Нашествие

— Чего?..

Ко мне наклонился один из понятых. Прошептал, что пока активисту не вынесен приговор, к нему нужно обращаться только «на вы», несмотря на то, что он выглядит младше и не такой статусный. Не буду врать: был это мой первый допрос, и как вести себя с иномирцем ещё не знал.

Я кивнул, глянул на писаршу.

— Да-да-да-да-да, я пишу, пишу! — поняла она мой взгляд.

— Так. — Я заглянул в блокнот. — Аполлон Верилиевич…

— Вергилиевич!

— … знаем мы о Вас не всё, но многое. Впервые в Белокаменной замечены три месяца назад и уже стали активным участником подполья. Семь эпизодов задержания на митингах. Выкрикивали антивоенные лозунги! Да Вы хоть знаете, на каких митингах пытались смущать честных людей? А я сейчас зачитаю… Митинг за отправку на фронт большего провианта, митинг в честь захвата хутора Эн-Ю, митинг в поддержку жилищной реформы, митинг в память о Гордомунде-Нашем-герое-Империи, митинг за увеличение часов работы в полях картофеля и пшеницы, митинг во славу Императрицы и митинг… нет, одиночный пикет перед памятником Императрицы с плакатом, измазанным красной краской.

— Это была кровь.

Я оторвал глаза от блокнота.

— Да-да, — активист улыбнулся. — Самая настоящая кровь человеков…

— Где убили и спрятали? Показать сможете?

— Никого не убивал! — Активист замотал головой — патлы запрыгали по вискам. — Обед ваш упырьский свистнул! Могу показать, где оставил банку!

С этим пусть менты разбираются, осёк я себя. Моё дело: имперская безопасность.

— Повторяю вопрос: как относитесь к битве?

— Никак не отношусь. — Активист помолчал и добавил: — Я невоеннообязанный.

— Кто освободил от военной службы?

— Э-эС.

— Законы Э-эС на территории Империи не действуют!

— И что же? — Активист упёрся в стол локтями, приподнял зад. — Отправите на фронт?

— Я — нет. Военкомат — обязательно. Но после срока в узилище за попытку подрыва государственности и за оскорбление Императрицы.

— Это обвинение?

Понятой снова наклонился к моему уху и сообщил, что такие заявления делать нельзя, что только судия может такое говорить.

— Я вас, уважаемый, не обвиняю. Моя работа: сбор доказательств.

— И что? Собрали чего?

Я вынул из красной папки показания свидетелей.

— Первый честный человек говорит: «Этот был… с космами на голове. Когда все славили Императрицу, он закричал: … Нет, такое я повторять не буду!» Второй честный человек говорит: «Что касается господина в патлах, то он, простите меня за прямолинейность, забрался на дерево в полуголом виде и оттуда закричал: Убийцы! Кровососы! Ироды!.. Последнее слово я понять не могу, хоть имею верховное училище за плечами и десятилетия работы в департаменте печати». Третий честный человек говорит: «Я этого диавола волосатого так и хотел придушить! Назвал нашего героя, Гордонунда-Нашего, знаешь как?! Фашистом назвал! Да мы тысячу лет назад эту гниль собственноручно извели из эльфийских земель! А он — вспомнил, значит! Чорт вонючий!»

— Можете не продолжать, — сказал активист. — Всё это мне читал вчера судия. И отпустил. А вы меня нагло выловили и притащили сюда! Нарушаете мои права!

— Ты мне ещё поговори о правах, урод, — не сдержался я.

— Слышали?! — закричал активист — Обзывается! Понятые, господа! Прошу учесть! Мадам! Зафиксируйте в протокол!..

Я взял его за патлы и — визжащего — прижал к столу.

— Ещё покомандуй мне тут. Про новый закон, как я понял, ты не знаешь. Имперской безопасности разрешили знаешь что? Доставать сведения из таких, как ты, любой ценой.

Активист верещал:

— Не буду говорить! Такого не потерплю! Не имеете пра-ава-а!..

