Маяк памяти

Матиас рассмеялся один раз — коротко и без радости.

— Я нёс его из Палаты. Конечно, я знаю, что в нём.

— Вы знаете имена свидетелей?

— Нет.

— Значит, никого конкретного не предаёте.

Посредник говорил мягко, шаг за шагом уменьшая поступок. Не показания — футляр. Не люди — неизвестные имена. Не продажа — лечение сестры.

Матиас расстегнул пальто.

Эмма почувствовала его колебание как своё. Лина задыхалась за белой дверью. Серебряная застёжка матери исчезла в ломбарде. Восемьдесят крон были не деньгами, а воздухом в чужих лёгких.

Он вынул футляр.

Положил на стол.

Посредник протянул руку.

Матиас накрыл футляр ладонью.

— Нет.

— Подумайте.

— Я уже думал. Поэтому пришёл. — Он сглотнул. — Я найду другой способ.

Он убрал футляр обратно под пальто. Облегчения не было. Только страх, стыд и странная, болезненная гордость.

Эмма удержала факт отдельно. Отказ произошёл. Но эпизод ещё не закончился.

За спиной Матиаса скрипнула половица.

Он не успел повернуться.

Чья-то рука легла за правым ухом.

Мир потерял края.

Лицо человека в синем осталось на месте, но стало далёким, как портрет под водой. Второй человек находился совсем рядом — Эмма чувствовала тепло тела, слышала дыхание, видела край тёмного рукава. Когда Матиас попытался поднять голову, лицо оказалось перед ним.

И расплылось.

Не забылось. Эмма видела глаза, нос, рот — и не могла удержать их вместе. Черты смещались, словно кто-то проводил мокрой ладонью по свежему рисунку. Голос звучал низко, затем высоко, затем превращался в гул шестого удара часов.

Эмма попыталась обойти Матиаса и посмотреть на незнакомца сбоку.

В обычном воспоминании она двигалась почти свободно: могла обойти стол, наклониться к предмету, вернуться к уже сказанной фразе и выслушать её второй раз, — и за девять дней успела к этому привыкнуть настолько, что теперь, упершись в границу чужого восприятия, растерялась, как человек, которому впервые не открылась дверь в собственном доме. Маяк не достраивал ничего. За плечом Матиаса пространство было плоским, и в нём существовали ровно три вещи, которые он успел поймать боковым зрением, — шкаф, полоска стены и край рукава. Лица с той стороны не было, потому что его там никогда не было и для самого Матиаса.

Она подняла взгляд к мутному оконному стеклу в надежде поймать отражение.

Человек отражался.

И отражение было испорчено тем же способом.

Значит, дело было не в угле обзора и не в одной испорченной картинке: повреждение сидело глубже — в том месте, где отдельные черты собираются в человека, которого можно узнать и назвать.

Горечь появилась во рту без момента, когда дали лекарство.

Страх оборвался.

На его месте возникло облегчение.

Теперь вам не о чем беспокоиться.

Фраза не была услышана, но уже находилась внутри Матиаса. Сестра будет жить. Встреча не имела значения. Документ не имел значения. Всё важное решено.

Эмма попыталась посмотреть, что делал человек. Она приблизилась к руке возле уха — и комната растянулась. Стены отступили, стол стал слишком длинным. Источник прикосновения исчез, осталось только тепло.

Она отступила на секунду раньше, чем потеряла собственное имя.

Поле жизни Матиаса окружило повреждённый участок. Эмма попробовала войти через футляр. Увидела его на коленях, отказ, скрип — и тот же гул.

Через голос посредника. Отказ, движение его глаз за плечо Матиаса — размытие.

Через красный воск. Рука в дорогой перчатке ломает печать, но пальцы принадлежат уже позднему воспоминанию Матиаса о пустом футляре. Дорога складывалась сама в себя.

Каждая попытка отнимала что-то маленькое. Сначала Эмма забыла, сколько ударов было до гула. Потом не смогла вспомнить цвет платья Бригитты в настоящем зале. На третьем круге имя Матиаса стало казаться именем её младшего брата.

Повреждение не просто скрывало эпизод.

Оно затягивало внутрь всякого, кто пытался пройти силой.

— Не ломайте границу, — донёсся голос Освальда. — Опишите.

— Событие есть, — сказала Эмма. — Дороги к части события нет.

