Про Тоську. Книга 1. Училка

– Я сначала посмотрю, что у вас за концерт такой!

«Ишь какая! Пожила в городе и загордилась!» – подумали многие, но сказали: – «Что ж! Ты теперь городская, от деревни отвыкла. А посмотреть – посмотри…»

Таись Матвевна энергично начала репетицию. Попробовала с хором заменить в песне «цветами» на «лесами». Но переучить слова, которые уже запеты, оказалось трудно. Решили петь по-старому. Петрович, как главный консультант, не возражал. Репетировать начали вяло, но потом учителя разошлись. Пришел кураж, и они азартно пели, плясали, стучали на ложках и по бутылкам. Таись Матвевна переставляла номера, уточняла их порядок в концерте.

В это время Вольдемарт уламывал артистку:

– Любань, ну ты чо? Сидишь как засватанная? Покажи класс! Давай!

Пронькин тут же подключился:

– Любань, ты ж костюм с собой взяла! Я ж видел! Покажись. Пусть подивятся! Гал, ну скажи ей!

– Чо пристал? Как захочет! Чо я ей, приказывать буду? Чо я – училка?

Гала не любила молодых и веселых училок. Когда их видела, появлялось раздражение и непонятная злость. Нет, понятная. Было от чего. Мало того, что Пронькин возле них вертится... А он ей не без труда достался. А уж женить на себе она смогла только с помощью отца, способного заболтать кого угодно. Так она еще не могла забыть, как должна была готовить по утрам еду им, когда они квартировали у них. Мать велела.

Гала встретилась глазами с Тоськой и на ее приветливый взгляд демонстративно отвернулась и зло посмотрела куда-то в зал. Тоська на это только улыбнулась: «Ох, уж эта Гала...»

…Каждое раннее утро их будил демонстративный грохот поленьев у печки. Звонко лилась вода из ведра в кастрюли. Кухонная возня беременной Галы сопровождалась ее громким ворчанием на нехозяйственных молодых девок, которые труда не знают. Каждое утро тушилась картошка, сверху присыпанная кусочками мороженого гуся.

– Девки, идите исть! – кричала им Гала и уходила досыпать. До занятий в школе оставалось еще много времени. Есть рано утром девкам не хотелось. Они пили кофе с бутербродами и бежали в школу. Гала за это ненавидела их еще больше, но продолжала каждое утро со злостью чистить картошку.

Зато деревенским, интересующимся, сколько девки за комнату платят, тетка Настя отвечала: «А чо вы хотели? Я девкам кажный день гуся тушеного исть даю».

Любаня сидела и то ли жеманилась, то ли смущалась. Она сама не могла понять. Ее почему-то стеснял баянист. Незнакомый симпатичный мужчина. Молодой. По виду городской. Он ей сразу понравился. И это мешало сосредоточиться. Жизнь в городе учила ее быть деятельной и энергичной. Ее соседка по общежитию красивая хохлушка Оксана говорила: «Пид лежачий каминь вода не тече, а роки витикають!» Еще как! Уж за тридцатник навитикало! А жениха всё нет. Она вспомнила, как вела себя Оксана с кавалерами, вспомнила цирковые уроки, где учили актерскому апломбу. Среди училок – она обвела их критическим взглядом – нет никого, кто с Оксанкой сравнится. Не, вон есть одна, тоже ничего… Смотрит в нашу сторону.

Тоська отвела взгляд от артистки. Она ей не понравилась: «На сестру похожа. А Гала – как крепкий, корявый пенек. Если и артистка такая же, то ей лучше выходить на сцену в борцовском полосатом купальнике и перебрасывать гири! А восторженного Вольдемарта – рядом. В униформе. Пусть гири ловит!»

У Тоськи не прошла досада от его пренебрежительного бахвальства. Она сошла со сцены в зал и села рядом с учителями.

Таись Матвевна объявила перерыв. Петрович остался на сцене и что-то тихо наигрывал на баяне.

Любаня еще раз внимательно осмотрела его, поразмышляла и решилась.

– Ладно, выступлю. Так и быть, – сказала она Вольдемарту и пошла к сцене.

Подошла к баянисту, не снимая пальто и шапки. В городской мохеровой шапке она должна смотреться выгоднее училок в деревенских платках.

– Здравствуйте, а меня Любой зовут! – обезоруживающе, как это делала Оксана, улыбнулась она. – А вас как?

– А я – Юрий Петрович.