*

Конечно, ничего я ему не сделал, лишь припугнул. Закон есть закон — пальцем тронуть вражину нельзя, хоть кто он есть: убийца, насильник, террорист, иномирец. И активист горластый.

Вернулся домой уже под утро. Катя не спала, сидела за столом над бумагами.

— Ты чего? — спросил её.

— А ты? — Жена подняла на меня уставшие глаза. — Дети до темноты не спали, ждали тебя.

— Ну, дети уже большие… а ты что там пишешь?

— Да так…

— Идём спать?

— Сейчас… докладную добью и пойду.

— На кого опять?

Катя зевнула.

— Один из учеников в сочинении про Императрицу назвал её… — Она замолчала, чуть покраснела. Затем написала на бумаге и показала.

Прочитал: «Императорка».

— Ты на ученика пишешь? Он, может, просто не знает, как правильно.

— Знать должен! Пишу на его родителей. — Она подняла одну из тетрадей, поднесла к глазам, цыкнула. — И здесь ошибка… Ваня, я закончу и отдам тебе, ладно?

Ну, как обычно, подумал я, уже привыкший носить её кляузы в контору.

*

— Всё, можете идти, — сказала кровинушка, убирая систему.

Я потёр место прокола на шее. Утреннее вливание сегодня прошло лучше, даже без раздражения на коже. Видимо, донор вёл здоровый образ жизни.

— Ой, подождите! — крикнула кровинушка мне в спину. — В журнал не записала… Напомните, как зовут?

— Чай, — ответил я. — Иван Васильевич.

— Так… Усов, Форт, Хитров, Царицын, ч… нашла! Теперь точно — всё.

Пошёл к лестнице, стал подниматься, но вспомнил, что обещал унести докладную жены. На лестничной площадке как обычно стояли женщины. Они вообще когда-нибудь работают? — подумал я. Кивнул их притихшим лицам, развернулся и ушёл вниз.

Приёмная находилась на минус втором этаже. Здесь всегда был бирюзовый свет от вьющихся по стенам корней, с потолка свисали светильники с вечными свечами.

Звук моих шагов разносился по всему коридору. Наконец, я дошёл до массивной двери из дерева, украшенной объёмным орнаментом — пастью дракона.

Постучал. Дверь открылась — пахнуло свежевыросшей утренней травой. Не успел шагнуть через порог, как услышал:

— Иванушка! Ваш брат сейчас очень занят!

— Передайте. — Я подошёл к столу и протянул референту докладную. — Оч-нь срочно.

— Хм… — Он взял бумаги кончиками клешней и близоруко приблизил к лицу. — И что на этот раз?

— Не знаю, — отмахнулся. — Не читал.

Референт задвигал усиками, заклокотал, взмахнул клешнёй с докладной и сказал:

— Передам. А вы, Иванушка, заходите вечерком ко мне. Чайку заварю. Чай с Чаем попью, хе-хе…

Передёрнуло. Диавола Грегора я боялся — да и сейчас боюсь — с того дня, как устроился в контору. Кажется, он работал тут с самого строительства здания, если ещё не раньше — жил в пещере под землёй, и уже вокруг него всё возвели, поставили перед ним стол, барс, надели ему на лицо (лицо ли?) круглые очки, а на верх мясистого тела (низ его был скрыт где-то под землёй) накинули рубаху и пиджак, да так и оставили сидеть референтом начальника ИБ. Проклятье, как брат не боится каждый день проходить мимо этого чучела?

— Зайду обязательно, — в очередной раз соврал я на его приглашение и ушёл.

*

В бумагах активиста нашёл то, что поможет засадить его в узилище на очень-очень долго. Написал он это, конечно, не сам, авторство мне ещё только предстояло выяснить. Но даже наличие в кармане таких записок приводит к ужасным для преступника последствиям.

Привожу достоверно, оттиск сохранил. Первая часть, что удалось расшифровать в тот день — написана пером от руки. Не все слова мне понятны. Например: телефон, генетика, пистолет… Но это и будет настоящим доказательством иномирства и предательства активиста.

