Маяк памяти

— Я запомню.

— Нет. Запиши.

Он принёс обрывок плотной бумаги. Эмма написала: «долг не отменяет остальных вопросов». Ларс заставил положить записку во внутренний карман.

Перед сном Эмма нашла в сумке медное кольцо, завёрнутое в записку Тиля: «Чтобы ты не забыла море».

Тиль лежал лицом к стене и убедительно изображал сон. Эмма села рядом на край кровати. Пол под босыми ногами был холодный; в комнате пахло мокрой шерстью, потому что его куртка сохла на спинке стула со вчерашнего дня.

— Море трудно забыть, — сказала она.

— Ты не должна была найти до острова.

— Тогда следовало спрятать лучше.

— Ты всё находишь.

Он всё ещё лежал спиной. Эмма ждала.

— Я считал, — сказал Тиль в стену.

— Что считал?

— Сколько ты помнишь людей. Сначала нас пятерых. Потом бабушку, она умерла, но ты её помнишь. Потом Хенрика, госпожу Альт, лодочника, учителя. Я досчитал до сорока и бросил. — Он наконец повернулся. Глаза были сухими и слишком широко открытыми. — А там сколько?

— Не знаю.

— Все, кто жил. Ты сама сказала.

— Да.

— И они все будут в тебе одновременно.

Эмма поняла, что он думал об этом весь день — весь обед, пока взрослые спорили про Палату и жалованье.

— Я не поместился, — сказал Тиль.

Голос у него сорвался на середине слова, и он ужасно рассердился на собственный голос.

Эмма хотела сказать, что такого не бывает. Освальд весь день отказывался от удобных обещаний, и повторять за ним ложь было бы нечестно, а врать Тилю она не умела с тех пор, как ему исполнилось шесть.

Она легла рядом поверх одеяла, как ложилась, когда он болел, и заговорила в потолок.

— Слушай. Я не знаю, что там будет. Может быть, я стану путать имена. Может быть, однажды посмотрю на тебя и секунду не пойму, кто ты. Я не буду обещать, что этого не случится.

— Отличное утешение.

— Я не утешаю. Я договариваюсь. — Она повернула голову. — Если это случится, ты не будешь ждать, пока я вспомню сама. Ты подойдёшь и скажешь. Вслух, прямо, при всех, даже если будет неловко. «Я твой брат». И повторишь столько раз, сколько понадобится.

— А если ты не поверишь?

— Тогда скажи, что я обещала верить.

Тиль долго молчал.

— Это плохой план.

— Ужасный, — согласилась Эмма. — Другого у меня нет.

Он подумал ещё немного и придвинулся ближе, притворяясь, что просто устраивается удобнее.

— Тогда я тоже договариваюсь, — сказал он. — Ты будешь мне писать. Не про Маяк. Про еду и про то, кто тебя разозлил. Про Маяк я и так узнаю от Ларса.

— Договорились.

— И ещё. — Он выпростал руку из-под одеяла и разжал кулак. На ладони лежало зелёное стекло, обкатанное водой до мягкости, — то самое, с берега. — Возьми. Оно бесполезное, старик же велел бесполезное.

Эмма посмотрела на стекло. Оно было тёплым от его руки и стоило ему, судя по всему, довольно дорого.

— Нет, — сказала она.

— Почему?

— Потому что тогда у меня будет твоё стекло, а у тебя ничего. — Она сомкнула его пальцы обратно. — Пусть лежит у тебя. Будет за чем возвращаться.

Тиль обдумал сделку и остался ею недоволен ровно настолько, насколько положено человеку, который на самом деле рад.

— Я подумаю, — сказал он важно. — Может, потом отдам. Я ещё решаю цену.

— Решай.

Он кивнул, повернулся на бок и через минуту заснул по-настоящему — мгновенно, как умеют только дети и очень уставшие люди. Эмма ещё долго лежала рядом и смотрела в темноту, держа стекло в кулаке, и думала, что впервые за три дня ей не страшно, а просто очень жалко.

На рассвете семья проводила её до пристани. Город ещё был серым, вода — почти неподвижной, а у лодки Освальд проверял часы, ветер и собственное терпение.