– А почему так официально? – кокетливо спросила Любаня. – Вы такой молодой, что можете называться просто Юра.

– Можно и Юра, – согласился он, – или Петрович, как меня здесь теперь называют! И из вежливости спросил: – А вы и есть та самая артистка-акробатка?

– О! Какая я знаменитая! – жеманилась Любаня, подражая Оксане. – Меня пригласили выступить в вашем концерте. Как насчет музыкального сопровождения?

– Всё что угодно! Марш, вальс, полька, твист… Что вы предпочитаете?

– Что-нибудь не слишком быстрое. И – чувствительное… – посмотрела на него Любаня женским взглядом. Такой взгляд у Оксанки был неотразим.

– И цветные фонари включите!

Лаборант Олешко метнулся и включил несколько фонарей.

– Вот сюда направь! – показала она в правый угол сцены. – И всегда держи свет только на мне! Пол на сцене должен быть темным! В зале свет выключи!

Олешко всё исполнил. Сцена сразу преобразилась! Стала радостной, как в цирке.

– Антонида Екимовна! – забеспокоилась Таисия Матвеевна, – объявить же номер надо!

Тоська вышла на сцену.

– А сейчас… – она выдержала значительную паузу, – выступит наша гостья. Из южного украинского города! Она покажет нам свою «бодрость духа, грацию и пластику»! Па-а-просим, товарищи!

Все захлопали и замерли, устремив свои взгляды туда, куда были нацелены разноцветные лучи. Петрович заиграл: пам-па-ра-а-а… пам-па-ти-ра-ра-ра-а… Волшебная музыка знойного танго «Маленький цветок» обещала сказочное действие!

Любаня дождалась начала самого эффектного музыкального такта: «Оп–ля!»

Она появилась блестящая с ног до головы, переливающаяся под светом фонарей! Воздушная короткая юбочка зрительно удлиняла ее ноги. Любаня еще приподнялась на цыпочки. Волосы она затянула блестящей лентой в хвост на затылке, и он, встав пальмочкой, тоже приподнял ее вверх. Любаня задействовала все известные ей хитрости и умело скрыла свою коренастую, мускулистую фигуру. Ожидание, музыка, свет, блестящая Любаня! Новогодняя сказка!

Аплодисменты…

И Любаня пошла по диагонали сцены, аккуратно переставляя ноги, по одной линии, разведя руки в стороны и покачивая ими для равновесия. Казалось, что она идет по канату, освещенная разноцветными лучами... Темная высокая сцена и невидимый пол создавали иллюзию воздушного пространства.

Остановилась, подняла согнутую ногу, качнулась телом... В зале непроизвольно ахнули. А Любаня подпружинила на одной ноге, подпрыгнула, приземлилась, покачалась и села на шпагат.

За музыкой она не следила, и Петрович играл, как тапёр в кинотеатре, меняя темп и всячески подстраиваясь под ее телодвижения.

Любаня вставала на мускулистые руки, крутила колесо, мелькая крепкими ногами, делала мостик, балансируя и чудом удерживаясь на канате. Зал следил, затаив дыхание. Взрослые люди, как дети, верили в чудеса. Под конец номера она подошла к краю сцены, замерла в красивой позе, покачалась и артистично спрыгнула в зал. Лучи света тут же осветили ее.

Полная иллюзия прыжка с каната!

Молодец Любаня. Артистка!

Она по боковым ступенькам взбежала на сцену и профессионально стала делать поклоны. Красивые, с полусогнутой ногой назад. Прямо, влево и вправо. Как в цирке на арене! Петрович быстро подстроился и заиграл цирковой марш.

Все восторженно захлопали.

– Любаня! Молоток! – надрывался Вольдемарт.

Пронькин засвистел Соловьем-разбойником!

Любаня послала воздушный поцелуй баянисту, на цыпочках попятилась к заднику и исчезла за ним. Все продолжали хлопать. Она еще раз появилась, профессионально улыбаясь, раскинув руки к залу… Те же поклоны. Воздушный поцелуй. Исчезла.

Все хлопали, не жалея ладоней. Вольдемарт, торжественный, как будто это он сейчас крутил колесо, громко объяснял сидевшим рядом:

– Это я ее пригласил! Я вот девчатам говорил, мол, артистка приехала. Настоящая…

Но его никто не слушал, переговариваясь между собой: «Прям, как в цирке!.."