*

Никогда бы не подумал, что друзья будут смеяться надо мной. И что это так обидно.

Плакал, спрятавшись в деревянном домике, спрятавшись в ладошках. За что? Мы же — друзья! Играем вместе! Копаем ров! Ма-ама-а!.. нет. Мама снова ухмыльнётся и будет дальше что-то рассматривать в телефоне. Один раз я взял его посмотреть: там под музыку танцевал какой-то дядька… Мама, вернувшись в комнату, выхватила телефон, зарычала, выпучив глаза. Тогда понял, что нельзя, хоть ещё не раз украдкой заглядывал в весёлый экран. Весёлый — потому что мама над ним смеялась. Я любил её смех — тогда самому хотелось смеяться.

— Чего ты ржёшь? — спрашивала мама. — Понимал бы ещё хоть что-то!

А я многое понимал. Понимал, что дядя — он иногда приходит через большую железную дверь — это отец-называется. Мама всегда кричала на него, а отец-называется ей что-то протягивал и просил увидеть сына.

— Ничего мне от тебя не надо, скотина! — говорила ему мама, отталкивая руку, и то, что держала рука, падало, стелясь по полу. — Это ты виноват! Это твоя генетика! На меня всё свесил! Что мне твои деньги?! Ты мне ЭТОГО нормальным сделай!

Мама показывала на меня, стоящего в проёме зальной двери. Босого, в майке и плавках, трущего глаза.

— Ещё и отец называется! — говорила она.

…Что-то постучало по крыше домика. Я вздрогнул, вытер рукавом нос и поднял глаза. Меж досок сыпался песок.

— Эй! — послышалось снаружи. — Вылазий!

Узнал голос тёти Клары. Она — большая и тёплая — всегда меня находила, куда бы ни спрятался.

— Вылазий, говорю, слышишь там? — Вновь стук по крыше. — Или ты ещё и глухой вдобавок?

Вылез на четвереньках, встал, посмотрел на свои колени.

— Весь как поросёнок теперь, — сказала тётя Клара. — В будке что делал? Там Лайка по ночам ссить…

Взяла за руку, повела к друзьям.

— Вот, — показала на песочницу. — Тут играй. Понял?

Я смотрел на неё. Высо-о-окая…

— Понимаешь? — снова спросила тётя Клара. Не дождавшись ответа, махнула рукой и пошла.

Друзья копали ров. Не заметили, как я сделал к ним пару шагов и сел на землю.

— У тебя под попой моя денюжка. — девочка Катька — я знал её — подползла и легко толкнула в плечо лбом. — Ну? Встань!

Не дождавшись, она зацепила пальцами фантик и вытянула его из-под меня, затем положила в передний карман. Все девочки так играют, с фантиками. Вспомнил, как мама поднимала такие же с пола. Но отец-называется не видел, надолго спрятавшись за большой железной дверью.

— И что мне делать? — спрашивала мама у телефона. — Что, мам, что? Он меня бросил с больным ребёнком на руках, я тут одна с ним целыми днями… В обычный сад его не берут! Туда только нормальных, со всеми прививками! А мой что? Видеть его не… Вон, опять уставился, сидит и смотрит на меня, хоть слово бы сказал… Мам, да кому я нужна-то теперь с ним?!..

Я посмотрел на девочку Катьку — она уже успела встать и отряхнуться. Катька заметила моё внимание, сказала:

— Пойдём, ты будешь мой кучер, а я — принцесса. Наши подданные строят мост на остров. Надо дать им денег.

Пошли к «подданным».

— О, тощий… — сказал один из них — Кешка, показав на меня пальцем.

— Он не тощий! — возразила Катька. — Он — мой кучер! Вот вам деньги!

Тут уже все посмотрели в нашу сторону.

Кешка, не оставив лопатку, подошёл, взял фантик из рук принцессы, поднёс к носу — понюхал, поднёс ко рту — пожевал, и сказал:

— Это — не деньги! Это — фальшивка!

Катька сжала губы.

