Нашествие

— Точно не он. — Я закурил. Затянулся, покрутился в кресле. — Здесь — сложнее. Чую, целая группа работает…

Но и за хранение этому срок светит немалый, подумал, выпуская дым в потолок. Дым ударился о смоляное жёлтое пятно, растёкся кольцом.

— По ковру передавали, — сказал Кеша, — что царь Белогорья скоро тоже вступит в битву на нашей стороне!

— Давно пора. Сто лет уже собирается. И каждый год эту новость всё перетирают.

— В этот раз точно вступится! — Кеша даже подскочил. Очень любил транслировать. — Ваня, ну как можно этому не верить?

— Да я верю, — пробормотал, закрыл глаза и откинулся на спинку. Та отъехала в полулёжа. — Пять лет назад говорили: вот выберут Рогатиуса вместо Усатиуса канцлером Э-эС, и закончит битву! Ведь Рогатиус — старый друг Императрицы! Настолько старый, что сыпался, поднимаясь к трибуне.

— Ваня, — Кеша смотрел исподлобья. — Последний раз предупреждаю…

— Выбрали Рогатиуса. И что? Так и бьёмся.

— А ты что думал, огры перед Рогатиусом склонятся?! — Кеша вышел из себя. — Да ссали они на Э-эС! Только оружием их не брезгуют: набирают в кредит, а потом платят жизнями!

— Кеша, хорош уже, — сказал я, чувствуя, что задрёмываю. — Смотри свой ковёр молча, без комментариев.

Кеша взбесился окончательно. Он обежал свой стол, подбежал к моему, затем убежал обратно и сел. Пыхтел, сопел, кряхтел, буравил меня взглядом.

И вечером в таверне сидел за соседней бочкой, злобно таращился. Ладно уж, подумал я, подошёл к нему, наклонился, приобнял и сказал:

— Давай! За Императрицу!

Кеша расцвёл.

— За Императрицу!

Выпили браги. И ещё. И ещё. Пока вся бочка не заставилась пинтами.

— Вон, смотри. — Я указал Кеше на бочку в тёмном углу. Сидели за ней три подозрительных плаща в сломанных колпаках.

— Пошли! — Кеша, взбодрённый хмельным, подскочил.

— Тише, — сказал я, успокоив его за плечо. — Сам буду говорить, а ты помалкивай.

Подошли, как нам казалось, крадче. Остановились, держась друг за друга. Колпаки не подняли голов.

— Здоровья, бояре! — приветствовал я. — Разделим вместе трапезу?

Плащи напряглись, а Кеша уже упал на свободный табурет. Я тоже сел. Стали видны полулица — эльфы. Один из них поднял глаза, посмотрел на меня, улыбнулся.

— Конечно, капитан, — сказал эльф и снял колпак. Пепельные волосы словно засияли в полумраке. — Выпьем.

Выпили.

— О чём сейчас горюет эльфийский брат? — спросил я.

— Колпаки траурные, знаю ваши приметы! — встрял Кеша. Я пнул его в голень, чтобы заткнулся.

— Чего таить, капитан — сказал эльф. Голос его был похож на женский, но чуть низкий. — Друг наш, товарищ, известный Зарат Устра погиб на битве — попал в «разлом». Одну лишь руку нашли.

— Скорбим! — Я поднял пинту, и все подняли.

Не чокаясь, выпили. Помолчали.

— Когда же это наконец закончится… — Эльф вздохнул, надел колпак обратно.

— Кончится, когда победим! — сказал Кеша. Громче, чем нужно. — По ковру говорили — скоро переговоры!

— Да про них уже полвека говорят, — сказал эльф.

И Кешу понесло.

Рассказал он о величии Родины и её граждан. О мудрости Императрицы. О героях Битвы. О Гордомунде-Нашем. Эльф молча слушал.

— Да я! — раздался голос мужика на всю таверну. — Да я — писатель!

Казалось, что все глаза устремились на орущего.

— Да мои книги весь Союз читает! А ты — кто?! — Писатель тыкал пальцем в грудь другому доходяге. — Ты — вошь! Поэтишка! Грязь!

— Дуэль… — начало разноситься из углов. — Дуэль!..

— Дон Черноусов! — продолжал орать буян, уже держа за грудки противника. — Это я! Запомни!

