Ты сможешь меня простить?

Глава 11

Надя

– Зарма тебя проводит ко мне. Жди, – уходит, громко хлопнув дверью.

Как остановить это грохочущиеся сердце как автомат. Теперь я уверена, что в следующий раз мне так крупно не повезёт и он закончит начатое.

Беру простынь. Обматываюсь вокруг себя.

Ненавижу себя. Как я могла потечь на него?

Что со мной произошло? Да, у меня давно не было секса, но это ведь не означает, что я должна течь на своего мучителя.

Боже, что же происходит. Протираю лицо ладонями, в желании стереть воспоминания.

Так не должно было быть.

Сжимаю волосу у основания, чтобы прийти в себя.

Я не знаю сколько проходит времени, но мне уже успевают принести поднос с едой и у меня получается прийти в себя, прежде чем приходит за мной травница.

– Доброе. Давай сначала я тебе спину обработаю, а потом пойдёшь за мной, – слышу её хриплый голос. Это первый человек здесь, который проявил ко мне человечность. Она как бабушка. С ней так спокойно и уютно и почему-то рядом с ней я ощущаю себя в безопасности, хотя понимаю, что это чувство мнимое, потому что она не сможет мне помощь в случаи чего, а просто будет смотрительницей происходящего.

– Доброе утро, – говорю спокойным голосом. Своё блядское поведение я уже проанализировала, благо времени было предостаточно.

Толи тактично она поступает, промолчав о том, что видит перед собой, точнее, что стало с её рабочем столом, то ли это не её дело и их господин велен делать всё что ему заблагорассудиться и с кем ему заблагорассудиться.

Только обработав мою спину, всё также молча, она в конце неприятной процедуры сказала:

– Если больше не будешь сдирать, то через несколько дней всё заживёт.

– Сдирать? – переспросила, потому что услышала в её голосе упрёк что ли. Почему она выразилась именно так, хотя знает, что произошло, точнее догадывается.

– Да, именно. Если бы не противилась Иману, то этого бы не произошло.

– Как можно не противится, если я живой человек, а не вещь или игрушка, который можно распоряжаться как хочешь, – говорю слишком резко, вставая. Разворачиваясь, придерживаю всё ещё эту чертову простыню.

– Вижу, что ещё не сняла свои розовые очки. Девочка, что ты слышала о наших землях? Что ты знаешь о наших традициях, о правилах?

Молчу, потому что мне нечего сказать, мы никогда не поймём друг друга. Я выросла в цивилизации, а здесь как в средневековье.

– То тоже. Попалась бы другому шейху и тебя за твоё такое поведение уже давно бы брали на площади войны, выстроившись в очередь. Или попалась бы Мустофе. Уже была бы мертва. Но ты чем-то зацепила нашего правителя мёртвых земель, – как будто сарказм сказала. – Послушай совета старой Зармы: он твоё спасение и твоя погибель. Только тебе решать. Ты можешь его поставить на колени перед собой, но таким поведением что сейчас – он тебя только сломает, а потом выкинет как мусор, отдав своим войнам на потеху. Тебе не сбежать и ты больше не вернёшься домой, если только…,– резко замолкает, а я только и жду продолжение. Ведь должен быть способ вернуться домой, к своей крошке. Мысли о ней отдают тупой болью в сердце, оставляя кровоточащие раны открытыми, и с каждым проведённым здесь днём только будут увеличиваться в размерах. Нет, никаких слёз, я смогу выбраться из этого места.

– Если только…– произношу её последние слова и смотрю на неё, надеясь, что закончит предложение. Но проходят секунды и я понимаю, что нет. Я должна сама догадаться и единственная версия, которая приходит мне на ум – это, если он сам отпустит меня.

Как будто прочитав мои мысли или я так эмоционально думала, что это отразилось на моём лице, травница кивает. Но потом я вспоминаю, что она не может увидеть из-за катаракты.

– А пока на-ка надень это, – протягивает белую сложенную ткань.

– Спасибо, Зарма, – говорю отстранённым голосом, беря в руки ткань.

Развернув её, я вижу слишком длинную джалабию. Я в ней просто утону ведь. Но грех мне жаловаться. Поэтому молча надеваю, а потом уже вытаскиваю простынь.

Проходя через улочки, я натыкалась на презрительные, на ненавидящие взгляды людей, которых я видела в первый раз в жизни. Некоторые даже бросали в меня камни, а это были женщины, от который в нескольких метрах от них стояли дети. Да, пока старшее поколение подаёт такой пример ничего здесь не измениться.