— Сам ты фель… ишифка!

Кешка опустил лопатку, набрал песка и насыпал Катьке на живот. Песок соскользнул с цветов сарафана и попал в передний карман.

Катька заревела. Так же ревела мама, когда отец-называется долго не выходил из-за железной двери — ревела горько, с обидой. И жаловалась телефону:

— Он меня никогда не любил! Бросил меня… с этим бросил! У всех дети как дети, а у меня? Как я к подругам с ним пойду? Они вон своих детей в одноклассники выкладывают, типа какие они у них умницы-разумницы… а я?! А у меня?!.. Это всё он виноват! Он!!! Его гены! Его!..

…Я подошел к Кешке и толкнул его. Тот упал на зад, выпучив глаза.

— Альзь… Наль… Нельз-зя-я… — выговорил я.

— Нельзя девочек обижать! — подтвердила Катька.

Кешка поднялся, взял лопатку и пошёл дальше рыть ров.

*

Мама наконец отпустила гулять с отцом-называется. Представился он просто-папой. А потом и — папой.

— Ванечка, — говорил он мне, — посмотри, какая птичка!

Птичка правда оказалась красивая. Разноцветная, нахохленная, с большим жёлтым клювом. Его она открывала, растопырив крылья, и каркала.

— Попугай! — сказал папа. — Повтори — по-пу-гай!

Я смотрел снизу-вверх и улыбался. Здесь было много красивых птичек! Одни сидели на ветках, другие летали.

— Ой, — папа стряхнул что-то с рукава, сморщился. — Ладно, пойдём, тут ещё лиса есть, волк и лошадки!

У папы были квадратные очки. Иногда он их снимал, переворачивал, смотрел на свет, прищурившись, и надевал обратно.

— То ли волос какой, то ли трещина, — говорил. — Понять не могу.

По радио в машине папы рассказывали про войну. Что враг несёт потери, а наши скоро одержат победу. Папа переключал, но на всех станциях говорили одно и то же.

*

Я ничего не мог поделать со слюнями — они текли вязкой жижей. Сейчас я знаю, что это побочка клоназепама, но тогда — давился, кашлял. Такое количество я не мог проглотить. Слюни падали на рубашку, на брюки, тянулись, рвались. Папа вытирал их мне, как мог, но платочек был уже весь мокрый и липкий.

Мы сидели на мягкой лавочке в большом светлом зале, заставленном стеллажами с книгами. Что мы здесь делали — не помню. Помню — чего-то ждали. На стене высоко был телевизор, в нём прыгали, держась за руки, балерины. Я смотрел, открыв рот. А слюни всё текли.

— Инвалид?! — Над нами встала, как мне показалось, крепкая старушка. Она была длинная, седая и серая.

— Ну, — ответил папа, — особенный ребенок, да…

— Хм. — Старушка поводила носом. — Не воняет.

— Вы тоже не… — Папа осёкся. Наверное подумал, что старушка сама поймёт сказанную ею глупость и уйдет. — Вы тоже вот пахните… духами.

Её духи дошли и до меня. От такого резкого запаха начал чихать. Слюни полетели в разные стороны, попали на руку старушке.

— Фу! — вскрикнула она, тряся кистью и брезгуя вытереть о юбку. — Книги не забрыжжи! Я тут за них отвечаю!

Папа из вежливости предложил ей мой платок — старушка не заметила.

— Зачем вообще таких рожать?! — ворчала она. — Мучиться всю жизнь! Вот мой сын — герой войны, вернулся с медалями, руку и ногу геройски потерял! Рассказывал, как зашли они в детдом, а там таких детей брошенных да больных — уйма! И взрослых никого, все сбежали, испугались наших! Так они этих детей — сюда, на Родину! А для чего? Чтобы на наши налоги их содержать?! Моё мнение — там бы их и оставить! Выблюдков фашистских!..

— Женщина, успокойтесь, — сказал папа. — Мы скоро уйдем.

Я все чихал. Слюни так и летели.