— Это вывод. Что вы видите?

Она заставила себя назвать конкретное: черты, которые невозможно удержать; голос без высоты; прикосновение без руки; горечь без момента приёма; страх, сменившийся облегчением без причины.

— Выходите, — сказал Освальд.

— Я ещё не знаю, как забрали футляр.

— Именно.

Эмма хотела спорить. Затем почувствовала, что футляр действительно перестал казаться важным. Два часа — пустяк. Матиас дома, Лина спасена, всё закончилось хорошо.

Решение принадлежало не ей.

— Эмма Вейн, — сказала она. — Внутренний зал. Тиль. Стекло под ладонью.

Облегчение удерживало сильнее боли. Оно убеждало, что возвращаться незачем.

Эмма добавила пятую вещь, хотя Освальд её не учил:

— Я хотела узнать правду.

Собственное желание прорезало чужое спокойствие. Она вышла.

Колени подогнулись. Роберт успел отодвинуть чашу, прежде чем Эмма ударила её локтем. Освальд удержал девушку за плечо, но не стал сразу задавать вопросы.

— Матиас, — сказала Эмма.

— Что Матиас? — спросил наставник.

Она не знала.

— Это его имя.

— Ваше.

— Эмма Вейн.

Только после этого Освальд позволил ей продолжить отчёт.

Мир возвращался по частям и в странном порядке. Первым пришёл звук пера — Роберт записывал время, не поднимая головы, и этот сухой скрип оказался почему-то надёжнее любого голоса. Вторым — вес собственной одежды на плечах, тяжёлый и неудобный, потому что у Матиаса одежда была легче. Только потом появились лица: Освальд слева, Бригитта у двери, Роберт напротив.

— Всё неважно, — сказала Эмма.

Роберт перестал писать.

Освальд протянул ей лист с четырьмя опорами.

Она прочитала и поняла, что фраза вышла из чужого остатка.

— Нет. Простите. Именно так чувствовал Матиас после пропуска. Будто документ, встреча и два часа ничего не значат.

— Что произошло до повреждения? — спросил Роберт.

— Ему предложили обмен. Он вынул футляр, но отказался. Закрыл его и сказал, что найдёт другой способ. Потом за спиной скрипнула половица. Второй человек коснулся места за ухом.

— Вы видели лицо?

— Видела. Не могу описать. Оно не скрыто тканью и не находится вне поля зрения. Черты размываются, когда пытаюсь удержать их вместе.

— После отказа документ ещё был у Матиаса?

— Да.

— После повреждённого участка?

— Не знаю.

Роберт поставил перо.

— Тогда отказ не оправдывает его полностью. Он мог изменить решение позже.

Эмма почувствовала вспышку раздражения, но на этот раз проверила её. Не остаток. Её собственная.

— Вы слышите, что говорите? Человек отказался, к нему подошли сзади, после чего часть памяти стала невозможной — а вы всё ещё ищете способ обвинить его.

— Я ищу границу доказанного. До повреждения он отказался. После — мы не знаем. Если я назову его невиновным сейчас, защита настоящего виновника уничтожит дело одним вопросом.

— Но держать его под стражей можно?

— До проверки физических улик — да.

Освальд поднял руку.

— Спор полезен, если вы оба перестанете повторять одну фразу громче. Эмма права: перед провалом произошло внешнее действие. Роберт прав: неизвестная часть не становится удобным продолжением.

Он взял старый отчёт о ювелире. Положил рядом с новыми записями.

— Лицо, которое не удерживается. Голос превращается в гул. Благодарность или облегчение без доступной причины.

— Один рисунок, — сказала Эмма.

— Возможно, — ответил Освальд. — Или два похожих последствия разных болезней.

Он говорил осторожно, но Эмма заметила его правую руку. Пальцы лежали на столе неподвижно, слишком далеко друг от друга, словно он боялся, что они выдадут дрожь.

— Вы раньше видели такое? — спросила она.

— Я видел воспоминания, повреждённые болезнью, травмой, ядом и сильным страхом.

— Это не ответ.

— Это предел ответа, который могу дать сейчас.

Роберт посмотрел на старика. Эмма поняла, что и ему формулировка показалась уклончивой.

Роберт перечитал строки.

