Про Тоську. Книга 1. Училка

«Надо же, гранат!» – восхищаются домашние.

Она видела гранат впервые. Лакированная шкурка была как на маминой старой кожаной сумочке. Шкурку осторожно снимали. Под ней, спеленатые белой пленкой, тесно прижимались друг к другу прозрачные рубиновые зернышки. Из зернышек она сначала выкладывала на кухонном столе бусы. Выдавленный сок слизывала языком. На худеньких, вымазанных соком пальчиках зернышки выглядели драгоценными камушками. И только потом собирала их в ладошку и губами осторожно забирала в рот, прижимала языком к нёбу, медленно высасывала кисловато-сладкий сок и перемалывала зубами белые косточки.

– А мне Дед Мороз принес гранат на Новый год! – похвалилась она соседу Витьке.

– А-а... Это мамка на работе достала. Твоя мать попросила.

– Неправда. Все дома были. Кто ж тогда в окно постучал и гранат положил?

– Да ты не заметила! Кто-то из твоих и подложил! Или попросили кого! – небрежно разъяснил материалист Витька и по-взрослому цыкнул в сторону слюной сквозь зубы.

Витькина мать работала буфетчицей в ресторане на железнодорожном вокзале и могла достать всё или почти всё, что одно и тоже. Такое доставала, что Тоська и до сих пор так и не попробовала. Однажды на кухне у Витьки она увидела стеклянную банку необычной формы, которая была плотно набита зелеными виноградинами, и из каждой уголком торчало что-то белое.

– Это, как его… оливы, – объяснил Витька, – а в них орехи засунули.

– Вкусные?

– Не-а… Так… Кислые…

Когда начались перебои с хлебом и стояния в длинных очередях, Тоська с Витькой бегали вечером на вокзал, в ресторан. Витькина мать встречала их у служебного входа.

Вела в подсобку. Так она называла комнатку, где официантки переодевались. Тоська разглядывала белую кружевную наколку, прямо стоящую на ее желтых кудряшках, и кокетливый передничек, узорчатым углом воздушно примостившийся на высокой груди, и не могла понять, как вся эта красота держится и не падает? Витькина мать сама была теплая и пышная, как булки, которые она давала им. Витька клал батон за пазуху, мать приказывала: «А то какие-нибудь хмыри отберут, когда через пути побежите». Тоська тоже запихивала батон под кофточку. Получалась грудь, как у взрослой. Витька искоса поглядывал и хмыкал. Потом они бежали, взявшись за руки, через железнодорожные пути, в темноте опасаясь хмырей. Батон болтался уже где-то на животе, как грудь у соседской бабки Чуфистовой. Дома Тоська выкладывала добычу на стол. Батон был еще горячий, отпотевший и хранил тепло ее детского тела.

И земля была велика и обильна. И всё на ней было в порядке…

Тоська крепко спала, завернувшись в одеяло с головой. Девчонки уже встали, затопили печь. Готовили завтрак. Собирались в школу. Тоське надо было идти к третьему уроку, можно поспать подольше.

– Мы ушли! Не проспи! И дров подложи! – разбудили ее девчонки перед уходом.

– За водой сходи! – уже из дверей крикнула Валь Санна.

– Угу! Уже встаю! – она высунула голову из-под одеяла. В избе было тепло. Уютно потрескивали дрова в печке. За окном спокойно падал снег. Она потянулась, полежала с закрытыми глазами, сладко подремывая, пытаясь удержать и сложить в цельную картину ускользавшие сновидения, но не получалось: висел на елке только картонный дятел. Крутился на нитке, как и обрывки ее мыслей…

– Уж замуж невтерпеж… А роза упала на лапу Азора… На дворе трава, а на траве – дрова… Я послал тебе черную розу в бокале… черную розу в бокале... Интересно, зачем послал и почему черную? – спросила себя, и вдруг ясно, как бывает со сна, возник ответ: а затем, чтобы приворожить прекрасную Незнакомку. Черная роза – это не что иное, как приворотная Роза! Как кукла вуду! В розу даже иголки втыкать не надо – сама шипастая! А золотое Аи – для усиления любовного приворота! Символы, символы…

Тоська окончательно проснулась, вскочила с кровати, развела руки в стороны, помахала ими, накинула халат, напевая, протанцевала до умывальника, умылась остатками воды из настенного рукомойника, надела ватник, на голову – мамин пуховый платок, сунула ноги в валенки, взяла ведро и вышла на крыльцо. Глубоко вдохнула морозный воздух.