— Это ты успокой своего ненормального! — завопила старуха, потянулась ко мне. Видимо, хотела прикрыть мне ладонью рот, чтобы не забрызгал её книги.

— Вы сама-то — нормальная? — Папа вскочил, встал между ней и мной. — Думайте, что предлагаете! Детей больных одних оставить на войне!

— Да как ты смеешь?! — заорала она. Теперь уже из её рта летели слюни на рубашку моего папы. — Да я — мать героя Родины! Он за тебя — козла — своё здоровье отдал!..

— Пойдем, Ванечка. — Папа взял меня за руку. — Подождём на улице.

— Вот и вали отсюда! — кричала в спину. — Со своим недо… недо… Аборт на таких надо делать!..

Мы вышли на улицу. Я смотрел на папу. Он, заметив, понял мой взгляд и ответил:

— Не обращай внимания. У неё горе — сын дома инвалид. Вот она и так. Мы в этом не виноваты. Ты не виноват.

А кто виноват? Но спросить я не мог.

*

Это мои самые ранние воспоминания: частный детский сад, уставшая нервная мать, папа в квадратных очках, зоопарк, библиотека… С них началась моя жизнь. Моя история, вплетённая в историю событий, происходивших тогда на Родине. Я болел — не мог говорить из-за сильного тонуса речевого аппарата, в четыре года только начал ходить из-за ДЦП и задержки в развитии. Причиной всему этому были приступы эпилепсии — из-за поломки лишь одного гена. Приступы начались у меня — со слов папы — в год, было их по пятнадцать-двадцать в день. Врачи никак не могли подобрать лечение. Каждые три дня в течение месяца кололи транквилизаторы. Наконец, нашли — клоназепам. Приступы купировали, но последствия и зависимость от этого лекарства остались.

*

Казалось, что про войну говорили всегда. Говорил телевизор, говорило радио, говорил мамин телефон. И мама говорила о войне телефону и бабушке, и бабушка в ответ — маме. И Кешка в садике говорил о войне — в игре я был враг, а он — за наших. Лупил меня лопаткой, а я с весёлым визгом убегал. Ещё не понимал жестокость.

Помню, телевизор рассказал, что объявлена мобилизация. Папа в тот день как раз пришёл за мной — мама ухмыльнулась, сказала:

— Ну, чего, теперь повоюешь? Отправят тебя туда, хоть денег с тебя нормальных получим! Хотя, кто тебя возьмёт? Ты же не мужик! Меня-то ни разу защитить не смог, даже от того алкаша поганого мента, куда уж тебе Родину защищать!..

Что ответил папа — я не понял. Уже на улице ему позвонили.

— К этому всё и шло, — сказал папа телефону. — Не бойся, до нас не дойдёт. Граница далеко. Мам, да не переживай ты, никому я там не нужен…

*

— Пошел к чёрту, мусор! — Мама тянула меня за руку подальше от вонючего дяди. Дядей был наш сосед, что порой встречался нам на лестнице и каждый раз что-то предлагал маме. Пахло от него всегда кислятиной.

— Я тебя, цыпа, — говорил он, — отжа-арю… Придёт время — отжа-арю, сладкую…

— Свинья! — говорила мама, оправляя короткую юбку вниз.

*

Для меня война началась во сне.

Просыпаюсь от пронзительного гула с улицы. Мама стоит рядом с кроваткой, приложив телефон к уху.

— Как сирены начались — так у него сразу приступ. Несильный, лекарства всё-таки держат.

Гул то нарастает, то затухает, то вновь.

— Ну и куда нам ехать, мам? К тебе в Муходальск? Там даже лекарств от кашля не купить, ни говоря уж о наших…алло? Мам? Мама!

Взрыв. Визжат внизу машины. Ещё взрыв. Мама хватает меня, прижимает к себе.

Взрыв. Взрыв. Грохот. У нас за дверью. Голос соседа:

— Открой, цыпа!

Дверь трещит, гнётся возле замка.

— Беги на кухню под стол и сиди тихо! — шепчет мама, опуская на пол.