– А ну, отошли или хотите быть отсечены розгами, – вступается на мою защиту Зарма, схватив меня за руку и ускорив шаг.

Слышаться ругательные слова, но я уверена, что все они адресованы мне. Прилетает справа камень, рассекая висок. Так хочется, бросить в ответ, чтобы они поняли, как это больно. Но понимаю, что после этого они меня до смерти бы закидали, была б их воля. Чувствую жжение, только не это. Не ужели опять повреждение? Я за всю жизнь не получала столько шрамов и боли сколько здесь.

***

Сидя на стуле возле окна и глядя на уходящее солнце, вспоминаю сегодняйший день.

Придя в берлогу чудовища, травница перед уходом только посмотрела на меня. Видимо, поняла, что разговор со мной бессмысленный. Я и не желала, чтобы бы она снова запела эту песню снова. Мне хотелось одиночества.

Время до вечера пролетело быстро, солнце уже начало садиться. Закат был необыкновенным. Оказывается, можно смотреть вечно не только на огонь и воду, но и на закат. Мне дважды приносили молча обед и ужин, но из-за предстоящей встречи аппетита не было, хотя в душе надеялась, что он не придёт, что его убьют, забьют, но теперь отчётливо поняла, что моя дальнейшая судьба будет уже более прозрачной после гибели шейха. Я не знаю, что будет со мной, если это произойдёт. Навряд ли я уже вернусь домой, а с ним хоть какая- то надежда. Человек пытается зацепится за соломинку в сложной ситуации. Ему так легче, знать, что есть шанс. Так и мне.

Устала от самокопания, устала думать и анализировать свою реакцию на его проникновение. Решила всё-таки остановится на версии, что у меня давно не было секса, поэтому организм дал такую реакцию. Мне ещё не хватало раздрая с самой собой.

Так погрузившись в свои мысли, не увидела и не услышала чудовища, который, по-видимому уже стоит здесь какое-то время. Но я не подала виду, всё также наблюдая за видом на улице. Нет, это не игнорирование и я прекрасно понимаю, что только сильней его злю – своим таким поведением, но мне нужно пару секунд, что взять себя в руки. Мне нужно была эта маленькая передышка.

Эта пытка продолжалась не долго, но вся эта ситуация высосала все мои силы. Последние на сегодняшний день.

На секунду мне показалось, всего лишь на секунду, что отпустит.

С чего я это взяла? Сама не знаю. А он сказал, что веду себя как ребенок. Дикая ярость мгновенно затмила сознание. Хочу сделать боль. И делаю.

Смотрим друг другу в глаза. Ненавижу!

Видит ранку на виске. И приходит в ярость. В глубине его глаз видна расправа. Я вижу смерть, за то, что кто-то посмел причинить вред его игрушке.

– Я сама, – стою на своём.

Смотрит на меня ещё пару секунд, после убрав руку, уходит.

Стою на месте, не шевелюсь. Смотрю на свои руки и вижу, как те трясутся. Дыхание глубокое, но воздух такой раскалённый, что становится больно в горле. А так сейчас хочется вдохнуть прохладного воздуха, чтобы ветер потрепал твои волосы. Увидеть зелень. Да что угодно, лишь бы не видеть этот ненавистный мне песок.

Дыхание выравнивается, сердцебиение приходит в норму. Я жива, он ничего не сделал, просто ушёл, может это что-то да значит? Или мой поджаренный мозг ищёт что-то за что можно зацепится, ухватится, после того как я полечу в самую пропасть и не факт, что разобьюсь насмерть.

Глава 12

Надя

Не знаю. Сколько прошло минут, может даже часов. После его ухода, опустилась на стул, и глядя в одну точку перед собой погрузилась глубоко в себя. Нет, не то что бы я план побега разрабатывала. Мои мысли сейчас как лабиринт, так легко заблудится. Я рада такому отдыху, если это можно так назвать.

Не обратила внимание, когда в комнату занесли большую деревянную ванную. Только спустя несколько долгих минут начала выплывать. Приступили наполнять ванную водой. Надеюсь, он задержится, и я успею до его прихода помыться. Как только ванная была готова и все вышли, снимаю джалабию и забираюсь в воду.