– А ты чо, прямо из Новосибирска? – панибратски подошел к Петровичу довольный Пронькин и, не дожидаясь ответа, заговорил: – Я тоже оттуда, как на приписку стал после армии, а вот пришлось с Галой сюда ехать, шоферить. Ты когда назад-то?

Петрович не успел ответить. Таисия Матвеевна призвала к тишине и напомнила, что завтра, в субботу, состоится концерт.

– Акробатический этюд физрука включен в первое отделение. А канат Любани – во второе. Сюрпризом! И чтобы все участники концерта были за час до начала! После концерта состоится застолье у Лидии Кузьминишны. А сейчас все свободны!

Учителя стали одеваться и потянулись к выходу. Юрий Петрович понес баян в шкаф.

– Юра, подождите! – Любаня, уже в пальто и мохеровой шапке, вышла из-за занавеса. – Ну как вам? Понравилось?

– Очень. Всем понравилось! Завтра – под ту же музыку?

– А меня на банкет пригласят? – кокетливо провела она пальчиком по песцовому воротнику.

– Вас, как звезду концерта? – проследил Петрович за движением пальчика и заключил: – Вас – в первую очередь!

– А вы тоже будете? – поглаживая мех рукой, с Оксаниной загадочной интонацией спросила Любаня.

– Куда ж я денусь! – обреченно вздохнул Петрович, глядя на песцовый воротник.

– Ну тогда до завтра! – Любаня театрально поболтала в воздухе рукой на прощание и пошла Оксаниной походкой победительницы к выходу. После такой грамотно проведенной репризы обязательно смотрят вслед.

Петрович вслед ей не смотрел. Чему-то улыбаясь, он ставил баян в шкаф под ключ.

***

Необыкновенные репетиции обсуждала вся деревня. Концерта ждали с нетерпением. Концерты здесь были редкостью.

Наступила суббота.

В клуб, как на праздник, потянулись деревенские жители. Сидели в зале, не снимая верхней одежды, но выглядели празднично. «Наверное, из-за нарядных причесок женщин и их улыбок...» – разглядывала Тоська зал через щель в занавесе. Из-под распахнутых полушубков белели расстегнутыми воротами рубашки мужчин.

Таисия Матвеевна дала сигнал к построению хора.

Взволнованные учителя дисциплинированно построились в два ряда. Петрович с баяном замер на стуле перед ними.

И завуч, тоже волнуясь, махнула рукой: «Занавес!..»

После концерта возбужденные, радостные участники концерта собрались за столом в доме у Лидии Ильинишны. На столе стояли отварная картошка, сало, соленые огурцы, грузди, капуста, водка, большое блюдо с только что сваренными домашними пельменями... Первая рюмка под тост «За наш успех!»

Было весело и шумно. Сидели, выпивали, закусывали, вспоминали выступления, смешные накладки в концерте, смеялись, хвалили баяниста и самих себя. Отдельно – Любаню. Произносили тосты.

Поставили пластинку. Игла поскрипела по ее внешнему кругу, перешла на звуковую дорожку, и возникла знакомая Тоське с детства мелодия, а потом красивого тембра мужской голос запел:

"Ночью за окном метель, метель,

Белый беспокойный снег…"

Любаня в ярком, с оборками по низу, рюшами вокруг шеи платье, как квадратная шоколадная конфета в блестящей обертке, подошла к баянисту.

– Юра, можно вас пригласить?

Петрович, галантно оставив недоеденный груздь, промокнул губы платком, одернул свитер-самовязку и пристукнул каблуками: «К вашим услугам!»

"Ты живешь за тридевять земель,

И не вспоминаешь обо мне..." – пел певец, и Любане казалось, что это он поет о ней и что это чувствует и Юра.

Она прижалась к нему плотнее, голова немного кружилась от выпитого, и она была счастлива. Через свитер он него исходила теплота и мужская сила. Ей хотелось положить ему голову на грудь и вот так танцевать или стоять, всё равно… И никуда не уезжать, остаться дома… Пойти детей шитью учить! Или гимнастике…И забыть про этот шумный город с его красивыми хохлушками, про непрерывно строчащую швейную машину на фабрике, на этой опостылевшей Тиняковке…

«...Знала б ты, как ночи напролет, летом и зимой, без сна…» – Да-да, всё так и есть… – «…здесь тебя со мною вместе ждет…» – Да-да, ждет... – «…тишина…»

Песня закончилась.

– Ах, как быстро! – вздохнула Любаня, близко глядя на Петровича и всё еще пребывая в своих мечтах.

