Маяк памяти

Предпоследнее прошение Эмма перечитала дважды.

— Наследственное дело. Эстен, Медный переулок. Госпожа Эльза Тамм при жизни составила завещание, в котором имущество делится на три равные доли. Наследников двое. Душеприказчик просит разъяснения.

— Основание для отказа?

— Ошибка нотариуса не является чрезвычайным обстоятельством.

— Верно. — Бригитта поставила отметку, не поднимая головы. — Пишут раз в год. Обычно обнаруживается умерший младенец, о котором родители не рассказывали живым детям, или доля, оставленная приюту.

Эмма отложила лист в стопку отказов.

— А если она не ошиблась? — спросила она.

— Тогда у неё было трое детей, и об этом знает нотариус, а не Орден.

Ответ был правильный, и Эмма его записала.

Иногда она спрашивала Освальда, почему Маяк выбрал именно её.

— Единого признака нет, — отвечал он. — Храбрые, трусливые, умные, самодовольные. Один прежний Хранитель не умел читать до двадцати семи лет. Другая знала шесть языков и ненавидела людей на всех.

— Значит, Маяк может ошибаться?

— Однажды вам самой придётся решить, способен ли он. Не позволяйте ему ответить за вас молчанием.

Через несколько дней на остров приехал врач.

Эмма узнала об этом от поварихи, которая с утра пекла что-то не по расписанию и на вопрос ответила коротко: «Доктор приезжает». Слово «доктор» она произнесла так, как в Эстене произносили «отлив» — без восторга и без пояснений, потому что пояснять очевидное некому.

Освальд встретил гостя внизу сам, хотя лестница давалась ему тяжелее с каждой неделей.

Адриан Восс поднялся, неся собственный ящик с лекарствами, и остановился на площадке, чтобы отдышаться вместе со стариком, — Эмма заметила это позже и долго не могла решить, было ли это тактом или расчётом. Он был одет хорошо и просто, седина лежала аккуратными полосами в тёмных волосах, а усталость на лице не пряталась.

— Раз в полгода, — сказал ей Освальд, когда Восс отошёл вымыть руки. — Он осматривает меня с тех пор, как Бригитта пригрозила внести моё упрямство в протокол.

— Он ваш друг?

— Он человек, который однажды доказал суду, что честный свидетель может ошибиться. После этого я перестал считать врачей помехой.

Осмотр занял час. Восс проговаривал каждое действие вслух — свет, пульс, колено, слух, — спрашивал разрешения перед каждым прикосновением и ни разу не обратился к Освальду как к старику. По дороге в трапезную он остановился возле поварихи, спросил о её больном запястье и показал другое движение ножом, которое меньше нагружало сустав. Молодого служителя узнал по имени матери, лечившейся в институте.

Ни один жест не выглядел рассчитанным на Эмму. Он просто замечал людей быстрее, чем большинство успевало представиться.

За обедом их было четверо: Освальд во главе стола, Восс напротив, Эмма сбоку и Бригитта, которая пришла проследить, чтобы врача накормили как положено, и осталась.

Сначала говорили старики. Восс расспрашивал про колено, про зимние запасы масла и про то, правда ли Совет опять отклонил ремонт западной галереи; Освальд отвечал коротко и один раз довольно едко, и Эмма впервые увидела, что наставник умеет разговаривать не как учитель.

— Он был на десять лет старше меня, — сказал Восс, когда речь зашла о каком-то Дорене. — И ни разу за пятнадцать лет не дал мне договорить фразу до конца.

— Он и мне не давал.

— Вам-то за что?

— За то, что я, по его мнению, слишком долго думаю.

— Вы действительно слишком долго думаете.

— Это меня и спасало.

Потом Освальд повернулся к Эмме.

— Расскажите доктору про две записи.

Она посмотрела на него, не понимая, зачем.

— Рассказывайте, — сказал он. — Я хочу услышать, что он скажет. Мне самому это правило досталось от Хенрика, и я тридцать лет не мог объяснить, почему оно работает.

Эмма рассказала: первый отчёт сразу после выхода, второй наутро, потом сравнить.

— И что меняется за ночь? — спросил Восс.

— Прилагательные. И причины. Вечером я знаю, почему человек так поступил. Утром выясняется, что я знаю только, что он поступил.