– Оооо… – не могу сдержать стон удовольствия. Как же классно просто искупаться. Да, дожили, теперь радуюсь воде. Почему-то только лишившись люди начинают ценить то, что потеряли. Всегда любила воду, но предпочтительнее мне был душ, нежели ванна. Постоянно о чём-то думала, мечтала, строила планы, стоя под струями воды. Всё делала, за исключением того, что наслаждалась от самого процесса. А что сейчас? Я радуюсь такой мелочи. Мама мне постоянно говорила, что всё познаётся в сравнение. Видимо, мне это предстоит узнать на практике.

Я не знаю сколько блаженствовала в одиночестве, сколько его не было, но за время его отсутствия успела обмякнуть и помыться. Хватаюсь за поручни, которые расположены по бокам ванны и поднимаюсь. Стоя в полный рост, поднимаю левую ногу, чтобы выбраться, но так и замираю с поднятой ногой. Почему меня не любит так жизнь? Почему именно в этот момент?

Встречаюсь с его глазами и чёрт, опять он зол. Что я такого сделала?

Он всё также весь в крови, за исключением, вымытого лица. Брызги крови по всей его одежде уже успели высохнуть. Рукава джалабии закаты до локтя, открывая вид на татуированную руку.

– Кто тебе позволил залазить в ванную? – ревет он, сжимая кулаки. – Кто?

– Я просто решила помыться, пока никого нет, – лепечу я как можно быстрее. Это разве преступление?

– Здесь женщины моются только в присутствии своего господина и то полностью не раздеваются, – всё также в том же тоне объясняет мне, словно я неразумный ребёнок.

Быстро опускаюсь опять в воду, чтобы скрыть от него свою наготу. Идет на меня крадучись. Страшно смотреть, его глаза сейчас готовы меня спалить. Опять этот страх начал подбираться ко мне, сковывая тело и образуя в горле ком. И он это понял по моим эмоциям, которые отражаются на лице. Остановившись возле ванны, шейх стал рассматривать каждый оголённый участок моей кожи. Как будто никогда не видел женского тела. Постаралась прикрыть грудь руками, подтянула ноги к себе, но этот жест его только развеселил, хотя каких-то несколько секунд назад он готов был меня четвертовать, по крайней мере так говорили его глаза. Присел на бортик и опустил забрызганную кровью руку в воду недалеко от моей ноги. Смотрела как кровь начала смываться, окрашивая воду в розовый цвет. Молилась, лишь бы не стал ко мне прикасаться. Но…

Чудовище начал медленно приближаться к ноге, прожигая взглядом. От этого у меня выступил румянец на щеках. Я так и не смогла поднять на него глаза, всё также смотрю как его рука поднимается от лодыжки до колен, нежно оглаживая кожу. Разве он способен на нежность? Я не могу описать, что чувствую. Когда ты читаешь роман, и там похититель прикасается к главной героине и ей каким-то чудом нравятся его объятия, я всегда считала такое поведение бредом. И в голове только одно утверждение: «так не может быть в реальности? Он ведь забрал у тебя свободу». И да, я всё-таки права. Сейчас не было пархающих бабочек в животе, наоборот неприятный колящий комок образовался. У меня одно сейчас желание, чтобы он ко мне не прикасался. Мне не комфортно. Его прикосновение вызывают чувство омерзения, чувство грязи, после которого хочется обмыться, хотя только что это сделала.

Взяв мой подбородок пальцами, слегка сжав, поднимает так, чтобы я посмотрела ему в глаза. Не стала сопротивляется и как только наши глаза встретились, расправила плечи. Не знаю зачем это сделала, это вышло само собой. Руки с груди не убрала.

В его глазах было много эмоций: жажда обладание, ревность, чтобы твою вещь никто больше не видел, нетерпимость, увлечение, но также равнодушие, с которым он окинул мою позу и произнёс:

– Тебе принесут новую одежду и еду. Сиди здесь и не высовывайся, жди меня. Я хочу, чтобы ты была покорной, Нунна… сегодня вечером, – понимаю, что если сейчас опять воспротивлюсь ему, он возьмёт меня прямо здесь и ничто и никто ему не помешает. А он всё продолжает:

– Тебя уже не отвертеться, Нунна… Такова твоя участь, прими её, – я не могу так, я не могу молчать. Я должна что-нибудь сказать, иначе тошнит от самой себя, что слушаю его.

– Надя! – чувствую, как слёзы собираются в уголках глаз. Слабачка ты, Надя. Обещала ведь себе. – Меня зовут Надя! – Раздражает, когда он меня так называет. Лучше уж, чтобы никак ко мне не обращался.