– Увы, всё кончается, – улыбнулся он и проводил ее до места.

Несмотря на пришедшее расслабление, Таисия Матвеевна была сосредоточена и собрана.

– Следующий танец в честь хозяйки дома! Юрий Петрович, вы, как гость, приглашайте! – скорее приказала, чем предложила завуч и поставила новую пластинку.

Зазвучало танго Строка «Скажите почему?», тоже знакомое с детства.

Юрий Петрович гусаром подошел к химичке и боднул головой, приглашая ее.

Раскрасневшаяся Лидия Кузьминична встала, положила руку ему на плечо, и Петрович умело повел ее в танго.

«Зачем я встретил вас случайно? – спрашивал бархатным тембром певец. – Об этом знали вы едва…»

Химичка старательно следовала за партнером.

Как давно она не танцевала! Как давно ее вот так сильной рукой не держали за талию и не вели в танце! Всё сама да одна… Спасибо Катеньке, что предложила у меня собраться.

«...И пламя прежнего желанья опять зажглось в груди моей…» – она была счастлива и повторяла про себя эти слова.

Таись Матвевна не танцевала, а, сидя за столом, одобрительно качала головой и, как сваха, громко повторяла, чтобы услышал баянист: «Какая красивая пара! Как же они подходят друг другу!» Сидящая рядом Любаня повела плечами Оксаниным жестом, оценивающе посмотрев на танцующих: «Химичка какая-то невзрачная! Не соперница!» И громко хмыкнула: «Ничего особенного! Они – не два берега у одной реки! Нет!»

Вокруг танцевали и подпевали певцу хором: «...Но вы ушли, скажите почему?..»

Знойно вступил саксофон, под него Петрович артистично прошел с химичкой бок о бок, повернул ее за талию и, сплетя руки, эффектно раскрутил на последних тактах. Красивое танго закончилось. Все захлопали.

Юрий Петрович довел партнершу до места: «Спасибо за танец!» Лидия Кузьминична трогательно пыталась скрыть радостную улыбку.

– Все за стол, за стол… – приглашала Таись Матвевна и выразительно поглядывала на учителей: «Не забыли, о чем договаривались?»

«Помним-помним…» Выпили еще по одной.

– За первое место в смотре художественной самодеятельности школ! – произнесла тост завуч.

– Без Петровича нам не справиться! Никак! – выпив, сокрушенно покачал головой уже вовсю захмелевший Пал Максимыч. – Петрович! Как? Приедешь весной? Девчат, попросим!

– Петрович, дорогой! Приезжай! – весело закричали все.

– Так, может, мне и не уезжать вовсе? – засмеялся Петрович.

– А вот это – очень хорошая мысль! – значительно сказала Таись Матвевна и выразительно посмотрела сначала на химичку, а потом обежала глазами учителей. Химичка смущенно улыбалась.

Физрук Сашка поставил новую пластинку и, подхватив за талию Любаню, тяжело закружил ее в вальсе.

Тоська, уже немного уставшая от своего и общего возбуждения, встала и потихоньку вышла. В сенцах стала искать свои валенки и шубу. И тут неожиданно вышел баянист и стал собираться вместе с ней

– Я провожу.

– Не-не-не, – испуганно запротестовала она. – Не надо. Останься.

Он одевался и ее не слушал. Она не знала, что делать.

Заглянула в комнату, показала знаками химичке, что, мол, баянист уходит. Держи его.

А Петрович, уже одетый, тоже заглянул, попрощаться.

Таись Матвевна осуждающе покачала головой: «А еще романтические песни поет! Ведь договаривались же!..»

Тоська прижала руки к груди: «Ну что? Может, мне остаться?»

– Иди уж, – махнула на нее рукой химичка, – давай, идите. Ну вас!

Тоська виновато попрощалась со всеми.

Любаня кружилась в вальсе с физруком, но всё видела: «И здесь своя Оксанка нашлась! Куда только от таких деться?»

– Иди, иди…– миролюбиво повторила химичка, – а мы еще посидим…

Они ушли. И пошли гулять. Низко висела огромная луна, ярко освещая снежную дорогу.

Они шли, молчали, слушали скрип снега под ногами. Тоська пыталась оценить происшедшее: предательство это с ее стороны или нет. А он, как будто чувствуя и понимая ее состояние, но не разделяя его, поглядывал на нее и улыбался.

– Понравилась тебе наша деревенская вечеринка?