— Запомни, — сказал я Кеше. — А лучше — запиши.

Кеша полез за пазуху за блокнотом и пером, вытащил, уронил, и, матерясь, начал шарить во мраке под ногами сидящих.

Противник Черноусова ловко извернулся и врезал писателю по бородатой роже.

Бочки полетели в стороны. Мужики, до селе зрители, теперь повыхватывали из-под задов табуреты и кинулись друг на друга. Кеша тоже подпрыгнул, но я силой усадил его на место. Эльфы в это время, шурша плащами, удалились к выходу.

Хозяин таверны — пузатый гном переросток — снял с гвоздя балалайку, провёл по струнам и, перекрывая гвалт, запел:

— За столом сидели мужики и ели —

Мясом конюх угощал своих гостей.

Все расхваливали ужин, и хозяин весел был,

О жене своей всё время говорил…

Табуреты и бутылки разбивались о спины, горбы и головы, кулаки летели в лица и под дых, трещали по швам рубахи.

— Ели мясо мужики, пивом запивали!

О чём конюх говорил, они не понимали!

(Король и Шут — Ели мясо мужики)

Писатель сидел на противнике и биял его пинтою, приговаривая: «Получи! Получи!» Случайные мужики подхватили его под локти и потащили прочь.

— Пошли! — скомандовал я Кеше.

Вышли на улицу, увидели, как мужики заталкивают писателя в повозку.

— Э! — крикнул я им.

Обернулись, но не стали нас дожидаться.

— Стоять! — крикнул на бегу. — И-Бэ!

Повозка тронулась и стремительно удалилась.

— Суки, — сказал догнавшему меня Кеше, остановился. — Завтра пробей этого Черноусова.

*

— Такого дона в базах нет! — сказал Кеша, выглядывая на меня из-за экрана барса.

— Значит, либо соврал, либо псевдоним. — Я покрутил перо в пальцах, пожевал, воткнул в стол и поднялся. — Если кто спросит, скажи, что я в библиотеке.

Библиотека была недалеко — в паре кварталов от конторы, — поэтому не стал дёргать извозчика и пошёл пешком. В ватнике было уже жарко, снял его и нёс под мышкой. Утреннее солнце растопило снег, от луж поднимался пар. Я шлёпал сапогами по воде, брызжа на проходящих слишком близко людей. Те оборачивались с недовольной гримасой, но молчали. Терпели.

Библиотекарь — старый тролль с улыбкой на пол лица — на мою просьбу поднял мохнатые брови. Оказалось, за последние несколько дней я уже третий посетитель, кто спрашивает о Черноусове.

— Одна книга, — сказал тролль. — Всего одна была. Сейчас нет. Забрали.

— Кто?

Библиотекарь полистал журнал.

— Аполлон Вергилиевич Магомедов. Вернуть должен через две недели!

Активист! — понял я. Но никакой книги при его досмотре не нашли. Значит, нужен ордер на обыск жилища. Его может дать только мой брат…

— А кто ещё хотел взять эту книгу? — спросил я тролля.

— Не представился… — Тролль почесал в голове, вызвав взлёт тучки букашек. — Эльф какой-то. Колпак был, косой. Вот вчера приходил в этот час.

— Как называется книга?

— Та-ак… Кирилл Черноусов, «Безмолвие». Издано в Э-эС.

*

— В Империи разве запрещено переписывать от руки текст с библиотечной книги? — спросил активист.

— Где книга?!

— Вернул в библиотеку.

— Врёшь! Я там был, запись только о том, что ты её взял!

— Ну, взял, и что с того-то? Книга интересная, сюжет фантастический. Ещё раз вас спрашиваю: переписать часть текста себе в блокнот — преступление? Держите меня здесь уже три дня, не предъявив никаких обвинений!

— Не переживайте, — сказал один из понятых. — Дольше трёх дней без обвинений вас тут не продержат и…

— А они будут, обвинения! — перебил я. — Если не докажешь, что переписал свою клевету с той книжонки!

Активист рассмеялся.

— Доказательства — это по вашей части! Вот и доказывайте! А я ночью уже в этой стране не буду.

*

Пришлось выпить чаю в подземелье, чтобы попасть к брату. Знал об этом и подготовился — написал просьбу на бумаге. На пороге кабинета главы филиала ИБ я уже еле стоял на ногах — за спиной, размахивая костяной клешёй, пел балладу Грегор.