Эмма поцеловала мать, отца, обоих братьев. Когда ступила на мокрую доску, свет далёкой башни прошёл над заливом.

На середине трапа она обернулась. Марта стояла, прижав руки к фартуку. Йорен держал ладонь на плече Тиля. Ларс смотрел не на лодку, а на служителя Ордена у каната — словно заранее запоминал человека, с которого начнёт, если придётся забирать сестру.

Эмма почти вернулась.

Не из-за нового сна и не из-за страха перед чужой памятью, а из-за простого знания: завтра в мастерской откроют ставни без неё, кто-то другой подберёт нитки к платью госпожи Ден, за столом останется свободное место. До этой минуты она думала, что выбор между домом и Маяком будет большим и торжественным; оказалось, он состоит из одной доски под ногой.

Она сделала следующий шаг.

Где-то за глазами натянулась тонкая нить.

Маяк знал, что она идёт.

Глава 5

Эстен начал уменьшаться раньше, чем Эмма была готова.

Сначала исчезли лица на пристани — быстрее всего, за какие-нибудь три минуты: мать превратилась в тёмное пятно рядом с другим тёмным пятном, которое было отцом, а братья слились с портовыми рабочими и стали неотличимы от людей, которых Эмма никогда не знала. Потом крыши прижались друг к другу, шпили Верхнего города стали похожи на иглы, а мастерскую уже нельзя было отличить от соседнего дома.

Эмма сидела на кормовой скамье, обеими руками держа сумку на коленях, хотя держать её было незачем и никто её не отнимал, — в сумке лежало слишком мало для новой жизни и слишком много для короткого визита, и всю дорогу Эмма перебирала в уме, что надо было взять вместо зелёного платья.

Освальд устроился напротив. Между ними лодочник правил парусом и делал вид, что не слышит разговоров людей, которых вёз. Море было спокойным, но судно всё равно поднималось и опускалось на длинной зыби. Каждый раз, когда берег проваливался за борт, Эмма чувствовала, что оставила дома нечто важное и ещё не поняла что.

— Позавчера вы вошли в воду, — сказал Освальд.

Эмма посмотрела на свои руки.

— Мне сказали, что там никого не было.

— Там и не было. Это ничего не меняет: вы пошли. — Он поставил трость между колен и оперся на неё обеими ладонями. — Так будет ещё. Не сегодня, так через неделю. Поэтому первое, чему я вас научу, вы выучите сейчас, в лодке, пока берег ещё виден, — потому что на острове тянуть будет сильнее.

— Я думала, обучение начнётся в башне.

— Обучение начнётся, когда я решу, что вы доживёте до башни.

Он сказал это без нажима, как говорят о погоде, и от этого Эмме стало холодно по-настоящему.

— Назовите своё имя.

— Вы забыли?

— Я надеялся, что вы нет.

— Эмма Вейн.

Не Томова мать. Не женщина, потерявшая мальчика в воде. Каждое чужое имя оставалось настоящим и отдельным.

— Где вы?

Она оглянулась. Вода, серое небо, влажные доски. Впереди остров, но до него ещё далеко.

— В лодке.

— Это предмет, а не место.

— В заливе Эстена, на пути к Тьерну.

— Лучше. Теперь назовите близкого человека. Живого.

Эмма едва не сказала «семья», но Освальд ждал одно имя.

— Тиль.

— Почему он?

— Вы просили имя, а не объяснение.

Старик слегка приподнял брови.

— Возможно, Маяк не совсем ошибся. Теперь телесное ощущение. Не страх и не печаль — это чувства.

Эмма прислушалась к телу.

— Деревянный край скамьи давит под коленом. Ладони вспотели. Слева в сапог попала песчинка.

— Выберите одно.

— Песчинка.

— Имя, место, близкий человек, ощущение. Четыре опоры. Повторите.

Она повторила.

— И это остановит меня в воде?

— Иногда.

— А если нет?

— Тогда потребуется человек снаружи, который знает ваши ответы и достаточно упрям, чтобы повторять вопросы. Позавчера им оказался ваш брат, и он справился без единого правила. Дальше у вас его не будет.