– Конечно, очень вкусная и веселая!

– А наш самодеятельный концерт?

– И концерт!

– А артистка? – помня восторг вредного Вольдемарта, ревниво спросила Тоська.

– Тоже, – ответил он и, улыбаясь, сказал то, что она хотела услышать: – А ее выступление… Ну что? Обыкновенное!

– Ну знаешь, как говорят, победителей не судят, – приободрилась Тоська, – а она на фоне всей деревни – победитель! Победительница! Ну подумай –живет самостоятельно, в большом городе, у нее есть работа и шарм артистки, воздушной акробатки, пусть и самодеятельной. И о ней пишет и печатает ее фотографии фабричная многотиражка. А один раз даже областная газета. Это же успех и победа! Ведь так?

– Эх, Тоня! – он приобнял ее за плечи. – Молодая ты еще! И глупенькая! Не обижайся. Победа и успех в этой жизни определяется не этим!

– А чем же?

– Победа и успех у ее младшей сестры Галы! У нее есть муж. Пусть плохонький, хотя на это как посмотреть, зато свой! И Гала – мать. А этот шарм не сравним ни с каким шармом артистки, хоть и воздушной акробатки, который уже совсем скоро останется в прошлом, – помолчал и добавил: – Вот я. Всё лауреатствовал, ничего больше знать не хотел. А сломал руку – и всё. Только и гожусь в деревне на баяне играть.

Тоська участливо посмотрела на него.

– Только не надо меня жалеть! Ладно? Это всё в прошлом! – предупредил он и продолжил: – Как перестал целыми днями играть, оказалось, что, кроме музыки, в этой жизни есть много интересного! Хотя бы та же охота!

Помолчали. Потом он неожиданно сказал:

– Я завтра на охоту иду. Пойдем со мной?

Тоська молчала. Порядочно ли это по отношению к химичке?

Он улыбнулся, как будто прочитал ее мысли, и спросил еще раз:

– Ну так что? Пойдем? Я прошу.

– А Лидия Кузьминична тебе понравилась?

– Это какая? В белой кофточке? Полная?

– Нет, в синем платье. Худая. Ты с ней танго танцевал.

– А, хорошая женщина. Здесь все хорошие. Так как, пойдем?

– Пойдем.

– Я зайду за тобой утром.

***

Назавтра был чудесный морозный день! Они шли к лесу по накатанной санями и машинами дороге и издали любовались им. Казалось, что березки окутаны клубками белого искрящегося мохера, временами вдруг становящегося розовым. А мощные мохнатые ели под пронзительными лучами белого солнца спокойно удерживали охапки снега на своих лапах.

В лесу в тени деревьев снег казался голубым. В морозном воздухе искрились снежинки. Они бродили по глубоким сугробам, любовались красотой вокруг, тянули вниз лапы елей, и с них, как с крыши, обрушивались груды снега, а с нежных березок, если легко тронуть ветви, слетали легкие хлопья, рассыпающиеся в воздухе на искры снежинок...

Они водили хороводы вокруг деревьев, прыгали как зайцы, забыв про ружье и охоту. Окружающая красота переполняла счастьем жизни, ощущением здоровья, силы, собственной молодости и красоты. И бесконечности жизни. Казалось, это никогда не пройдет. Они целовались, смеялись, бросались друг в друга снегом, кричали глупости. Им было хорошо. Они были счастливы вдвоем!

Ничего не добыв, выбрались из леса, возвращались домой. Шли по дороге.

– Ой! Смотри! Вон там, видишь? На осинке! Дятел в красной шапочке и красном фартучке! – обрадовалась она. – Смотри, сидит и стучит носом. Аккуратненький такой, работящий! Чудо какое!

И вдруг за ее спиной хлопнул выстрел. Дятел упал в снег.

– Ну вот, хоть какой-то трофей. А то ты еще подумаешь, что я стрелять не умею.

Она повернулась к нему, в ужасе глядя на его самодовольную глупую улыбку и горделивую позу охотника, только что завалившего дикого зверя, а не маленького беззащитного дятла.

– Это ты?! Зачем?! Зачем ты это сделал?! Это же дятел! На них же не охотятся! Ты что? Какой же ты дурак! Дурак! Дурак несчастный! Убийца! И вся твоя философия, охотник хренов, про победы ничего после этого не стоит! Видеть тебя больше не хочу!

Она заплакала и побежала вперед по дороге.

А он растерянно шел сзади, и ему нечего было сказать. Все про него она уже сказала.