Брат сидел за огромным столом, за спиной во всю стену работали экраны барсов. Что показывали — понять я не мог, всё плыло.

— Самое утро, а ты уже в щи! — Брат подошёл и взял записку из моей руки. Прочитал, нахмурил брови. — Ты мне сейчас всё равно ничего объяснить не сможешь. Будет тебе ордер. Вон там ложись и проспись.

Но долго не проспал. Уже в обед вскочил. Всё ещё шатаясь, огляделся. Брата не было. Тогда вышел, прошёл мимо спящего Грегора, поднялся в свой кабинет.

— Ваня! — Кеша вскочил со стула. — Наконец-то! Через пару часов судия волосачА отпустит! Ордер на обыск его халупы — есть! По коням!

*

Активист стоял перед судиёй. Тот в золотой рясе восседал на троне за огромным столом. Его благородные ветвистые рога были украшены розами.

— Покайтесь! — сказал судия и ударил по столу молотком.

— Не в чем, ваша честь. — Активист сцепил руки на груди. — За все грехи — уже расплатился.

— Обвиняют Вас в тяжком деянии, — сказал судия. — В оскорблении Императрицы.

— Виноват, ваша честь.

— В призывах к непотребствам.

— И это было, вину признаю.

— В государственной измене…

— А вот такого я не совершал.

Судия посмотрел на активиста, наклонил голову — из рогов посыпались лепестки.

— Сторона обвинения, давайте ваши бумаги.

Кеша передал мне папку, я — прокурору. Тот отнес судие. Активист весь вытянулся, даже встал на цыпочки: заглядывал, что же там.

— Это — листовки, — объявил прокурор. — Изъяты из жилища обвиняемого.

— Какого?.. — Активист затрясся. — Когда?..

— Могу пояснить. — Я поднялся, жестом попросил слово. Судия кивнул. — Листовки действительно найдены в его доме. Обыск был по ордеру, он в папке.

— Да это провокация! — заорал активист, но его быстро успокоил защитник, пригрозив ещё большим сроком за оскорбление судии.

— Листовки сделаны из текста книги. Кирилл Черноусов, «Безмолвие». Издано в Э-эС. Книга вот.

Я положил её открытую перед судиёй. Тот взял палочку, перевернул страницы.

— Эту книгу необходимо запретить и изъять из всех библиотек. А обвиняемого за измену Родине закрыть в узилище навсегда.

— Нет! — Активист упал на колени. — Да будь проклято всё ваше царство! — Защитник уже не останавливал. — Я не один! Мы освободим Родину!

*

— Знал, что не подведешь, — сказал брат и пожал мне руку. — Раскручивай.

— Мне б, — сказал я и отвёл взгляд. — Премию бы мне…

— Будет тебе премия, Ваня! — Брат пошлёпал меня по шее. — Да такая, что ещё лучше работать начнёшь! Мы ж благодаря тебе вернём нашего Кузьмича! А это — значимо!

*

Катя сделала праздничный человеческий ужин детям, нам же разлила по бокалам красной. Села рядом со мной. Справа от нас — сын Петя, слева — дочь Олеся. Олеся старше Пети, совершеннолетняя.

Доченька — моя гордость — заканчивала гимназию веры, и теперь, совсем как взрослая аскетка, носила чёрную форму, покрывавшую всю кожу, кроме как на пальцах и лице. Волосы тоже были скрыты платком. Училась она на отлично, знала все тексты веры, её книги и полотна. Из Олеси получилась бы первоклассная боевая ведьма — наизусть помнила все заклинания, на полигоне была лучшей в стрельбе огненными шарами. И это без свитка! Вот я — только со свитком стрелял. Мало во мне маны. Да и веры.

Петрушка учился в средней школе в классе с бесятами. Учился не очень, но зато в барсе разбирался лучше меня и Кеши и конторского техраба. Сначала я не понимал того, что целыми вечерами после школы сидит в маске и безумно колдует по кнопкам и рычагам, а когда он начал мне выдавать «Вести ЭС» в переводе на имперский — зауважал. Сын объяснил, что нашёл лозейку в стене, и теперь может читать тексты с осферы эльфов. На работе я, конечно, не обмолвился — светила мне за это, как родителю, измена Родине.