— А кто будет?

— Пока я.

Слово «пока» затерялось в хлопке паруса, но Эмма его услышала.

— А потом?

— Потом вы научите кого-нибудь. Не Хранителя — Хранителя выбирает Маяк. Человека, которому доверите себя вытаскивать.

Эмма попробовала представить такого человека и не смогла. Ларс был далеко и оставался в городе. Тиль был ребёнком.

— У вас он есть?

— Есть.

— Кто?

— Бригитта Солль, старшая распорядительница. Вы познакомитесь сегодня, и она вам, скорее всего, не понравится. — Освальд смотрел на остров. — Это и делает её пригодной. Мёртвые не могут окликнуть меня снаружи, а живых, которые слишком меня любят, я не стал бы слушать.

Она посмотрела на остров. Тьерн поднимался из тумана постепенно: чёрные скалы, полоса низких строений, башня. Маяк не был похож на обычные береговые огни. Те прятали пламя за стеклом и крышей. Здесь огромный молочно-белый кристалл стоял в открытой каменной короне, будто ни дождь, ни ветер не имели над ним власти.

Свет проходил сквозь туман, не разгоняя его и не освещая ничего вокруг, — просто шёл насквозь, как проходит сквозь воду брошенный камень, и от этого казался не источником, а чем-то, что движется само по себе и по своим надобностям.

Эмма почувствовала башню раньше, чем разглядела окна. Тонкая нить за глазами, натянувшаяся на пристани, стала шире. По ней скользили слабые чужие ощущения: запах хлеба, боль в сломанном пальце, чьё-то нетерпение, детский восторг при виде лодки. Они были настолько короткими, что не складывались в мысли.

Среди этих обрывков на одно мгновение возникла мастерская — не картинка, а именно ощущение: знакомый нажим кольца ножниц на большой палец, шорох раскроенного сукна, съезжающего со стола, и голос Марты, говорящий что-то за спиной таким тоном, каким она говорила только про работу. Эмма резко обернулась к городу, но ощущение уже сменилось горечью незнакомого лекарства.

— Я чувствую мать.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Вы чувствуете эпизод, похожий на неё. Пока не научились различать дороги, сходство будет притворяться уверенностью.

— Значит, даже когда я уверена…

— Особенно тогда полезно проверить.

— Он всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Будто вокруг много людей, но все находятся за стеной.

Освальд посмотрел внимательнее.

— Для ученика в первый день — нет.

— Это плохо?

— Это означает сильную связь. Хорошей или плохой её сделаете вы и обстоятельства.

К самому острову лодка не пошла. Она причалила к низкой каменной площадке шагов двадцати в поперечнике, со всех сторон окружённой рифами, за которыми не было ничего, кроме воды, — и Эмма, оглядевшись, не увидела ни моста, ни второй лодки, ни какой бы то ни было причины считать, что путь продолжается.

Эмма оглянулась на лодочника.

— Мы ждём другую лодку?

— Ждём дорогу, — сказал Освальд.

Сначала море лишь отхлынуло от верхушек чёрных камней. Затем между волнами показалась ровная плита, за ней следующая. Вода стекала с них серебряными лентами. Из залива медленно возникала узкая дорога — не мост, а цепь уложенных в дно плит, ведущая к подножию острова.

— Дважды в сутки, — сказал Освальд. — В хорошую погоду у нас около сорока минут. Сегодня тридцать четыре.

— А если не успеть?

Лодочник ухмыльнулся.

— Тогда узнаете, почему я не везу до башни.

Освальд первым ступил на мокрый камень. Трость звякнула. Эмма перекинула ремень сумки через плечо и последовала за ним.

Плиты были широкими, но вода с обеих сторон делала дорогу тоньше. Волны перекатывались через края и цеплялись за сапоги. Эмма смотрела вперёд, на спину Освальда, и держалась ближе, чем требовала осторожность.

На середине дороги её качнуло.

Ничего не появилось — ни следов, ни голоса, ни ребёнка под водой. Просто на мгновение стало непонятно, в какую сторону она идёт и зачем, и вода с обеих сторон показалась одинаково приемлемой.