— Что общего? Ювелир — состоятельный вдовец шестидесяти лет, торговал камнями, болел головой, умер от удара по затылку. Матиас — курьер двадцати трёх лет, здоров, беден, жив. Разные кварталы, разные месяцы, разные люди вокруг. Общее — только то, что оба чего-то не помнят и оба перед этим кому-то были благодарны.

— Этого мало, — сказал Освальд.

— Этого меньше, чем мало. Я на таком основании не задержал бы и собаку.

Эмма ждала, что кто-нибудь всё-таки произнесёт очевидное: человеку можно намеренно убрать воспоминание. Но слово было слишком большим для двух случаев и одного непроходимого места. Освальд говорил о повреждении пути, а не о том, кто и как его повредил, и Эмма впервые заподозрила, что он говорит осторожно не из-за неё.

Роберт развернул схему комнаты.

— Второй человек стоял у стены за правым плечом?

— Да.

— Тогда при первом обыске мы искали не там.

Он отметил место возле шкафа.

— Зачем возвращаться? — спросила Эмма. Остаточное облегчение снова шептало, что дело закончено.

Роберт услышал, вероятно, не слова, а их неправильную лёгкость.

— Потому что вы только что показали, где стоял человек, которого не было в показаниях.

Глава 15

Пуговицу нашли не сразу и не за шкафом.

Первые два часа обыска дали только то, что уже было в описи. Роберт работал молча и методично, снимая комнату по частям: пол, плинтус, подоконник, зазор между сундуком и стеной. Эмма сидела на табурете у двери, потому что мешала, и от нечего делать смотрела на разбросанные вещи ювелира так, как смотрела бы на чужую работу — глазами человека, который двенадцать лет чинил то, что порвали другие.

— Здесь боролись, — сказала она наконец.

— Следствие установило, что нет. Одиночный удар сзади.

— Я не про ювелира. Я про того, второго.

Роберт выпрямился.

Эмма показала на ковёр возле шкафа. Ворс лежал в одну сторону ровно, кроме полосы длиной в шаг, где был смят поперёк и не расправился.

— Кто-то упирался. Не падал — упирался, стоя, недолго.

— Это могли сделать ваши люди из управления.

— Ваши люди ходили от двери к сейфу, и там ворс тоже примят, но продольно. — Она встала. — И вот ещё. Ювелир был аккуратный: посмотрите, как сложены футляры. А тут у него на рукаве халата, который висит на крючке, оторвана верхняя петля. С мясом. Такие петли не отрываются сами, их выдирают, когда хватают человека за грудь.

Роберт снял халат с крючка, вывернул и долго рассматривал вырванную петлю.

— Он схватил кого-то за одежду, — сказал он.

— Или кого-то схватили за одежду, а он вцепился в ответ.

Они прошли полосу смятого ворса шаг за шагом. В двух ладонях от края ковра, в щели между половицами, куда закатывается всё, что теряется в комнатах, лежала пуговица.

Тёмно-синяя, обтянутая тканью. С обратной стороны в ушке осталась нитка, а на нитке — треугольный лоскут той же ткани: не срезанный, а вырванный вместе с куском подкладки.

Эмма достала её кончиками пальцев и повернула к свету.

— Не срезали, — сказала она. — Дёрнули.

— Как давно?

— Нить не потемнела в изломе. Недели две, не больше.

Роберт положил находку в конверт и подписал его дважды — сверху и по клапану.

— За девять дней до убийства у ювелира был посетитель, лица которого он не удержал, — сказал он. — Ювелир схватил его за пальто и оторвал петлю. Тот выдернулся, и с него слетела пуговица.

— И он её не нашёл.

— Он её не искал. — Роберт посмотрел на щель между половицами. — Значит, торопился.

Эмма ещё раз повернула пуговицу. Ткань была тонкой, плотной, крашенной хорошим индиго; изнанка лоскута — со следом двойной косой строчки.

— Подкладка дорогая, — сказала она. — И шов не фабричный.

— Достаточно, чтобы найти мастера?

— Достаточно, чтобы найти человека, который умеет отличать мастеров.

До мастерской Вейнов они добрались после полудня.

Эмма не была дома почти две недели. Колокольчик над дверью звякнул точно так же, запах мела и утюга ударил сильнее любого остатка, и на секунду ей показалось, что она просто вернулась с рынка.

Марта вышла из задней комнаты с булавками во рту. Увидев дочь, вынула их все разом — и не двинулась с места.

— Почему не предупредила?