Огляделась.

Везде топились печи, шел дымок из труб и пахло хлебом. Сказка! Тоське стало радостно от окружающей ее красоты, которая сулила непременное счастье! Она засмеялась и, помахивая пустым ведром и пританцовывая, побежала по уже протоптанной в снегу дорожке к колодцу.

Вернувшись в избу, поставила ведро с водой на табуретку в углу, зачерпнула воду ковшиком и наполнила рукомойник. Подложила дрова в печку. Подождала, пока огонь, с треском запрыгав по толстой коре, обхватил поленья, и закрыла дверцу. Налила горячего чаю. Стоя попила с остатками печенья. Наскоро ополоснула чашку и принялась за работу.

Достала черную креповую бумагу, ножницы. Села за стол, отрезала полоску бумаги, свернула ее, нарезала на листочки, скрутила каждый с одного конца, надавила для выпуклости с другого и собрала листочки в бутон. Закрепила проволочкой и посадила на проволочный стебелек, который плотно обернула и оклеила черной бумагой.

Вспомнила, как давно, еще в школе, в младших классах, они делали бумажные цветы и прикрепляли их на ветки березы. Ветки срезали заранее и ставили дома в воду. Клейкие листочки появлялись не к середине мая, как положено в природе, а в апреле. Они несли на первомайской демонстрации этот цветущий сад и громко скандировали: «Мы знаем – город будет. Мы знаем – саду цвесть! Когда такие люди в стране советской есть!»

И кричали: «Ур-р-ра!»

Вырезала чашелистики. Про чашелистики она прочитала в книге «Занимательная ботаника» А.В. Цингера. Книжка домашняя и уютная, изданная в 50-х годах. Такие книжки в детстве она брала в городской библиотеке. «Непритязательные беседы любителя». Там был стишок-загадка про чашелистики у розы:

Постарайся угадать,

Кто такие братьев пять:

Двое бородаты,

Двое безбороды,

А последний, пятый,

Выглядит уродом:

Только справа борода,

Слева нету ни следа.

Природа мудро создала приспособления для цветка, еще прячущегося в бутоне. Пять каемок закрывали пять щелей, и бутон был защищен. «Ах, если бы так можно было спрятаться от грубой жизни!» – подумала Тоська и прикрепила чашелистики к основанию розы. Расправила.

Получилась черная роза Блока. Приворот был готов.

Любуясь, она подняла руку с розой вверх. И внезапно у нее загорелись уши, а в ее воображении тут же возникла картина… вот у кого-то они тоже загорелись, и он с непониманием потер их и посмотрел на небо. А оттуда уже тянется… тянется от нее нить космической связи... И никуда ему не деться! Прошла нить сквозь него, зацепилась внутри за сердечную мышцу, сладко заныло сердце и потянуло его к ней, к неведомой… Открывай двери, встречай! Или выходи на лунную дорогу. Вон он идет по снегу, отбрасывая длинную тень и удивленно озираясь вокруг. Неведомая сила ведет его к ней…

«По ушам моим узнает меня…» – засмеялась Тоська и поставила приворотную Розу в бокал. Еще нужно было золотое Аи – для усиления приворота! Тоська представила, как придет в сельмаг и спросит у продавщицы Пани в капроновой косынке на голове:

– Паня, тебе Аи сегодня не завозили?

– Не-е... – лениво ответит она. – Завезли шипучку Клико и Моэту. Брать будешь?

– Нет, «…изменяет пеной шумной оно желудку моему!» – поморщится Тоська.

– Так Аи – та же шипучка! – удивится Паня, поправит косынку и, подняв глаза к потолку, вспомнит: «Аи любовнице подобен / Блестящей, ветреной, живой, / И своенравной, и пустой...»

– Мне, Пань, не для питья! Мне – для усиления эффекта привораживания!