– Ты разве ещё не поняла. Мне плевать как тебя звали, – опять на повышенных тонах произносит, но потом говорит обыденным тоном:

– И впредь, если осмелишься принять ванную без меня, я тебя окуну в помойную яму, состоящую из дерьма и бытовых отходов, – убирает руку с моего лица и поднявшись в полный рост, окинув меня в последний раз похотливым взглядом, уходит, громко хлопнув дверью.

Через какое-то время большой деревянный чан унесли. Принесли одежду и ужин, а после всё для перевязки моих ран. Только мелькнула мысль о том, как я буду обрабатывать спину, как в дверь постучали.

Замерла, но тут же ещё раз послышались лёгкие удары о дверь.

«Да», ответила и после моих слов вошла Зарма. Я была удивлена, обычно она ведёт себя нагло, я бы так это назвала. Но, видимо, не в хозяйских «апартаментах». Господи, я ещё могу шутить, значит, не всё потеряно. Всё то время, что она мне помогала перебинтовывать раны мы молчали. Она ничего не задавала, не пыталась мне опять вправить мозги о том, что я могу поставить чудовище на колени, если захочу, если покорюсь и смирюсь. Не верю в это, потому что считаю бредом, сказочным бредом. Горбатого исправит только могила, так и здесь. Люди не меняются, они просто себя показывают с разных сторон. Он каким был, таким и останется: безжалостным, беспринципным, жестоким и жёстким лидером. Другой бы и не смог стоять у руля.

Это молчание не было напряжённым, мне было комфортно. Хотелось тишины. Сегодня был чертовски тяжелый день, и я бы легла спать, но кто я такая, чтобы все мои желание сбывались.

– Спину уже не надо перевязывать. Зажила. Руки и стопы на твоё усмотрение.

– Думаю утром можно перевязать, будет достаточно этого, – оглядываю запястье, опустив голову, смотрю на стопы. Да, теперь на моих руках и ногах будет постоянное напоминание, где я была и что сделали со мной.

– Дай посмотрю висок, – удивляюсь как она сможет это сделать. Но спустя несколько секунд она продолжала:

– Ничего серьёзного. Заживёт быстро. Да, наказание неизбежно, – уже более тихо сказала Зарма. Я не стала ничего спрашивать по поводу последней реплики. Какой в этом смысл? Опять будет говорить загадками. Да и мне моих проблем достаточно, ещё думать и переживать о тех, кого ждёт наказание. Обо мне кто бы подумал и попереживал.

После того как травница ушла, я осталась одна. Солнце уже зашло, уступая свои права ночи. Но с каждой секундой меня начинает одолевать паника и начинающийся пробираться страх, который становится неприятным коком в горле. Я боюсь, что он может в любую секунду прийти. Сердце начинает бешено биться. Не знаю сколько прошло время, но никто не приходит, а от незнания становиться ещё хуже.

Спустя какое-то время я уже себе места не находила. Чёрт, и почему нет настенных часов. Мне кажется, что прошло пару часов уже.

Это пытка. Ждать неизбежное. Но проходит время, а его всё нет. Постепенно на меня начинает наваливаться усталость, тяжело ложась на плече. Боже, только не это. Не должна уснуть, вдруг он именно в это время придёт. Как бы долго не сопротивлялась сну, усталость взяла своё, и я провалилась в сон.

– Милый, ну, хватит. Пожалуйста, перестань. Ты разбудишь нашу малышку. Только перестала пинаться.

– Вот и хорошо, зато, когда мама ляжет спать она тоже ляжет, а то только начинает к этому времени пробуждаться.

– Никита, так всегда и у всех. И это нормально. Так должно происходить, я ведь тебе миллион раз объясняла.

– Да-да, я помню, но… Любимая, я так уже хочу увидеть нашу крошку. Я очень сильно жду её рождения, – видимо, решил сменить тему. Смотрю на самого лучшего в мире мужчину и не могу сдержать улыбку.

– Очень скоро, родной мой, очень. Она сама уже устала находиться в тесноте.

Положила руки на живот и ощущаю пинки от своей солнышки. Какое же это счастье.

– Я люблю вас. Ты ведь знаешь это.

– Знаю, милый.

– Мы ведь решили, София?

– Нет, конечно, нет. Ева. И точка.

– Ауч… Вот видишь Еве тоже нравится. Аж пихнула, поддакивая мне.