— Дети! — сказала Катя, подняв бокал. — Ваш папа — настоящий патриот! Рисковал, чтобы поймать бандита! И теперь тот за решёткой! Я всегда верила в тебя, милый. — Катя поцеловала в щёку.

— Пап, — сказал Петрушка. — А эльфы пишут, что этого дядьку, «свободного активиста» как они говорят, оболгали и незаконно посадили в темницу. Теперь эльфы готовят обмен.

— Ты, Петенька, читай, да не зачитывайся. — Я строго посмотрел на сына. — Видишь, какую ложь они плетут?

*

Сказал жене, что срочно вызвали в контору, и поехал к Наташе. Обещанную мышку от неё так и не получил.

Открыл своим ключом, зашёл, стряхнул снег с ватника. Моя любовь была дома, что-то читала.

— Ваня! — Она подпрыгнула, подбежала ко мне и обняла. Я поймал её губы своими. — Только больше не кусайся, — сказала она после недолгого поцелуя.

Я провёл рукой по её шее, скользнул ниже и сбросил бретельку с плеча. Наташа хитро посмотрела, улыбнулась, взяла за руку и увлекла в спальню.

После я лежал и курил. Наташа почёсывала коготками в моих кудрях, стучала по чуть отросшим пенькам рогов.

— Этот… активист, — сказала она. — Надолго в узилище, да?

— До первого предложения от эльфов.

— А… книга?

— Это та, с какой он гадости списывал? У судии оставил.

Наташа нахмурилась, вздохнула. Я спросил:

— Что не так?

— Заинтригована. — Она провела рукой по моей груди, опустилась до живота. — Ты же знаешь, как я люблю книжки. А эта так… озадачила. Принесёшь её мне?

— Глупышка.

Наташа обиженно хмыкнула и отвернулась. Её изгиб спины разжёг уголёк в моём сердце. Я провёл пальцем вдоль её позвоночника — белые волоски поднялись от кожи. Придвинулся, обнял сзади, взял за грудь. Прошептал:

— Книжку запретят. Не надо её тебе.

Наташа дёрнула плечом. Тогда силой развернул и прижался к губам.

*

На церемонию обязательно в доспехах. Были они чёрно-алые, с большими наплечниками. На тех — герб Империи. Я шёл по ковровой дорожке — красный плащ развевался за спиной, словно плащаница Гордомунда-Нашего. В кулаке сжимал боевой свиток. Свиток мне подали перед награждением. Теперь он мой.

Уполномоченный представитель двора вручил мне медаль. Коллеги хлопали, поздравили. На этом церемония и закончилась.

*

Благодаря мне Кузьмича вернули на Родину, а этого активиста вышвырнули в огричьи земли с голым задом. Кузьмич провёл с семьей трехдневный отпуск, в последнюю ночь в таверне с друзьями-гномами пропил всю недавно полученную компенсацию и вновь уехал на битву. Его бессрочный контракт никто не отменял.

Я сидел в своём рабочем кресле, смотрел на свиток. Никогда бы не подумал, что у меня будет собственное оружие. Хотелось испытать его, но знал, что на один только выстрел истрачу половину маны — придётся капаться красной полдня, чтобы восстановить. Помню, в армии стреляли, но то были учебные свитки, даже у обычного человека хватило бы сил на десяток выстрелов.

Подбежала мышка, села возле ног. Снял с неё письмо. Первая мысль — Наташенька зовёт. Развернул, начал читать до боли знакомый почерк. Вскочил, стул сгрохотал за спиной.

*

Папа рассказывал, что тогда чуть не выронил — не ожидал, что прямо на его руках у меня случится приступ. Унёс в подвал дома, где уже прятались те, кто успел.

После приступа я уснул. Папа положил меня на свою куртку. Одна из соседских бабушек дала шаль, укрыли.

— бедный мальчик, — говорила она. — А мама где?

Отец молчал.

Взрывы не утихали. Несколько раз ракета прилетала в дом. Тогда я вздрагивал, просыпался с визгом в ушах и голове, но папа успокаивал, и я снова проваливался в сон.

Я открыл глаза, но было также темно. Рядом кто-то храпел. Понял, что папа. Сколько прошло времени? И где мы? Почему так холодно?

Глаза со сна привыкли, и я различил коридор и спящих вдоль стен людей.