– А, так сразу бы и сказала, что для привораживания! Для энтова дела – лучше всего самогонка! К Раиске за ей ступай!

«Я послал тебе черную розу в бокале,

как слеза росы самогона от Раи!» – веселилась Тоська.

Только не будешь же постоянно с собой бутылку самогонки в сумке таскать! Нужно что-то другое. Например, красивое платье! Оно действует сильнее самогонки. Нужно будет придумать его и сшить. Швейная машинка есть у Валь Санны.

Тоська достала из тумбочки полузаграничный таллинский журнал мод «Силуэт», привезенный ею с Большой земли, улеглась на кровать, удобно подоткнув под голову подушки, свою и девчонок, и стала перелистывать страницы, разглядывая и прикидывая фасон платья, подходящий для усиления приворота. Ничего подходящего не находилось… А ведь еще нужен объект любви. Кого привораживать-то?

Она отложила журнал, встала с кровати и подошла к окну.

На улице светило солнце. Снег больше не шел. Вид был – как на картинке из детства. Правда, на картинке еще скакал на коне жизнерадостный, румяный молодец. Он олицетворял мужской идеал. Она засмеялась. Отошла от окна и стала собираться на уроки. В детстве о таких молодцах можно было только мечтать!

В младших классах школы в нее влюблялись хулиганы из шахтерского поселка. Бибиковская шпана. Тоська их боялась. Неразвитые физически, недокормленные, поодиночке они были трусливы. Но их остерегались, подчинялись им, старались не связываться. А уж оказать внимание девочке, которая кому-то из них нравится! Это было опасно! Могли сильно избить.

Были у них и лидеры. Их боялись по-настоящему.

Тоська запомнила фамилию одного. Баландин. Мелкий, худой, в дешевом, растянутом на шее свитере и вытянутых трикотажных шароварах, с обманно расслабленной мускулатурой и равнодушным взглядом. Была недетская дерзость и жестокость в его прозрачных глазах, а в расслабленном теле – сжатая пружина. Чувствовалась в нем непонятная внутренняя сила, которая вызывала не уважение, не интерес, а страх и желание подчиниться.

Для домашней, романтичной Тоськи это был другой, непонятный ей мир со своими неправильными жестокими правилами и несправедливыми порядками. Он существовал и затрагивал ее, а она не знала, как себя вести в этом мире, как отгородиться от него и как от него убежать. Что можно ему противопоставить, чтобы не покориться, не быть в его власти?

Тогда всё решилось просто. После седьмого класса бибиковские ушли в ПТУ.

В институте она, молодая красивая девушка, также не смогла сама сделать свой выбор. Просто не успевала. В нее влюблялись и начинали ухаживать раньше, чем она могла определить свои чувства. Писали стихи: «…Счастье б тебе дарить и отводить все беды… Только я для тебя никто, просто не существую…» Это трогало, волновало. Но не более того. Иногда смешило: «…не смейся, не надо, на мои откровенья души…»

Теперь она – взрослый человек. Уже работает, сама других учит и может выбирать. Кого? Объект любви она представляла себе смутно: мужественный, с приятным мужским запахом. От его взгляда, голоса и прикосновения будет кружиться и теряться голова. «Такой, как Петрович…» – грустно подумала она.

Но такие в деревне не водились.

Есть еще один человек. Он отличался от других ее ухажеров. Удивлял его безукоризненный художественный вкус. И ухаживал он за ней, не как другие: приносил ей книги, открывая для нее новых авторов, доставал билеты в филармонию на концерты известных музыкантов, водил на фильмы любимых режиссеров… С ним было интересно. Только почему она чувствовала себя с ним одинокой?

Цурэн Гениальный. Она стала называть его так после того, как он дописал сонет Стругацких «Как лист увядший падает на душу…»

Как лист увядший падает на душу,

Так милый образ твой

В тот миг, когда воспоминанья душат,

Таинственный покров приподымает свой.

Так лес осенний, золотой наряд свой сбросив,

Нам открывается и пуст, и сер, но мил,

И каждый лист, упав на землю, просит,

Чтоб ты его, как золото, хранил.