Восс отложил ложку и посмотрел на неё внимательнее, чем требовал разговор.

— Освальд, — сказал он, — вы понимаете, что она сейчас в двух фразах изложила то, чего я не могу вбить в голову врачам с двадцатилетней практикой?

— Понимаю. Поэтому и попросил.

— Мы называем это клиническим суждением и очень обижаемся, когда нас просят отделить наблюдение от вывода. — Восс снова повернулся к Эмме. — Записывайте дальше. И храните оба варианта, даже когда первый покажется вам стыдным. Особенно когда покажется стыдным.

Разговор ушёл в сторону; заговорили о лечебницах, о том, что после войны стало больше людей с провалами, и о том, можно ли вообще отличить забывание от повреждения.

— У нас есть две такие записи, — сказал Освальд.

Эмма подняла голову.

Наставник не смотрел на неё. Он говорил спокойно и как бы между прочим, и Эмма поняла, что решение рассказать он принял не сейчас, а раньше, до обеда.

— Два случая за полтора месяца. Разные люди, разные кварталы, ничего общего. У обоих в памяти есть место, куда я не могу пройти: лицо не удерживается, голос превращается в гул. И оба перед этим кому-то были благодарны, не помня за что.

Восс некоторое время молчал.

— Размытое лицо, — переспросил он.

— Черты есть. Потом расплываются.

— И благодарность без причины.

— Откуда вы знаете про благодарность? — спросила Эмма.

— Я не знаю, я предполагаю. Так обычно и бывает: человек не выносит пустоты в собственной голове и заполняет её самым мирным чувством из доступных. — Он потёр переносицу. — Освальд, у меня таких историй за двадцать лет наберётся десятка полтора. Я никогда не сводил их вместе, потому что каждая по отдельности прекрасно объясняется. Настойки, лихорадка, старая рана, дурной врач.

— Это самое неприятное свойство настоящей закономерности, — сказал Освальд.

— Именно. Она очень долго притворяется совпадением.

Бригитта, до сих пор молчавшая, поставила чашку.

— Вы сейчас оба говорите так, будто уже решили, что закономерность есть.

— Я говорю, что хотел бы посмотреть записи, — ответил Восс. — Если правила Ордена позволят.

— Не позволят. Это материалы следствия.

— Тогда я подожду, пока следствие закончится, и попрошу ещё раз. — Он улыбнулся ей без всякой обиды. — Я терпеливый. У меня работа такая.

Провожая его к лодке, Эмма поймала себя на том, что ей легче, чем было утром, — и записала в тетради, честно, отдельной строкой: «Разговор с врачом. Приятное чувство. Источник не установлен».

Утром она перечитала запись и не нашла, что исправить.

Четырнадцатого октября внешняя лодка доставила официальный запрос из управления. Роберт Ренн сообщал об исчезновении портового картографа и просил поручить предметный просмотр «ученице Эмме Вейн под надзором действующего Хранителя».

Эмма перечитала сухую строку дважды.

— Там нет слова «неопытная», — заметил Освальд.

— Я не искала.

— Разумеется.

Она сложила запрос и лишь потом позволила себе улыбнуться.

На рабочий стол положили латунный циркуль.

Глава 18

Нильс Ортен пропал после того, как трижды заблудился в собственной гавани.

Роберт начал с первого случая. Картограф вышел из управления причалов, прошёл два квартала и попросил стражника показать дорогу к дому, где жил одиннадцать лет. Во второй раз он не узнал лестницу к башне наблюдения, которую сам проектировал. В третий обвинил печатника в подмене городской карты: на ней отсутствовал водосброс под старым причалом.

Такого водосброса не существовало.

По крайней мере, его не было ни на одном официальном плане за последние шестьдесят лет.

— Феноменальная пространственная память, — сказал Роберт, раскладывая материалы перед Эммой. — Нильс мог пройти улицу один раз и через год восстановить число окон. Поэтому первые два случая приняли за переутомление. После третьего сестра вызвала лекаря. Наутро он исчез.

— Кровь?

— Нет. В комнате ничего пригодного не осталось, а из расчёски нельзя достоверно отделить его волосы от сестриных. Суд не разрешил полный поиск: Нильс работал с оборонительными схемами.

Сестра картографа ждала в соседней комнате. Она принесла циркуль сама и не позволила писарю забрать его из рук, пока не увидела судебную печать.