Освальд остановился, не оборачиваясь.

— Смотрите на мою спину, — сказал он. — Не на воду.

— Откуда вы знаете?

— Здесь качает всех. Море и камень тянут по-разному, а связь у вас уже открыта. — Он подождал, пока она поравняется с ним. — На острове будет легче. Первую неделю не подходите к воде одной и не считайте это унижением.

Эмма посмотрела на залив. Он был серым и пустым.

— А если я не удержусь?

— Тогда я вас окликну. Пока — я.

Он снова пошёл вперёд, и она обнаружила, что действительно легче смотреть в чужую спину, чем под ноги.

— Маяк показывает вам больше, чем должен до принятия, — сказал он.

— Почему?

— Если бы я знал, выбор Хранителей был бы профессией, а не многовековым унижением человеческой любви к порядку.

Они пошли дальше. Эмма теперь смотрела только на наконечник его трости.

У подножия острова их ждала женщина в тёмном платье и коротком сером плаще. Волосы были собраны без единой выбившейся пряди. За ней стояли двое служителей и четверо стражей.

— Старшая распорядительница Бригитта Солль, — представил Освальд. — Она отвечает за всё, за что не отвечаю я, а иногда и за то, за что отвечаю.

Бригитта не улыбнулась.

— Эмма Вейн.

Приветствия не получилось — только сверка записи.

— Госпожа Солль.

— Дорога далась тяжело?

Эмма оглянулась на Освальда. Он не собирался отвечать за неё.

— Я увидела чужие следы и едва не сошла в воду.

Один из стражей поднял глаза. Бригитта осталась неподвижной.

— До входа в башню?

— Да.

— Связь проявляется необычно рано.

— Я уже сообщил, — сказал Освальд.

— Вы сообщили, что она видит фрагменты. Не что Маяк открывает ей дороги на внешних плитах.

— Теперь вы осведомлены полнее.

Бригитта снова посмотрела на Эмму. В её взгляде не было неприязни. Хуже: в нём была оценка риска.

— Мы ожидали преемника старше.

— Я тоже, — сказала Эмма.

Освальд кашлянул, скрывая что-то похожее на смех.

— Возраст не входит в решение Маяка? — спросила Бригитта у него.

— Если входит, он не сообщил критерии.

— Совет подготовил учебную программу для кандидата с опытом службы.

— Тогда впервые за сто лет Совету придётся исправить программу после встречи с реальностью.

Эмма почувствовала себя обстоятельством, испортившим хорошо составленный документ.

— Я умею читать, считать и вести заказы, — сказала она. — И не падаю в обморок при виде крови.

Бригитта перевела взгляд на мокрый край её платья.

— Это начало списка, не конец.

— Я и не сказала, что конец.

Впервые оценка в глазах распорядительницы изменилась. Риск остался. Рядом с ним появилось внимание.

От подножия к башне вела лестница. Эмма насчитала сто двадцать семь ступеней и перестала считать, когда нить за глазами превратилась в давление. Перед ними выросли двери — две створки чёрного дерева, окованные потемневшей бронзой. На металле были вырезаны фигуры людей, животных и существ, которых она не знала.

Бригитта отперла верхний замок, Освальд — нижний. Ключи были разные и хранились у разных людей: Эмма отметила это раньше, чем поняла зачем.

— Внутренний зал открывают двое, — сказал Освальд, наваливаясь плечом. — Всегда. Даже если один из них Хранитель.

Створки пошли туго, с низким деревянным стоном, и по ступеням потянуло холодом.

Стражи отступили от порога, не дожидаясь приказа. Один служитель перекрестил грудь двумя пальцами и отвернулся.

За дверями лежал полумрак. Свет кристалла проходил через круглое отверстие высоко в своде и падал на каменный пол. Эмма ступила через порог.

Мир раскрылся.

Она не увидела отдельного воспоминания. Сразу все.