— Мы по делу.

— По делу, — повторила Марта.

Она положила булавки в подушечку, по одной, аккуратно, и Эмма поняла, что это плохой знак: мать раскладывала вещи по местам, когда не хотела говорить сразу.

— Две недели, — сказала Марта. — Ни одного письма.

— Я писала.

— Ты писала четыре страницы про приливную дорогу и людей, которых я не знаю. Про то, как ты, там не было ничего.

— Мам.

— И приезжаешь ты не ко мне. Ты приезжаешь к пуговице.

Она сказала это ровно, без слёз, и от этого стало гораздо хуже.

Только после этого мать заметила Роберта.

Он снял шляпу.

— Роберт Ренн, городское следственное управление. Прошу прощения, госпожа Вейн. Приезд по делу — моё решение, не её.

— Я догадалась.

Из задней комнаты появился Ларс. Взгляд его прошёл от серого плаща Эммы к футляру Роберта и остановился на лице следователя.

— Тот самый? — спросил Тиль из-за занавески, не показываясь целиком.

— Какой тот самый?

— Который считает тебя опасной.

— Я не использовал это слово, — сказал Роберт.

— Освальд использовал.

— Он склонен украшать.

Тиль вышел, посмотрел на сестру и остался стоять у стены — не подошёл, не обнял, а именно остался стоять, скрестив руки, как стоял бы Ларс.

Эта поза у двенадцатилетнего мальчика выглядела нелепо и подействовала на Эмму сильнее всего остального.

— Ты вырос, — сказала она.

— За две недели не вырастают.

— Значит, я плохо смотрела раньше.

— Значит, плохо.

Йорен работал на верфи, поэтому семья собралась не полностью. Эмма ощутила облегчение и сразу поняла, что скрывает: она не хотела, чтобы отец увидел, как после просмотра дрожат пальцы, хотя дрожь почти прошла.

Марта разложила ткань и пуговицу под лампой, придвинула лампу ближе, достала из ящика увеличительное стекло, которым пользовалась раз в год, и склонилась над столом с тем полным, ни на что не отвлекающимся вниманием, какого Эмма не видела у неё ни разу за весь разговор о двух неделях без писем.

— Ателье Севера, — сказала она через минуту. — Закрылось два года назад.

— Уверены? — спросил Роберт.

Она подняла на него взгляд поверх стекла.

— Нет. Я часто называю первое ателье, чтобы проверить, насколько следователь доверчив.

Эмма спрятала улыбку.

— Почему их работа узнаваема? — спросил Роберт, ничем не показав, что услышал насмешку.

— Они укрепляли потайные карманы двойной косой строчкой и обтягивали пуговицы той же тканью, что подкладку. Красиво, дорого и бессмысленно. Снаружи пуговицы всё равно чёрные.

— Заказы сохранились?

— Последний хозяин продал книги мастеру Хольцу. Он держит лавку у северных ворот.

Марта повернулась к дочери.

— Ты ела?

— Да.

— Что?

Эмма не сразу вспомнила.

— Кашу.

— Утром, — сказал Роберт.

Ларс перевёл взгляд на него. Теперь в нём появилось новое, более предметное подозрение.

— Вы следите, когда она ест?

— Сегодня это влияло на допустимость повторного просмотра.

— И он был?

Эмма вмешалась:

— Ларс, не начинай.

— Я ещё не начинал. Я спросил.

— Был. Всё в порядке.

Брат посмотрел на её руки.

Эмма спрятала их в складках плаща слишком поздно.

— Как вас возвращают? — спросил Ларс у Роберта.

— Четырьмя опорами.

— Я спросил, как вы её возвращаете.

— Пока это делает Освальд.

— А вы?

— Я нахожусь снаружи просмотра и слежу за временем, владельцем ключа и процедурой.

— Значит, если она потеряется, вы запишете, когда именно?

— Ларс, — сказала Эмма.

Роберт не отвёл взгляда.

— Если Освальд не сможет, я назову её имя, место, близкого человека и ощущение, выбранное до входа.

— Какого близкого человека?

— Сегодня она назвала Тиля.

Младший брат перестал жевать хлеб. Ларс посмотрел на Эмму, потом на Роберта.

— Спросите дважды, — сказал он.

— Что?