— Он начал проверять двери, — рассказала она Эмме. — Перед сном рисовал расположение мебели. Утром сравнивал. Если стул стоял на ладонь левее, обвинял себя, что ночью передвинул и забыл.

— Вы передвигали?

Женщина опустила глаза.

— Один раз. Хотела доказать, что с ним всё в порядке. Что он замечает. Он заметил и решил, что сделал это сам.

— Почему?

— Потому что я поклялась, что не трогала.

Стыд сделал последние слова почти неслышными.

— Он больше верил вам, чем себе, — сказала Эмма.

— А теперь пропал из-за этого?

— Мы пока не знаем, почему пропал.

Эмма не стала утешать её удобной причинностью.

Роберт указал на циркуль. Инструмент был старым, с потемневшими шарнирами и почти стёртыми буквами на одной ножке.

— Его отец передал предмет в детстве. Сестра подтверждает, что Нильс пользовался им до исчезновения. Разрешение узкое: найти последние эпизоды, связанные с ошибками карты и непосредственной опасностью.

— Сестра может отозвать разрешение?

— Циркуль принадлежит ей как ближайшей родственнице, но память — Нильсу, — ответил Роберт. — Она дала предмет и согласие на использование. Границы определил суд из-за непосредственной угрозы жизни.

— Значит, её согласия недостаточно.

— И суда недостаточно для всего, что находится за границами угрозы.

Эмма перечитала разрешение. За месяц формулировки перестали выглядеть формальностью. Каждая строка была стеной вокруг человека, которого не было в комнате, чтобы сказать «довольно».

— Вы просили поручить просмотр мне.

— Вы уже работали с предметом.

— Освальд тоже.

— Он видел материалы. Согласился, что задача соответствует вашему обучению.

Освальд сидел у дальнего края стола и делал вид, что не участвует.

Эмма провела пальцем по синей подкладке нового плаща. Роберт заметил цвет, когда она вошла, но ничего не сказал. Это почему-то разочаровало её сильнее, чем следовало.

— Значит, дело не в доверии, — сказала она.

— Доверие здесь вообще ни при чём.

— Конечно.

— Вы хотели, чтобы я ответил иначе?

Освальд поднял глаза к потолку.

— Если закончите выяснять значение одного глагола, человек всё ещё пропал.

Эмма взяла циркуль.

Предмет открылся несколькими дорогами. Самая ранняя привела к мужчине с чернильными пальцами — отцу Нильса. Он учил десятилетнего сына строить карту комнаты.

— Не начинай со стены, — говорил отец. — Начни с места, где стоишь. Карта не говорит, каким должен быть мир. Она признаётся, каким ты сумел его увидеть.

Мальчик измерял шагами пол, ошибался, сердился и начинал снова. Циркуль был слишком большим для его руки.

Эмма отступила от тёплого эпизода. Последние недели. Ошибка карты. Опасность.

Поле предмета было уже крови и потому обманчиво понятнее. Между дорогами оставались пустые годы, когда Нильс не держал циркуль рядом с важными событиями. Эмма могла увидеть, как он обнаружил ошибку на плане, но не обязательно — кто привёл его к столу или что произошло после того, как инструмент остался лежать.

Она вслух напомнила себе предел:

— Я вижу только эпизоды циркуля.

— И только то, что воспринимал связанный с ним человек, — ответил Освальд.

Она нашла Нильса взрослым у длинного рабочего стола. Перед ним лежали два плана: официальный и собственный черновик. На черновике под старым причалом был отмечен узкий водосброс, выходивший к насосной галерее. На чистовом месте оставалась сплошная кладка.

Нильс узнавал свой почерк, дату и пометки глубины. Не помнил измерений.

Он приложил циркуль к линии и застонал от боли, будто инструмент уличал его во лжи.

В комнату вошёл человек.

Эмма увидела тёмное пальто и руки. Лицо начало расплываться прежде, чем Нильс поднял взгляд.

— Прохода нет, — сказал человек.

Голос был гулким, но отдельные слова удерживались лучше, чем у Матиаса.

— Я измерял, — ответил Нильс. — Здесь мои цифры.

— Вы перенесли их со старой схемы. В последнее время вы путаете планы.

— Не путаю.

— Тогда почему не помните обследования?