Лес отгорел, и листья все опали,

Укрылось золото в подземных кладовых,

И мертвый лист, что, падая, задел меня, едва ли

Я отыщу средь множества живых…

И пусть земля хранит свой клад бесценный,

Я сохраню в стихах твой образ драгоценный.

Б.Б.

Да, он был и остается другом. Сейчас он служит срочную где-то на Урале. И они переписываются. Она его не привораживала. Он как-то приворожился сам. Он – хороший, добрый друг.

– Но не более того… – еще раз уверила она себя. Оделась, поправила перед зеркалом челку, придала лицу строгое, учительское выражение и отправилась в школу.

***

Урок еще не закончился. В коридоре было тихо.

В учительской за столом сидела, нервно перелистывая учебник, историчка Римма Яковлевна с пятнами малинового румянца на щеках. Верный признак, что что-то случилось или случится.

– Директор сегодня на урок ко мне обещал пожаловать, – пытаясь саркастически улыбнуться, сообщила она. Вместо улыбки получилась гримаса.

Римме Яковлевне не повезло с предметом.

Директор был учителем географии, но считал себя знатоком истории, особенно современной, которую он понимал как политику, в которой он в силу своей должности, безусловно, разбирался. Он требовал от Риммы высокого идейно-политического уровня изложения материала, без субъективизма! Какой субъективизм? Она и так ни на шаг от учебника не отходит! Римма не могла понять, что директор от нее хочет, отчаянно боялась его посещений и завидовала учителям, преподающим другие предметы. Владимир Трофимыч был не силен в точных науках, в языках, в литературе...

Тоська помнила, как однажды на уроке в присутствии директора, она, заговорившись, назвала Салтыкова-Щедрина крепостным писателем. Замечание по уроку было одно: «Вот хорошо вы, Антонида Екимовна про этого писателя, как его… Евграфыча… сказали, что он из бедных, из крепостных, но выбился в люди. Только надо было упор на этом сделать! Больше внимания к его бедности!»

– Римма Яковлевна, а вы рассказывайте не про современную историю, а про какой-нибудь век пятнадцатый. В средних веках никто не силен! Особенно в их идейно-политическом уровне!

– Ну как же… Ведь по программе, по программе же надо… – Римма обреченно уставилась в учебник.

Тоська жалостливо вздохнула, открыла портфель, достала тетрадь с конспектом урока. В глубине портфеля синела обложкой книга. «Анна Каренина». Как-то под настроение ей вдруг захотелось перечитать. Перечитала, а вернуть в библиотеку всё забывала.

Она полистала конспект…

Темой урока была статья В.И. Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Сложная тема. Тоська готовилась к ней по учебной методичке. Историчка с шумом перелистнула страницу. Тоська оглянулась на нее и взялась за конспект.

Тишину разорвал громкий звонок. Перемена.

Вслед за звонком – чудовищный грохот топочущих ног (куда можно так бежать?), дикие визги и вопли…

Римма Яковлевна, уткнувшись в учебник, закрыла уши обеими руками.

В учительскую потянулись усталые учителя с журналами, указками, стопками тетрадей. И каждый со своими заботами...

Прозвенел звонок с перемены. И Тоська, захватив журнал девятого класса, в котором она вела классное руководство, пошла на урок. В единственном девятом классе учились одни девочки. Мальчики, окончив восьмилетку, поехали в район учиться на трактористов.

На уроке все сидели тихо. Но слушали невнимательно. Даже про такую, казалось, близкую им «крестьянскую мечту – жить по справедливости, своим трудом», слушали без интереса. А многие и не слушали. Просто терпеливо ждали, когда Антонида Екимовна отговорит.

– Писатель Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России… – отговорила она и вдруг спросила:

– А вот скажите, кто из вас слышал, как в лесу весной растет трава?

– А разве это можно услышать?

– Толстой услышал и описал это.

Тоська открыла «Анну Каренину», нашла нужный текст и стала читать вслух.

«В промежутках совершенной тишины слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав. «Каково! Слышно и видно, как трава растет!» – сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы…»

Потом она прочитала дальше описание охоты. Все сидели так же тихо, но слушали уже с интересом. Лица оживились. Весенний лес, охота – всё это было близко и понятно им.