Было стыдно и плохо.

***

На следующий день Лидия Кузьминична зашла в магазин. Около прилавка стоял пьяненький дед и в который раз рассказывал:

– Пришел злюшший. «Есть, дед, чо выпить?» Я к Раиске, за самогоновкой. Денег-то он дал. Седа тихой. А тут выпил сразу цельный стакан и – хрясь табуретовкой по полу. Табуретовка – вдрызг! Я ему: «Ты чо делашь? Табуретовку сломал!» А он мне грит: «Дед, у меня жисть сломата, а ты – про табуретовку! Дурак, грит, я, ох и дурак! И за голову себя хвать, вот так! – показывал дед. – У его плант какой-то на жисть был. Чо-то у его не сладилось. От ведь… – он сокрушенно покачал головой. – А сёдни по утрянке и уехал.

В очереди слушали с интересом. Деревенские успели полюбить баяниста. Жалея, кивали головами: «Вот ведь как в жисти бывает!..» Таисия Матвевна понимающе усмехнулась: «Как Антонида Екимовна там пела? «Всё померкло, прошло… Голоса панихиды...»? А не надо, Юрий Петрович, с романтичками связываться! С Лидой бы ты табуретки не ломал!»

Лидия Кузьминична увидела зачарованно слушающую Любаню. Та поймала ее взгляд, подошла к ней.

– Это он из-за меня, Лида! И ушел с гулянки из-за моего танца с физруком! Я знаю, – уверенно сказала Любаня. Она уже поверила в реальность своей любовной истории с таким пронзительным концом. Как в «Девчатах»… Рыбников – хрясь часами об пол, да еще каблуком… Это любовь! Она приедет и расскажет Оксанке. Та скажет с восхищением: «Любань! Как в кино!»

– Ну что ж делать! Бывает... – улыбнулась Лидия Кузьминична, купила хлеба и пошла к выходу.

– А за сломатую табуретовку-то он денег дал. Купи, грит, дед, новую. Это – да. Брехать не буду. И на опохмелку дал. Хороший мужик.

2. Роза вуду

Тоська проснулась затемно. Захотелось пить. Она потихоньку, чтобы не разбудить девчонок, выбралась из-под теплого одеяла и на цыпочках прошла на кухню. Бр-р-р… Холодина… Печка за ночь остыла.

Она зачерпнула воды из ведра. Сделала несколько холодных глотков. Подошла к окну. Шел сильный снег. Не уютный, а нервный, с ветром, который швырял его в беспорядке. Единственный фонарь на столбе мотало из стороны в сторону, и освещенное пятно на снегу металось за ним.

От холода и нервозности ее передернуло, и она поспешила в постель. Шмыгнула под одеяло, сохранившее остатки ее тепла. Свернулась клубочком, подоткнула себя одеялом со всех сторон.

Сон прошел. От ветреной погоды на душе стало неспокойно, одиноко, грустно.

Вспомнила Юрия Петровича. Как глупо всё получилось… Шмыгнула носом. Промелькнула перед повлажневшими глазами его улыбка, лицо, смеющиеся глаза, красивые руки на баяне…

Вспомнилась их прогулка. Дятел на снегу...

Может, не надо было так? Ну поругала бы… Он же не злодей какой! И всё было бы хорошо. Нет, не было бы… Как у Булгакова? Левий Матвей отказался от службы у Понтия Пилата. Как Левий Матвей сказал? «Ты будешь меня бояться… Тебе нелегко будет смотреть мне в глаза, после того как ты его убил…»

Кажется, так.

И Петрович тоже это понял и потому уехал. Этот выстрел никуда бы от нас не ушел и стоял бы между нами всегда. И утяжелял бы любые возникающие разногласия. Даже если бы я и постаралась забыть, он бы, из-за меня не забыл…

Эту маленькую беззащитную живую игрушку на осине...

Картонного дятла на новогодней елке в детстве…

В детстве... Новый Год. Мягкий стук в окно… Она бежит мимо наряженной елки. От воздушной волны сдуваются в сторону свисающие с колких веток серебряные нити «дождика», закручивается на нитке блестящий картонный «дятел»Она забирается на широкий подоконник, открывает форточку и взвизгивает от радости и восторга. На оконной решетке между форточными рамами лежит что-то волшебное. Тоська просовывает голову между прутьями решетки, высовывается в форточку, вертит головой, но от Деда Мороза – только глубокие следы на снегу.