Вопрос попал точно в трещину. Нильс посмотрел на собственные записи и впервые испугался не карты, а себя.

Человек наклонился ближе. Источник следующей фразы исчез, осталось только убеждение:

Водосброса нет.

Эмма почувствовала, как уверенность легла поверх чертежа. Не полностью. Цифры продолжали сопротивляться, потому что были написаны рукой Нильса и находились перед глазами.

Он трижды провёл ногтем по собственной отметке глубины. Внутри него одновременно существовали два знания. Рука помнила холод каменной стены и расстояние между насечками. Мысль утверждала, что никакой стены он не касался.

Нильс выбрал объяснение, которое сохраняло его разум: должно быть, он скопировал чужие цифры и забыл.

Он убрал канал с чистового плана.

Следующая сцена возникла под старым причалом. Нильс держал циркуль в кармане и ждал у воды. Из темноты появился лирр.

Эмма раньше видела представителей этого народа издали: гладкие головы над водой нижней гавани, длинные пальцы на бортах, плащи из переплетённых водорослей. Этот носил ожерелье из раковин и красного стекла. Он говорил не словами, а ударами когтя по камню и короткими горловыми звуками.

Нильс отвечал тем же ритмом, неуклюже.

Лирр указал под воду. Канал существовал. Он обещал провести картографа при следующем отливе.

В последнем эпизоде Нильс положил циркуль на карту в своей комнате. Рядом оставил записку:

«Если я снова решу, что прохода нет, не верьте мне».

После этого предмет больше не участвовал в его жизни.

Эмма вышла без сильного остатка. Только на секунду официальный план показался ей более настоящим, чем собственные глаза.

— Водосброс есть, — сказала она. — Или Нильс и лирр оба считали, что есть. Размытый человек требовал убрать его с карты. После разговора Нильс был уверен, что сам перенёс цифры со старой схемы.

— Требовал? — переспросил Роберт.

Эмма остановилась.

— Сказал, что прохода нет. Остальное — моё описание.

— Он мог искренне исправлять ошибку.

— Мог.

Роберт поставил рядом с фразой знак вопроса. Раньше это показалось бы Эмме придиркой. Теперь она сама зачеркнула слово «требовал» в черновике.

Роберт записывал быстро.

— Настойка?

— В эпизоде её не было. Я не почувствовала горечи. Но предмет показывает только сцены с циркулем; воздействие могло начаться раньше.

— Лицо совпадает с человеком Матиаса?

— Я не могу сравнить то, что не удерживается. Рисунок повреждения похож. Это не доказательство одного человека.

Освальд кивнул.

— Хорошо.

Роберт поднял взгляд.

— «Хорошо» относится к чему?

— К её отчёту. Ваш картограф по-прежнему пропал.

Обыск комнаты Нильса подтвердил записку — её нашли под картой, прижатой к столу двумя книгами и чернильницей, — но циркуль к тому времени уже изъяли отдельно, положили в общий перечень имущества под номером и ни разу не связали с последним выходом хозяина, потому что связывать циркуль с исчезновением человека до сих пор не приходило в голову никому в управлении. На полях стояли ритмические пометки — способ вызвать лирра.

Нашли и семь вариантов одной схемы. На первых трёх водосброс присутствовал. На четвёртой странице Нильс обвёл его красным. На пятой поставил вопрос. На шестой зачеркнул. На седьмой восстановил из памяти и рядом написал: «Рука знает».

— Это внешний след сопротивления, — сказала Эмма.

— Или развития ошибки, — ответил Роберт.

Он забрал все семь листов.

— Но один вариант не объясняет, почему он заранее просил не верить будущему себе.

— Стража прочешет нижнюю гавань, — сказал Роберт.

Эмма вспомнила, как лирр оглядывался на форму портовых людей.

— Если он скрывается от власти, прочёсывание заставит его уйти глубже.

— У нас пропавший человек.

— И свидетель, который не обязан доверять вашему знаку.

— Предлагаете попросить вежливо весь народ?

— Предлагаю сначала повторить ритм Нильса.

Роберт посмотрел на схему нижней гавани, затем убрал со стола металлический знак и спрятал во внутренний карман.

— Один час, — сказал он. — Без силового поиска. Если не выйдет, вызываю стражу.

В голосе не было согласия с её методом. Но знак исчез.