— Если она отвечает слишком быстро и вам кажется, что всё нормально, спросите ещё раз. Эмма умеет говорить «да», когда хочет, чтобы остальные перестали беспокоиться.

— Я сижу здесь, — напомнила она.

— Поэтому можешь подтвердить.

Роберт не улыбнулся.

— Учту.

Эмма хотела возразить. Вместо этого поняла, что он действительно учтёт, и это оказалось неудобнее.

Марта молча ушла на кухню. Через несколько минут перед Эммой стояла тарелка горячей похлёбки, а перед Робертом — чашка чая, хотя он ничего не просил.

— Она говорит «всё в порядке», когда не хочет объяснять, — сообщил Тиль.

— Спасибо, — сказала Эмма.

— Я помогаю расследованию.

Роберт неожиданно кивнул ему.

— Полезное наблюдение.

— Не поддерживайте его.

— Я отделяю наблюдение от вывода.

Тиль посмотрел на него с уважением, которого Эмма не одобряла.

— А вы умеете смотреть воспоминания? — спросил мальчик.

— Однажды пробовал.

— И что увидели?

— Улицу. Совершенно обыкновенную улицу в квартале, где я никогда не был.

— И всё?

— И всё. Я двое суток был уверен, что живу на ней. Дважды после службы приходил туда и стоял у чужого подъезда, потому что мне казалось, что я забыл ключ.

Тиль замер с куском хлеба на полпути ко рту.

— А вас видели?

— Дворник. На второй день он спросил, к кому я.

— И что вы сказали?

— «К себе».

Тиль издал звук, который бывает, когда двенадцатилетний человек изо всех сил старается не расхохотаться при постороннем взрослом, и проиграл эту борьбу. Марта, не оборачиваясь от плиты, сказала: «Тиль». Эмма спрятала лицо в чашку.

Роберт остался совершенно серьёзным, но поставил свою так, чтобы не было видно край рта.

— Он мне поверил, — добавил он.

Тогда засмеялась и Марта.

Книги ателье привели к судебному посреднику по имени Рудольф Сенн, который четыре года назад заказывал тёмно-синее пальто с укреплённым внутренним карманом и дважды приносил его в починку, потому что носил внутри тяжёлые футляры и они рвали подкладку по одному и тому же шву. В управлении это имя знали давно и без всякого удовольствия: Сенн составлял частные соглашения для богатых клиентов, никогда не переступал черты, за которой начинается статья, и умел так расположить обстоятельства, что взятка выглядела услугой, а угроза — недоразумением, о котором обе стороны потом жалеют.

Ордер получили к вечеру.

В квартире посредника нашли пропавшие показания в железном ящике, пальто без пуговицы, остатки той же настойки и банковскую расписку на лечение Лины. Сенн не сопротивлялся. Он только попросил адвоката и повторял, что не трогал курьера.

Роберт не позволил открыть железный ящик, пока хозяин дома и судебный писарь не сверили номер ордера. Эмма стояла в прихожей рядом с двумя стражами и наблюдала, как полчаса уходит на подписи, печати и перечисление комнат.

— Вы знаете, что документ внутри, — сказала она тихо.

— Знаю, что там металлический предмет подходящего размера.

— После памяти.

— После царапины на столе, показаний торговки, ткани, пуговицы и книги заказов.

— А память?

— Подсказала, где искать перечисленное.

Когда ящик открыли, футляр лежал сверху. Под ним нашли ещё семь документов, не относящихся к делу. Роберт приказал запечатать их на месте и запросить отдельное расширение ордера.

— Если бы открыли сразу, — сказал он Эмме, — защита потребовала бы исключить всё найденное как результат незаконного обыска. Правильный ответ, добытый неправильным способом, иногда перестаёт быть ответом для суда.

Она подумала о Маяке. Там это правило было ещё опаснее.

На втором допросе, когда ему показали ткань, воск и показания торговки, он заговорил.

Матиас отказался. Сенн уже считал сделку проваленной, но заказчик прислал второго человека «для успокоения». Тот вошёл через соседнюю комнату. Сенн видел только тёмный медицинский футляр и перчатки. После его прикосновения Матиас перестал спорить, открыл пальто и позволил забрать документ. Позже второй человек принёс пустой футляр к дому курьера.

— Имя? — спросил Роберт.

— Назвался господином Варом. Ложное, конечно.

— Кто его нанял?