– Ну, хорошо, уговорила. Будет Ева. А то надо ведь уже окончательно решить, осталось совсем чуть-чуть до рождения малышки, а мы всё никак не может определится.

– Ты серьёзно, точно согласен, милый?

– Да, родная. Будет Ева, наша малышка. Мы очень тебя ждём, – Никита целует каждый участок живота, а особенно те места, куда малышка бьёт.

Открываю резко глаза и поднимаюсь на руки. По щекам бегут мокрые дорожки. Мои любимые. Как же я по вам соскучилась. Врагу не пожелаю ощутить те чувства, которые сейчас плещутся во мне. Отдала бы жизнь, чтобы оказаться рядом со своей девочкой. Ева, дочка моя. Мама так сильно по тебе скучает, так сильно тебя любит. Слёзы всё идут. Я в немом крике закрываю рот рукой и не могу остановиться. Воспоминания гложат, проносятся в замедленном режиме киноплёнки. Первое узи, первые шаги, первое слово «мама». Никита. Я уверена, если бы ты был в нашем жизни, этого бы ничего не произошло. Мне так тебя не хватает. Прости меня, пожалуйста, если слышишь. Господи, если ты меня слышишь, пожалуйста, помоги мне не сломаться, помоги выжить в этом месте. Я обязательно вернусь, я в это верю. У меня ничего не осталось кроме веры. Меня всего лишили.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не знаю сколько я так дышала, но постепенно начала успокаиваться. Нельзя показывать свою слабость. Будут бить именно по ней. Поднявшись на ноги, протёрла лицо руками, убирая мокроту.

Услышала звук открывшейся двери. Автоматически поворачиваю голову в ту сторону. Ко мне вошла какая-то женщина. Поставила что-то на стул. Двигалась она бесшумно и никак на меня не реагировала, но, когда я её окликнула, она пулей вылетела из помещения. Они знают кто я, поэтому и относятся так презрительно. Пленница, рабыня без имени, без прошлого, даже без будущего. НИКТО и НИЧТО. Которое не имеет даже слово сказать против, которое может только смириться со своей участью.

Даже сейчас самое страшное – это потерять крохотную надежду, которая затаилась в глубине души и греет меня изнутри. Словно огонёк в тёмном помещении, на который я иду, в желании выбраться на поверхность и вдохнуть вкус свободы, вкус жизни, чего меня так безжалостно лишили. Именно он не даёт мне до конца опустить руки.

Вспомнив, что надо будет ещё спину перевязать, встаю. Только мне травница ничего не сказала, куда нужно идти. Может сама придёт. Решив, что дождусь её, сажусь на импровизированную кровать.

***

Прошло не так много время, когда дверь открылась и я увидела незнакомого мужчину. Он остановился на пороге и подпёр косяк двери, смотрит своими глазищами. По-другому бы не сказала. Глаза его большие, выразительные, карие. Выглядел не так как все, начиная с внешности и заканчивая одеждой. Чистый что ли? По-городскому как-то. Белоснежная джалабия, такого же цвета шаровары, но по бокам есть золотая полоска, которая и привлекает внимание. Скрестил на груди руки, прожигая своими омутами карими. Что он задумал? Кто он? Одумавшись, я резко опускаю глаза в пол, не дай Бог, ещё за это получу. Не зная куда деть руки, поэтому просто их скрепляю за спиной.

– Разочарован, думал красивее, – говорит он грубым, прокуренным голосом. Мужским таким.

Если он заходит как к себе домой к чудовищу, то может у него ранг выше? Лучше молчать, что я и делаю. А он между делом продолжает:

– Ну, хоть молчаливая. Господин сказал тебя проводить к Ибрагиму. Пошли.

Какое-то странное чувство меня одолевает. Не хочу идти с ним. Наглый взгляд. Что-то не то. Мешкаюсь, поднимаю на него взгляд. Теперь уже нагло рассматриваю. Высок, раздут в плечах. Накаченное тело, натренированные руки. В лицо больше всего бросаются его большие глаза, густой бородой здесь никого не удивишь. На шеи с левой стороны имеется шрам. Жутко, рваная рана как будто была, словно зверь вырвал кусок плоти.

– Я долго буду ждать? Пошла, – говорит грудным голосом и прищуривается. Такое ощущение, что он не здешний. Как-будто … – Быстро.

Сделав пару шагов вперёд, он разворачивается на сто восемьдесят градусов и выходит. Уверен, что я последую за ним.

Разве я могла по-другому? Конечно, нет.