Эмма застегнула серый плащ. При движении блеснула синяя подкладка.

На этот раз Роберт заметил.

— Это не уставной цвет.

— Так и я пока не уставная.

Он задержал взгляд на ткани на мгновение дольше, чем требовала проверка одежды для гавани.

— Практично, — сказал он.

Назвать практичным ярко-синий шёлк внутри серого плаща мог только человек, которому нечего было сказать, но который зачем-то решил сказать хоть что-нибудь. Эмма отвернулась к двери, чтобы он не увидел её лица.

До нижней гавани шли пешком, через рыбный ряд.

Эмма и не думала, что её узнают. В газете не было портрета, а на улице она выглядела как всякая девушка в сером плаще. Но кто-то в порту, видимо, знал лодочника, а лодочник знал, кого возит, — и на середине ряда торговка рыбой перестала кричать цену и просто посмотрела.

Дальше стало быстро.

Их обогнали двое. Эмма отметила белую нить на запястье у того, кто шёл слева, и успела подумать, что нить у него намотана в несколько оборотов, — Инга говорила, так носят радикалы, — и что сама эта мысль пришла слишком поздно.

Тот, что справа, повернулся и выплеснул ей в лицо содержимое жестяной кружки.

Пахло уксусом и чем-то ещё, острым.

Роберт ударил его в тот же момент — не рукой, а плечом, сбоку, всем весом, — и кружка отлетела под прилавок. Жидкость попала Эмме в подбородок и на шею; несколько капель — на щёку под глазом.

Второй достал нож.

Дальше Эмма плохо помнила порядок. Помнила, что Роберт закрыл её собой не героически, а деловито — шагнул так, чтобы между ней и ножом оказалось его правое плечо, — и что он не стал кричать «стража», а сказал очень тихо и очень спокойно: «Ты не хочешь этого делать», и парень с ножом почему-то ему поверил. Помнила чужие руки, торговку, которая била нападавшего мокрой камбалой, и как это было бы смешно в любой другой день.

Потом ей поливали лицо водой из ведра, и вода была ледяная и пахла рыбой.

— Щиплет? — спросил Роберт.

— Немного.

— Смотрите на меня. Оба глаза открыть можете?

— Могу.

— Хорошо.

Он держал её лицо обеими руками — за подбородок и за затылок, поворачивая к свету, — и делал это так же, как проверял бы след на дверной ручке: внимательно, без всякой нежности и совершенно не замечая, что делает.

Эмма заметила за двоих.

В кружке оказался разбавленный уксус с толчёным перцем. Больно, страшно, безвредно. Тот, что бросал, был мальчишкой лет девятнадцати и на допросе плакал и объяснял, что не хотел ослепить, а хотел, чтобы «она поняла, каково это, когда лезут внутрь без спроса».

— Она поняла, — сказал ему Роберт.

Инга Рит приехала в управление через два часа, сама, без вызова. Она посмотрела на мальчишку через решётку и сказала, что защитника ему найдёт и что он идиот. Потом повернулась к Эмме.

— Я вас предупреждала.

— Предупреждали.

— Это не значит, что я не виновата. — Инга помолчала. — Я говорю им, что человек имеет право закрыть свою память. Они слышат, что человек имеет право не пускать. Дальше каждый достраивает сам, и достраивают они плохо.

Она ушла раньше, чем Эмма нашла ответ.

Вечером, уже на лодке, Роберт всё-таки заговорил.

— У вас на шее ожог.

— Знаю.

— Мазь у лекаря на острове есть?

— Наверное.

— «Наверное» меня не устраивает.

Эмма посмотрела на него. Он сидел напротив, сцепив руки, и выглядел злым — не на неё, но злым отчётливо, и она вдруг поняла, на что именно.

— Вы успели, — сказала она.

— Я стоял в двух шагах.

— И успели.

— В следующий раз могу не успеть. — Он отвернулся к воде. — Я не могу приставить к вам стражу. Орден не позволит, а вы будете возражать первой.

— Буду.

— Знаю. — Он помолчал. — Тогда ходите по левую руку от меня.

— Почему по левую?

— Потому что я правша.

Эмма отвернулась к морю и очень долго смотрела на приближающийся Тьерн.

Ничего не произошло. Никто ничего не сказал.