– А где это он так всё про охоту написал?

– Это в романе «Анна Каренина». Но роман – не про охоту.

– Антонида Екимовна, а вы кого боле жалеете: Анну или ее мужа? – вдруг спросила рыжая Маня.

Все удивленно уставились на нее.

– Маня, а ты что, читала «Анну Каренину»? – справляясь с удивлением, спросила учительница.

– Читала, – смутилась Маня. – Еще в прошлом годе. Мамка в клубе, в библиотеке брала. В ней – про любовь!

– Не только, в ней и про общественную жизнь… – даже растерялась Антонида Акимовна и от растерянности задала глупый вопрос:

– Ну и как тебе? Поняла что-нибудь?

– Всё поняла. Так кого вам жальче?

– Ну Анну жалко. И мужа тоже. И сына. Всех жалко.

– А Вронского?

– А чего его жалеть?

– А мамка сказала, что его пожалеть тоже надо! И еще сказала, что всё это несчастье из-за того получилось, что Анна не по любви замуж за Каренина вышла. Без любви замуж никак нельзя!

– Да? – глупо переспросила учительница.

– Да, – по-взрослому кивнула Маня. – Я тоже так думаю.

Класс с интересом слушал. Потом все разом заговорили.

– А Татьяна Ларина? За старого пошла!

– Она его уважала! Он – генерал. Он сражался и был изувечен! И он ее любил!

– Это раньше: богатый – на богатой, бедный – на бедной!

– За богатством шли. Теперь не так… – продолжали делиться ученицы житейской мудростью.

– А как?

– Теперь по любви. Все равны. Вот как!

– Чо тогда разводятся?

– Значит, ошиблись: не любовь была…

– А какая она любовь? Как понять, чтобы не ошибиться? А? Антонид Екимовна? – наконец класс обратил внимание на учительницу.

«Я не знаю!» – хотела честно сказать растерявшаяся Тоська, но глаза учениц ждали другого ответа, а ей, как назло, на ум приходили лишь поэтические строки. Красивые, образные, возвышенные – они не давали ответа на конкретный вопрос о любви. Опять выручил Лев Николаевич.

– Знаете, если обратиться к роману, то Анна Каренина говорит так:

«…если сколько голов – столько умов, то и сколько сердец – столько родов любви…» – процитировала она и продолжила: – Я думаю, надо воспитывать в себе любовь. Любовь, а не злость… Вы согласны?

Девочки неуверенно закивали. Маня не кивала, думала.

– А Кити тебе понравилась?

– Да.

– Чем?

– Как она на балу танцевала. Ее все приглашали танцевать. У нее было красивое платье. И бархатка… Это вот здесь, – Маня показала на шею. – Я бы тоже так хотела: в красивом платье, на балу! Ее веснушки запылали, потому что по классу пробежали легкие смешки.

– Да, платье у нее было красивое, – согласилась Антонида Екимовна и задумчиво продолжила, – тюлевое на розовом чехле…

– Из тюля, что на окнах? – живо поинтересовался кто-то.

– На окнах – не для платьев! – поторопилась она сказать, увидев в глазах учениц уже практический интерес и, чтобы отвести их мысли от платья из тюля на окнах, обратилась к Мане: – А платье у Анны на балу тебе понравилось? Оно, ведь, тоже очень красивое!

Маня неопределенно пожала плечами, упрямо пробормотав:

– Мне у Кити, розовое…

«Как на Маню подействовала толстовская бело-розовая гамма платья! У Наташи Ростовой, ведь, тоже было белое дымковое платье на розовом чехле! И Варенька – в белом платье с розовым поясом…» – вспомнила Тоська, Прозвенел звонок. Урок закончился. Закрывая журнал и собирая свои вещи со стола, она украдкой оглядела учениц: оставили ли они мысли о тюле на окнах? А то ведь поснимают, соорудят себе из них платья! Но девчонки говорили уже о другом – только у Мани всё еще пылали веснушки. «Прощай, тюлевая занавеска!»

«Мне образ юных дебютанток уже не подойдет! Мне, скорее, как у Анны!» – думала Тоська, идя из класса в учительскую.