Папа вздрогнул — услышал мою возню.

— Ваня? Всё нормально? — Он вглядывался в разделявшую нас темноту, смотря почти в упор.

Я кивнул. Папа сел, ладонью тяжело провёл по лицу.

— Ты не бойся, — сказал он. — Нас отсюда скоро должны вытащить.

Скоро не наступило и после следующего моего пробуждения. Я захотел в туалет. Папа, вздохнув, повёл по коридору. У стен сидели и лежали люди. У сидящих лицо было подсвечено экраном телефона. Все молчали. В конце коридора была дверь, занавешенная плотной тканью. Здесь и был туалет.

— Аккуратно! — Папа включил фонарик телефона. На полу тут и там подсветились кучи. Пахло ужасно. — Делай свои дела в любом месте. Тут так можно.

*

Освободили только на следующий день. За это время мы успели попить слитой из труб воды и попробовать твёрдые чипсы, которые папа где-то достал.

После того, как через вход в подвал всё больше стал проникать свет, отец и ещё несколько дядь стали разбирать завал изнутри. Наконец выбравшись, папа, держа меня на одной руке, начал расспрашивать спасателей про маму. Может, кто видел? Вот фото в телефоне, посмотрите… Все только отмахивались.

Дом был почти разрушен. Кто-то сказал, что нам ужасно повезло — перекрытие подвала не рухнуло.

Всех выживших — и целых, и раненых — посадили в автобус. Посадкой руководил главный дядя в зелёной одежде. Поехали. Папа держал меня на коленях. Тогда я тогда подумал: едем к маме…

*

Не помню, как мы с папой оказались на улице. Окна почти всех домов темнели оскалившимися проёмами. На дороге позади нас — длинная колонна из автобусов и чёрных машин. Выходили люди, озирались. Бродили зелёные с автоматами, заглядывали под машины, пинали по колесам, курили, плевались.

Солнце почти село.

Папа нёс меня к ближайшему дому, в кусты. Там присел и посадил меня на колено.

— Сейчас не бойся, — сказал мне. — Немного побежим.

Выглянул, посмотрел. Вдруг вскочил и понёсся со мной к ближайшему входу в дом. В подъезде поскользнулся на осколках и упал, повернувшись спиной и приняв весь удар на себя.

Замерли. Папа крепко прижал меня к груди. Я слышал свист своего дыхания, сердце папы, скрип стекла под его спиной и ногами.

Папа лежал, забыв дышать. Много позже он рассказал мне, что тогда в его мыслях проносилось кадрами, как он любил маму, как она ему улыбалась, счастливая, беззаботная, держала за руку; как гладил ей живот, как скоро родился я, как положили меня ей к груди, как держал меня столбиком после еды, чтобы отрыгнулось, как болели всей семьей каким-то сопливым вирусом, как у меня начались приступы, и он со мной лёг в больницу, как он катил коляску по дворам, а рядом бежала мама — в поликлинику, ставить укол реланиума, потому что приступы не отпускали; как после клоназепама мне наконец стало лучше, и я смог спать, как потом я кричал от массажа и ЛФК, как начал кушать что-то кроме молока, смеяться, переворачиваться, вставать на четвереньки, стоять и садиться, как сделал первые шаги. Как у мамы началась депрессия, как её положили в психиатрическую больницу, а потом выписали — без особых изменений. Как она вспомнила своего бывшего любимого дядю, как изменила папе. Как он ушёл — не смог вынести этот груз обиды и унижения. Как началась война.

Не знаю, как долго мы пролежали. Я показывал папе, что хочу есть, а он только шикал. Наконец, он поднялся. Прихрамывая, понес меня по коридору подъезда, заглядывая то в одну, то в другую распахнутую дверь. Зашли в чью-то квартиру. Папа посадил меня на диван, начал шарить по шкафам, по комодам, подсвечивая телефоном. Нашёл мешок, стал что-то скидывать в него. Забрал у меня шаль той добрй бабушки из подвала, положил туда же. В одном из комодов нашёл детские валенки — одел мне их. Курточку со штанами — тоже. И шапку. Посветил на меня, я опустил взгляд и увидел, что в девичьем. Хотел возмутиться, но папа вновь шикнул.

Вынес меня на улицу и поставил. Теперь — сказал — иди своими ногами, но аккуратно. Пошли.