И всё-таки весь остаток пути она сидела с той стороны лодки, с какой он сел.

Глава 19

В нижней гавани знак следствия обладал собственным течением.

Стоило Роберту показать его сторожу у причала, как люди начали отходить от них, разговоры стихли, а три тёмные головы у дальних свай исчезли под водой. Через минуту на поверхности не осталось ни одного лирра.

— Вы убрали знак, — сказала Эмма.

— После того как сторож записал, что мы здесь законно.

— Они этого не знают.

— Если сниму пальто и повешу оружие на стену, пропавший картограф не найдётся быстрее.

— Зато свидетель может появиться.

Роберт посмотрел на воду. Нижняя гавань строилась для двух народов и не подходила полностью ни одному. Человеческие мостки стояли слишком высоко для лирров, подводные проходы делали сваи опасными для лодок. Запах рыбы смешивался с водорослями, дымом и густой смолой.

Он снял металлический знак с цепочки и убрал его глубоко во внутренний карман, туда, где обычно носил запасные перья, — а стражей оставил у входа на рынок, велев не подходить ближе, что они восприняли с плохо скрытым облегчением, потому что нижнюю гавань в управлении не любил никто.

— Сорок пять минут, — сказал он.

Эмма достала лист с ритмом Нильса. Три коротких удара, пауза, два длинных, один короткий. Она постучала костяшками по мокрой свае.

Ответа не было.

Повторила. На третий раз из-под настила донёсся щелчок. Не тот же ритм — вопрос.

Эмма ответила последовательностью, которую видела в воспоминании картографа. Вода возле дальней лестницы поднялась, и появился лирр с ожерельем из раковин и красного стекла.

На суше он казался куда более чужим, чем в воде, где движение сглаживало всё: кожа цвета мокрого сланца блестела и на глазах подсыхала, делаясь матовой, веки закрывались сбоку и не одновременно, длинные пальцы заканчивались тёмными когтями, а на шее ритмично, независимо от дыхания, двигались жаберные щели.

Роберт медленно показал пустые ладони.

Лирр посмотрел на его пальто, где раньше висел знак, и издал низкий звук.

— Саар? — спросила Эмма.

Имя было в памяти Нильса не словом, а двумя ударами и скольжением ладони. Лирр коснулся красного стекла. Да.

Общий язык давался ему тяжело.

— Нильс-сухой. Где?

— Мы ищем, — сказала Эмма. — Видели его память через циркуль. Он шёл с вами к каналу.

Саар резко ударил ладонью по воде. Брызги долетели до сапог Эммы.

— Не память Нильс. Камень взял.

— Нильс оставил циркуль и записку, чтобы его нашли.

— Он дал?

Эмма поняла вопрос.

— Не прямое согласие на просмотр. Он оставил предмет рядом с просьбой не верить его будущей памяти. Суд ограничил доступ поиском угрозы его жизни.

Саар посмотрел на Роберта.

— Сухой-суд говорит за пропавший?

— На время поиска, — сказал тот.

— Сухой-суд всегда говорит громко.

Роберт не стал защищать учреждение.

— Поэтому она рассказывает вам границу.

Саар отступил в воду.

— Не показывать дом-вода. Не стража.

— Нам не нужны ваши поселения, — сказал Роберт. — Только то, что произошло с Нильсом после входа в водосброс.

— Слово-сухой меняет. Потом сеть.

Эмма поняла: человеческое обещание сегодня могло стать ловушкой завтра.

— Маяк умеет ограничить просмотр, — сказала она. — Я буду искать Нильса и нападение. Если увижу путь к вашему дому, выйду.

Саар посмотрел на башню Тьерна, едва видимую за городским дымом.

— Камень помнит всё.

— Да.

— Даже если Саар не хочет.

Вопрос Инги вернулся в другом голосе.

— Да, — повторила Эмма. — Поэтому я могу обещать только за себя.

— Старый камень выбрал молодой сухой, — сказал Саар. — Обещание короткое.

— Да.

Недоверие было заслуженным. Эмма не стала просить поверить ей по лицу, титулу или связи с Маяком.

— Вы можете присутствовать у ключа. Если я перейду границу, разорвите узел.

Освальд потом мог назвать это опасным: резкое закрытие дороги ударило бы по ней. Но другого залога, который имел смысл для Саара, Эмма не видела.