бездна выучила балет и теперь танцевала его, не в силах остановиться.

***

Лира смотрела на кружащуюся в центре пещеры стаю и понимала: силой здесь не пройти. Даже если бы у неё остались силы на Печать Безмолвия — а силы были на исходе, она чувствовала это по тому, как дрожали руки и как глубоко внутри саднил истощённый источник магии, — даже тогда одна Печать не справилась бы с дюжиной Воплей сразу. Они были повсюду. Их диссонанс пропитал каждый камень, каждый вздох воздуха, каждую вибрацию, бегущую по полу.

Нужно было иное решение. И оно пришло — холодное, ясное, как вспышка серебристого света в абсолютной тьме.

— Я сделаю купол, — вычертила она, и пальцы задвигались быстро, отрывисто, словно она сама боялась, что передумает. — Как тогда, в тоннеле. Но не стоячий. Движущийся. Мы пойдём внутри него, а он будет двигаться вместе с нами.

Вокс замер. Его воронка-лицо наклонилась к ней, и звёздная пыль внутри неё закружилась быстрее — он обдумывал её слова. А затем его щупальце метнулось в воздух и вычертило знак «опасность». Потом «трудно». Потом — сложную комбинацию, которую Лира не поняла сразу, но расшифровала по контексту: «ты устала».

— Знаю, — ответила она. — Но другого пути нет. Мы не прорвёмся через них силой, мы не можем их обойти — смотри, — она указала на стены пещеры, гладкие, почти вертикальные, без единого карниза или выступа, — пещера закрыта. Только вперёд. Через центр.

Он не ответил. Но и не возражал. Его щупальца подрагивали в воздухе, словно он просчитывал траекторию — тот самый промежуток в танце, ту самую брешь, которую можно использовать. Лира знала: если бреши нет, он скажет. Если всё напрасно, он остановит её. Он уже останавливал.

— Купол Безмолвия, — снова вычертила она, на этот раз медленнее, объясняя скорее себе, чем ему. — Он гасит звук. Вопли ориентируются на звук, как летучие мыши — на эхо. Внутри купола они нас не заметят.

Щупальце Вокса коснулось её запястья — предупреждающе, не больно. И он показал жестом: «концентрация».

— Да. — Лира кивнула. — В том-то и сложность. Чтобы купол двигался вместе со мной, я должна постоянно плести. Каждый шаг. Каждый поворот. Я не смогу смотреть под ноги, я не смогу следить за Воплями, я вообще ни на что не смогу отвлекаться. Ты будешь моими глазами. Ты поведёшь меня.

Она подняла на него взгляд — прямой, спокойный, без тени колебания.

— Ты будешь толкать меня в нужном направлении. Если нужно повернуть — толкни в плечо. Если нужно остановиться — в грудь. Если я начну падать — подхвати. Понял?

Вокс помедлил. А затем его щупальца сложились в знак, который она не показывала ему, — он придумал его сам. Два щупальца переплелись в подобие узла, а затем разошлись, оставив в воздухе слабый, быстро тающий серебристый след. «Я не отпущу», — означал этот жест. Или «доверься мне». Или всё вместе.

— Хорошо, — выдохнула Лира.

Она встала. Ноги слушались плохо — сказывалась усталость, да и голод уже не был фоновым, он вернулся, острый и требовательный, сосущий под ложечкой. Но она запретила себе думать об этом. Сейчас имело значение только одно: ровное, спокойное дыхание и пальцы, готовые плести.

— Когда я начну, — вычертила она, — я не смогу с тобой говорить. Ни жестами, ни словами. Ты должен понять всё без меня.

Он понял. Его щупальце легло на её плечо — то самое, которое он будет толкать, направляя, — и замерло там, тёплое (уже почти тёплое) и надёжное.

Лира закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Медленный выдох. И подняла руки.

Первый жест — ладони к груди, кончики пальцев соприкасаются. Второй — развести руки в стороны, вычерчивая сферу. Третий — скрестить запястья и мягко, плавно разомкнуть их, как раскрывают створки ворот. Она не видела, но чувствовала, как вокруг неё начинает формироваться купол — прозрачный, невидимый, сотканный из чистой тишины. Он рос от ладоней, обволакивал её, Вокса, захватывал пространство вокруг, и там, где он проходил, вибрации пола исчезали. Даже багровое свечение стен становилось чуть более тусклым, приглушённым.