— Нам нужна аптека, — сказал папа, озираясь в темноте.

Аптека нашлась за углом, закрытая. Папа сильно дернул, толкнул дверь. Никак. Подошли к окну — створка чуть открыта вверх. Папа навалился, закряхтел. Створка треснула и с грохотом провалилась вовнутрь — папа еле удержался. Поднял меня и поставил на подоконник, сам тоже залез.

В аптеке всё стояло на своих местах нетронутым. Папа зашёл за прилавок и начал шарить по ящикам. Что-то нашёл — положил в мешок.

— Где же твои?.. — сказал он.

Принес мне небольшой рюкзак, помог надеть.

— Тут у тебя лекарства, — сказал он. — Но твоих главных пока нет. Мы найдём.

Нашли только в третьей аптеке — во второй сработала сигнализация, бежали оттуда по тёмным дворам. Папа дал мне одну таблетку и запить из бутылочки. Затем положил мне в рюкзак три пачки. Должно хватить надолго.

В ларьке папа взял два сникерса — поесть перед сном.

— Эй! — услышали, как только вышли. — Стоять!

Папа схватил меня и побежал.

— Стоять! Застрелю!

Послышались хлопки. Папа упал, накрыл меня собой.

— Вставай, мразь мародёрная. Вставай!

Папу пнули в бок. Он охнул, начал подниматься. Я тоже встал.

Перед нами — двое зелёных. Целились.

*

— Я невоеннообязанный, — сказал папа. Руки его были перемотаны скотчем за спиной, поэтому сидел на самом краю стула. Я — на стуле рядом, вжавшись, насколько мог.

Зелёный в фуражке, стоя над нами, рассматривал красную книжечку. Её папа отдал ещё там, на тёмной улице.

— Товарищ капитан, — сказал в фуражке, обращаясь к лысому зелёному, — Тогда куда его? Ментам?

— Ещё чего, — ответил капитан, покачиваясь. Он сидел за большим столом. На столе кроме трёх белых телефонов стояла только стеклянная бутылка. — За мародёрство в военное время — расстрел, — сказал он папе. — Понимаете, товарищ… как вас там?

— Я не мародер, — ответил папа. — Я честный человек… у меня ребёнок — особенный. У него эпилепсия, нужны лекарства, специальный уход, понимаете?..

— Когда тебя поймали, ты грабил ларёк, а не аптеку.

— Я очки разбил, понимаете? Мне теперь что ларёк, что аптека…

Капитан встал.

— Чего ты мне всё их тащишь? — сказал он зелёному в фуражке. — Сам не можешь разобраться? Веди сразу к стенке и концы! А ребёнка сам знаешь куда.

— Товарищ капитан, а как же ваш приказ?..

— Какой ещё приказ? — Капитан взял бутылку, отпил. — Приказываю: расстрелять к чёртовой бабушке!

— А… где?

— В Пизе, Шариков, в Пизе! — Капитан швырнул бутылку в фуражку зелёному. Тот не смел отойти, лишь наклонил голову и охнул от звонкого удара. Не разбилась. — Щас я тебя научу.

Капитан начал шарить на поясе, матерясь, но так ничего не нашарил, сел обратно за стол.

— Как меня всё это задрало… — Ударил ладонью в лоб. — Свали, Шариков, умоляю! Водку ты принёс паршивую! Принеси нормальную! И своих этих забери! Распредели, куда надо, нахрен! Приказ!

*

— Судия отдал книгу следователю, — сказал Кеша, пуча глаза. — Тот передал в следственный отдел. А в отделе её и нет.

— Какого чорта! — Я тряс письмом. — Откуда тогда это?! Кто прислал ту мышь?!

— Ваня, да я понятия не имею…

— Издеваетесь?! Обзавидовались, да?!

— Да разве я бы мог…

— Где эта проклятая книга?! Говори!

— Я уже сказал. — Кеша обиженно надулся. — Нет нигде.

— Да как вы тут все работаете! — Я вышел из кабинета, закурил, пронёсся по лестнице мимо женщин, снова поймал их укоризненные взгляды, покрыл их матом. Вышел на улицу и встал в испаряющейся утренней луже.

Куда? В библиотеку!

Тролль выпучил глаза. Мой вопрос о том, где книга, остался без ответа.