Там директор разбирал урок исторички: «…и без субъективизма… Без субъективизма, Римма Яковлевна…»

Тоська подсела за стол к Василисе.

– Мне черный бархат нужен. Не знаешь, где можно достать? – тихо спросила у нее.

– Так в сельпо! Посылка из Посылторга пришла. Паня заказывала клеенку, а вместо нее прислали штуку бархата.

У Василисы мать работала в Посылторге. По части товаров Васька, как называли ее подруги, знала всё и в разговоре деловито сыпала торговыми терминами: «ящик бутылочного пива», «штука ткани», «горшечные растения», «бочковые огурцы»… «Затоваренной бочкотары» – не было.

– А тебе зачем? – с интересом прищурилась она.

– Платье хочу себе сшить.

– Пошить платье? – удивленно, как ученицы на Маню, посмотрела на нее.

– Да.

– Ну как сошьешь, зови смотреть! И поспеши, а то Паня собирается бархат назад отправлять! Здесь он никому не нужен!

Уроки закончились, и Тоська по пути домой зашла в сельмаг: «Аи не завозили?..»

***

Вечером она уже сидела за шитьем романтического платья из черного бархата, как у Анны Карениной на балу. Вместо венецианского гипюра обшила платье кружевами, которые спорола со своей импортной кофточки. Вместо нитки жемчуга (откуда?) сшила аккуратную бархатку. На третий вечер платье было готово! Тоська надела его, пробежала пальцами по кружевам. Вытянулась, подобралась в гордой позе. Бархатка красиво обхватила стройную шею.

– У Кити только бархатка прелесть? А у меня и всё остальное – прелесть! И сама я – прелесть!

Довольная, она закружилась перед девчонками: «Что за прелесть эта Тоня! Хороша, голосиста, молода!..»

И процитировала по памяти: «Она возвратилась к своему любимому состоянию любви к себе и восхищению собой!»

– Как ты про себя!

– Это не я! Это Толстой! И не про меня! А вообще про женщин!

– Интересно, откуда он только про эти женские чудачества знал? Это же не про войну или охоту писать!

– Да и про платья тоже!

– А он описание нарядов жене поручал. Писал на полях рукописи «Соня, одень их!» Давал жене установку: цвета бело-розовые и черные с лиловым! И – вперед! Она переписывала рукопись и одевала.

На следующий день посмотреть на платье пришли Полина с Василисой. Тоська снова с удовольствием надела новое платье, туфли и продефилировала по комнате походкой манекенщицы. Повернулась и замерла в позе из журнала мод: рука – на бедре, нога – в сторону, голова вполоборота, загадочная улыбка…

Непосредственная Полина аж взвизгнула: «Ой, Тонечка! Как здорово!»

Василиса деловито пощупала бархат:

– Хлопковый, смесовый…

В сенцах застучали ногами, обтряхивая валенки от снега. Пришли Таня с Валь Санной.

– Ставьте чайник, мы пирожки принесли! – закричали с порога.

– Где взяли?

– Угостили! Чаю с ними попьем.

– Какой у вас чай? Черный байховый? – уточнила Васька.

– Он, родимый. Третий сорт.

– Рассыпной неликвид! – определила она.

– Чай – неликвид! Зато пирожки – ликвид в один момент!

Девчонки засуетились, поставили чайник, достали чашки. Румяные пирожки из газетного кулька прошуршали в плетеную хлебницу. Заварили чай и уселись за стол, впятером, по – домашнему. Под уютным кремовым абажуром Петровича.

– Ой, девчонки, сегодня смешно было! – жуя пирожок и прихлебывая чай, начала рассказывать Васька. – На уроке развивала воображение у своих оболтусов. Всё делала, как написано в методичке для начальных классов. «Дети, – говорю я, – послушаем тишину. Все сидим тихо и слушаем звуки тишины!»

Все сидят, головой вертят, сопят, прислушиваются, сопли подтягивают…

– Ну, кто что услышал? – спрашиваю. Сама жду от них ответов про шорох падающего снега, звонкую тишину там… Сама не знаю чего… Ну как в методичке написано.