Шли мы не долго, примерно минут пять. Проходя небольшую площадь, которая находилась посередине деревне, как я поняла, стоял небольшой помост, на которых стали подниматься три девушки и три мужчины. Замечаю, что шаг стал медленнее. Странно? Как будто этот мужчина хотел мне показать, что будет происходить на «сцене». Эта площадь была несильно большой, а проходили мы вдоль помещений, но лица женщин можно было разглядеть. Лица кажутся знакомыми, и я начинаю вспоминать, что это те женщины, которые в меня бросали камни. Только не это…

Но мои худшие опасения не оправдались.

Женщины начинает вставать на колени. Какой-то мужчина перед каждой ставит низкий табурет. Кажется, что они смирились, потому что слова не проронили, взгляд опустили и смотрят в землю, сжав руки на табурете.

Мужчины между тем, встали напротив каждой женщины и достают со спины чёрный кнут. Народа всё становится больше, спустя несколько секунд раздаются всхлипы. Перед тем как завернуть в сторону, насчитала уже три удара.

Пройдя ещё несколько метров, мы вышли на постройки. Длинные деревянные, с отсутствием окон, вместо них просто отверстия под них. Двери раскрыты, пройдя через порог, я понимаю, что мы попали наподобие больницы. Довольно большое помещение. Свет только от окон и тусклые лампочки по середине, которые вечером, думаю, приносит больше раздражение, нежели света. Койки для пострадавших стоят в три ряда по левую и праву стороны от входной двери. Небольшая рабочая зона, на которой находится инструменты и перевязочный материал располагается по правую сторону посереди «лазарета». Здесь люди, которые пострадали вчера при нападении. В здании стоит неприятный запах: запечённой крови, грязи, пота, не спасает даже отсутствие окон. Покалеченных много, кто-то стонет, кто-то спал, между больными ходил мужчина лет шестидесяти с коричневой сумкой через плечо и оказывал помощь. Уставший, изможденный, явно устал один оперировать и перевязывать.

– Ибрагим, посмотри ша…– он не договаривает, смотря на меня, а потом просто смеряет меня омерзительным взглядом. Как же от этого всего противно. Что я ему-то успела сделать? Вот, не ужели у них нет детей? Девочек? Если бы с их дочерьми такое произошло? Никому такое не пожелаю.

– Не смотри так на мужчин, если твой господин узнает, не поздоровиться не только тебе, – говорит пожилой мужчина грубый тоном, но спасибо, что не оскорбляешь.

– Как закончишь, я буду за дверью. Пойдём другим путём. По сокращённому, – сказав, он сразу выходит. Не вижу смысла что-либо отвечать на его реплики, хотя уверена, что я и не должна что-либо отвечать ему или им, пока мне не позволят. Как и сказал, далеко не уходит, остаётся в паре метров от двери, ибо его тень видна. Получается, есть ещё другой путь. Стойкое ощущение, что он хотел, чтобы я видела это наказание. Только что он хотел этим показать?

Тот самый Ибрагим поворачивает в мою сторону голову, смотрит на меня несколько долгих секунд, как я поняла, он ищет видимые повреждение и оценивает смогу ли я подождать, потому что есть люди, которым действительно нужна помощь. Кивнув головой, даю понять, что могу подождать. Мне какая разница. С меня не будет, а здесь действительно есть люди, которым нужна медицинская помощь, а некоторым даже хирургическая.

– Кхм..кхм.. кхм, – кто-то кашляет, поворачиваю голову на звук и поражаюсь тому, что перед моими глазами. КАК? Как люди могут терпеть такую боль. Я не могу сказать, что неженка, но терпеть такое и не издавать звуки, это… Я даже не знаю, что это и как назвать? Геройство или тупизм, заключающийся в нежелании показать слабость и попросить о помощи. Думаю, и воспитание свою роль сыграло.

Глава 13

Вижу, что мужчине не хватает рук и времени, чтобы подойти и хотя бы очистить раны, чтобы не возникло в них заражения. Больных больше десяти. Справа в самом дальнем углу самые тяжелые, судя по стонам. Испытываю ли я жалость к этим людям? Которые могут в любой момент избить женщину, изнасиловать её, убить её. Однозначно, нет. Но сейчас они в первую очередь пациенты. Думаю, я просто нашла спасательный круг, если можно так описать данную ситуацию. Я в своей стихии. Говорят ведь, человек ко всему приспосабливается, видимо начала адаптироваться к ситуации, а то боюсь психика моя не выдержит.