Теперь они были внутри. Вдвоём. В полной, абсолютной тишине, которую не нарушало ничто — даже её собственное сердцебиение, казалось, замерло.

Лира сделала первый шаг.

Вокс двинулся вместе с ней. Его щупальце лежало на её плече, и когда она слишком сильно качнулась влево, он мягко, но настойчиво толкнул её вправо, выравнивая. Она не открывала глаз. Она не могла открыть глаз — всё её внимание было сосредоточено на куполе, на его стенках, которые дрожали и истончались при каждом неверном движении, на пальцах, которые должны были плести непрерывно, без остановки, без передышки.

Шаг. Ещё шаг.

Краем сознания она ощущала присутствие Воплей. Они были где-то рядом — слева? справа? она не знала, она не могла знать, она должна была довериться Воксу. И она доверилась. Его щупальце стало её компасом, её поводырём, её единственной связью с внешним миром.

Шаг. Поворот. Ещё шаг.

Купол подрагивал. Лира чувствовала, как от напряжения немеют пальцы, как магия, и без того истощённая, тонкой струйкой сочится из самого её нутра. Она не знала, сколько ещё продержится. Но знала другое: пока Вокс рядом — она будет идти. Даже если вслепую. Даже если на пределе. Даже если каждый следующий шаг может стать последним.

***

Первые шаги дались почти легко — настолько, насколько вообще может быть лёгким путь через стаю Воплей в кромешной тьме Карцера. Лира шла, не открывая глаз, полностью сосредоточенная на плетении: пальцы вычерчивали в воздухе сферу, удерживали её стенки, не давали им истончиться и лопнуть. Каждый шаг отдавался дрожью в запястьях, но купол держался ровно, и Вопли не замечали их.

Она чувствовала их близость кожей. Когда они проходили мимо первого из существ — того, что кружилось на внешнем круге, — воздух за пределами купола сгустился, стал почти осязаемым, как кисель, и по спине Лиры пробежал холодок. Но Вопль не остановился. Движения его были механическими, заученными; он продолжал свой танец, разевая рты в беззвучном — для неё — песнопении, и проплыл мимо, даже не повернув головы-грозди в их сторону.

Вокс вёл её уверенно. Его щупальце, лежавшее на левом плече, направляло каждый шаг: лёгкое давление вправо — и она уходила вправо; мягкий толчок в грудь — и она замирала, пережидая, пока очередной Вопль пересечёт их траекторию. Он просчитывал ритм танца, эти сложные, многослойные спирали, и находил в них бреши — крохотные, в несколько футов шириной, но достаточные для того, чтобы проскользнуть незамеченными.

Шаг. Пауза. Ещё шаг. Поворот.

Лира дышала медленно и ровно, берегла силы. Мысли сузились до одной-единственной точки: купол, купол, купол. Она не думала о том, что будет, когда они доберутся до середины пещеры, — до той самой живой башни из сплетённых в центре тел. Она не думала о том, сколько ещё продержится её магия. Она просто шла, и с каждым шагом пол под ногами становился всё более неровным. Каменные дюны сменялись россыпью обломков — мелких, острых, неприятно впивающихся в босые ступни.

А потом её нога зацепилась за что-то.

Это был фрагмент кости — длинный, изогнутый, скрытый под слоем пыли. Пальцы ног ударились о него, и острая боль пронзила ступню. Лира покачнулась. Концентрация, которую она держала с таким трудом, дрогнула — всего на миг, на долю удара сердца, — но этого хватило. Купол пошёл рябью. Его стенки, только что ровные и прозрачные, всколыхнулись, как поверхность воды, в которую бросили камень, и на кратчайший миг над ними мелькнула прореха.

Этого мига хватило Воплю.

Тот, что был ближе всех — раздутая фигура с восемью ртами и бывшим лицом, застывшим в гримасе вечного удивления, — остановился. Его танец прервался. Гроздь ртов медленно, как подсолнух за солнцем, развернулась к тому месту, где только что мерцала прореха, и один из ртов — самый маленький, на сгибе левого плеча, — издал вопросительный звук.

Лира не услышала его. Но почувствовала — как лёгкое, щекочущее покалывание в кончиках пальцев, как дрожь, пробежавшую по полу. Этот звук не был агрессивным. Он не был атакующим. Он был спрашивающим. Так спрашивает слепой, услышав шаги в пустой комнате: «Кто здесь?»