Взрыв.

Я стою, тру глаза, смотрю на маму над кулачками. Она шарит по столу, сгребает мои лекарства в пакет, берёт ножницы.

— На кухню, я сказала! — кричит и толкает меня. Падаю, встаю, бегу на кухню, залажу под стол.

Взрыв. Взрыв. Крики людей на улице. Визг машин. Со сна — всё мутно и будто замедленно.

Грохот двери.

— Цыпа? — голос из прихожей.

— Свалил отсюда, мразь! Или я тебя сейчас к х…

— Тише, сладкая. Смотри, что у меня? Все его зовут Макарова, а я просто — Макар. Давай — по-хорошему?

Взрыв. С каждым разом всё ближе. Дребезжит стекло окна.

Странная тишина в комнате. Они ушли? Мама ушла? Я вылезаю из-под стола, иду в комнату, вижу: дядя сосед спиной ко мне, одной рукой что-то делает с ремнём, в другой держит пистолет. Мама — перед ним на коленях.

— Снимай блузку.

Мама снимает.

— Лифчик тоже.

Снимает.

Я шмыгаю носом. Дядя оборачивается.

— Какие люди!.. — Глаза соседа округляются, изо рта со слюнями вырывается вой. Он снова оборачивается, тряся рукой у зада. Вижу страшное лицо мамы — она воткнула ножницы в дядю.

Кто-то сильно толкает меня вбок. Я лечу, стукаюсь плечом и головой об пол. Сквозь искры вижу: папа тоже здесь, мокрый с дождя, из ружья стреляет в дядю соседа.

Взрыв. Что-то разбивается. С потолка сыпется.

Я кричу. Слезы заливают взор. На щеках и губах — липкое и солёное. Вижу папу. Он наклоняется, смотрит, вытирает мне лицо, говорит не орать. Рывком поднимает за руку, тащит к двери.

Но останавливается, отпускает. Заходит в комнату.

— Ты как?! — спрашивает маму, наклонившись. Пытается поднять. Мама — как кукла у Катьки в садике. — Проклятье! — Папа тащит её в коридор, кладёт рядом с дядей соседом.

Взрыв.

— Ваня, не ори! — орёт папа. Теперь он тащит дядю соседа в комнату. К разбитому окну. Приподнимает. Переваливает через подоконник — наружу. Возвращается за мамой.

— А-а-а! — я бросаюсь к маме, падаю на неё, обнимаю. Папа оттаскивает за майку — рвётся ворот.

Берёт маму под мышки, волочет по коридору в ванную. Мама оставляет красный след. Её голые живот и грудь измазаны рвотой.

Папа заваливает маму в ванну. Ныряет мимо меня в комнату, с кровати берет матрас, несёт к маме, накрывает её.

Взрыв.

Я визжу. В голове свист.

Папа подхватывает, тащит на руках. Холодно. Размыто вижу стены подъезда. Лестница. Свист в голове нарастает. Всё тело сводит. Синий свет, будто идущий изнутри меня.

Мемуар 3 — Семья

— Кто это написал?!

— Писатель.

— Какой?!

— Вот я сейчас взял и всё рассказал.

— Взял и рассказал! Кто?!

— Я написал.

С ненавистью смотрю на активиста. Моя воля — сжигал бы таких на месте.

— Врёшь, урод.

— Снова обзываетесь? Понятые! Прошу зафиксировать оскорбление честного человека!

Понятые остались неподвижны. Писарша шлёпала по кнопкам. Рыкнул на неё — сжалась, спрятала руки под стол.

Вернулся с допроса в контору, в свой кабинет, швырнул Кеше на стол бумаги с рукописью.

— На экспертизу. Выясни, кто автор.

Кеша смотрел минут двадцать, внимательно читал.

— Так понимаю, это часть текста?

— С чего взял?

— Кончилось на самом интересном…

— Что тут интересного? Вражеская агитация! Теперь точно этого чорта в узилище засадим!

— Да, уверен… Если он автор, то, может, и жить ему недолго осталось.