Сенн замолчал. Заказчик находился выше посредника и, вероятно, выше людей, которых Роберт мог вызвать без новой подписи суда.

— Почему вы поверили, что он медик? — спросила Эмма через перегородку комнаты наблюдения.

Роберт повторил вопрос.

— Запах, — ответил Сенн. — Чистый спирт, травы. И руки. Врачебные перчатки, тонкие. Он знал, куда касаться.

— Куда?

— За ухом. Сказал, что курьер проснётся без тревоги и не вспомнит сделку.

Роберт поднял взгляд на стекло, за которым стояли Эмма и Освальд.

Сенн тут же исправился:

— Не вспомнит комнату. Я решил, это от настойки. Обычный сон.

— Вы видели, как он дал настойку?

— Нет.

Теперь обычное объяснение требовало события, которого ни один свидетель не видел.

Но для Матиаса признания хватило.

Курьера освободили от обвинения в краже и продаже показаний. Палата уволила его в тот же день за сокрытие контакта, нарушение маршрута и попытку рассмотреть преступное предложение.

Эмма встретила его у выхода из суда. Лина ждала на улице — худенькая девушка в слишком лёгком пальто. Увидев брата, она бросилась к нему, а Эмма почувствовала слабое эхо чужой любви. На этот раз оно не заслонило её собственный взгляд.

— Я думал, если выяснится, что я отказался, всё вернут, — сказал Матиас.

— Вы отказались после того, как скрыли встречу, — ответила Эмма. — Это разные поступки.

Он кивнул, не соглашаясь и понимая одновременно.

— Лечение отменят.

— Нет, — сказал Роберт за её спиной. — Гарантию перевели в городской фонд помощи свидетелям. Ваша сестра подала заявление утром.

Лина посмотрела на него.

— Мне сказали, фонд закрыт на этот месяц.

— Освободилось место.

Роберт ушёл прежде, чем они успели поблагодарить.

Эмма догнала его на ступенях.

— Вы это устроили?

— Я передал документы. Решение принимал фонд.

— Удобная формулировка.

— Точная.

— Почему не сказали им?

— Потому что фонд не подарок от меня. У Лины есть право на помощь как у зависимой родственницы свидетеля.

— Вы нашли освободившееся место.

— Да.

— И не хотите, чтобы она считала себя обязанной.

Роберт посмотрел на белые нити у площади.

— Обязанность слишком легко превращают в способ получить следующее согласие.

Фраза могла принадлежать Освальду. Но голос был его.

На площади перед судом собрались люди с белыми нитями. Они требовали уничтожить кровь Матиаса после закрытия дела и запретить Палате хранить биологические ключи дольше срока обжалования. Среди плакатов Эмма увидела Ингу Рит.

У бокового входа двое стражей держали юношу с разбитой губой. В его сумке нашли три украденные трубки судебной крови. Инга громко требовала адвоката и одновременно называла кражу преступлением.

— Умеренное крыло и радикалы, — пояснил Роберт. — Одни хотят закон. Другие считают любой ключ оружием и пытаются уничтожить сами.

— Палата действительно хранит кровь дольше нужного?

— Иногда.

— Значит, они правы.

— Они правы насчёт Палаты, — сказал Роберт. — И это никак не отменяет того, что у мальчика в сумке лежит чужая кровь. Обе вещи существуют одновременно, и вам придётся привыкнуть.

На следующий день суд принял ту версию, которая требовала от мира наименьших перемен: сильная доза аптечной настойки вызвала у курьера амнезию, повышенную внушаемость и ровное спокойствие, а неизвестный медик, которого никто не видел в лицо, был сообщником Сенна и скрылся. Решение получилось стройным, подкреплённым и не требующим от памяти ни единого нового свойства.

В решении не упоминалось лицо, которое расплывалось одинаково с трёх дорог. Не упоминался голос без высоты. Прикосновение за ухом превратилось в «предполагаемое введение вещества».

Каждая фраза по отдельности была допустимой.

Вместе они делали странность обычной.

Эмма сидела в рабочем зале и перечитывала два отчёта.

Ювелир: лицо не удерживается, голос глохнет, благодарность без причины.

Матиас: лицо не удерживается, голос глохнет, облегчение без причины.

Она достала свою тетрадь со снами. Перевернула несколько страниц и написала наверху: «Аномалии доступа». Под первой записью провела линию, под второй — ещё одну.