Человек целовал любимую женщину в тесной кухне. Ребёнок умирал от жара. Солдат счищал кровь с сапога. Кто-то прятал яблоко за спиной. Кто-то впервые держал новорождённого. Кто-то желал смерти собственному отцу и стыдился не желания, а облегчения. Голод, смех, тесная обувь, молоко, море, нож, шерсть, песня — миллионы ощущений не сменяли друг друга, а существовали одновременно.

Эмма закричала. Или это закричали тысячи людей.

Она перестала знать, где её руки. Имя исчезло первым — слишком маленькое слово для такого множества. Потом дом. У неё были сотни домов, ни одного, комната за мастерской, дворец, лодка, пещера под водой.

Она одновременно была ребёнком, не умеющим говорить, и стариком, забывшим слова. Чувствовала хвост там, где должно быть продолжение позвоночника, жабры под рёбрами, чужой шрам на лице, живот женщины перед родами. Человеческие жизни смешивались с памятью существ, для которых море не было границей.

Эмма попыталась закрыть глаза и обнаружила тысячи закрытых глаз.

Кто-то говорил рядом, но человеческий голос тонул в остальных.

Тогда среди света возник Тиль.

Не настоящий брат — память о нём. Он лежал лицом к стене в тёмной комнате, пахнущей мокрой шерстью, и говорил в стену, что не поместился.

Тиль.

Близкий человек.

За ним вернулась песчинка в левом сапоге. Боль в пальцах, сжимавших ремень сумки. Камень под коленями.

— Эмма Вейн, — выговорила она.

Чужие жизни отступили не далеко, лишь на расстояние дыхания.

Освальд стоял перед ней, держа за плечи. Бригитта приказывала кому-то закрыть внутренний проход. Эмма опустила взгляд и увидела, что сидит на полу.

Её вырвало на серый камень.

Первым движением Эмма попыталась извиниться перед служителем, подбежавшим с полотном. Вместо слов из горла вышел короткий щёлкающий звук — так существо из подводной пещеры звало детёныша.

Освальд присел рядом.

— Не говорите, пока не найдёте свой рот.

Совет показался нелепым и потому помог. Эмма ощутила язык, зубы, рассечённую губу. Всё принадлежало ей.

— Эмма Вейн, — повторила она уже своим голосом.

— Я вспомнила его раньше себя, — сказала она.

— Кого?

— Брата.

Освальд помог ей подняться.

— Поэтому близкий человек и входит в четыре опоры.

— Сколько там воспоминаний?

Он посмотрел вверх, туда, где над сводом сияло ядро Маяка.

— Не сколько, — сказал Освальд. — Чьи.

За открытыми дверями ветер изменил голос. Эмма обернулась к заливу. Чёрные плиты уже исчезали под водой; последний кусок дороги блеснул и погрузился.

Путь домой закрылся до следующего отлива.

— Чьи? — повторила она.

Освальд отпустил её плечо.

— Всех.

Глава 6

Роберт Ренн приносил к Маяку только то, что мог назвать.

Сегодня это были кровь убитого ювелира, судебное разрешение на поиск последних двух часов его жизни, схема мастерской и шесть вопросов, записанных по степени важности. Седьмой он держал в голове: почему человек, заперший дверь изнутри, впустил собственного убийцу?

Освальд просмотрел бумаги, пока Роберт снимал мокрые перчатки.

— Вы указали прилив на семь минут раньше.

— Лодочник указал.

— Тогда передайте ему мои соболезнования. Море опять ошиблось.

Они работали вместе достаточно долго, чтобы это считалось приветствием.

Внутренний зал оставался таким же, каким Роберт увидел его пять лет назад: круглый стол, два стула, серый камень и свет кристалла, которому не требовалось ни масла, ни разрешения Совета. Изменился только Освальд. Или Роберт начал замечать. Старик дольше распрямлял пальцы после чтения, осторожнее переносил вес на правую ногу.

— Вы завтракали? — спросил Роберт.

— Бригитта уже составила по этому поводу обвинительное заключение.

— Значит, нет.

— Ювелир сначала.

Кровь погибшего хранилась в стеклянной трубке на белом полотняном лоскуте, и печатей на трубке было две: внешняя судебная и внутренняя, орденская, которую по правилам мог сломать только Хранитель. Роберт сломал первую, Освальд — вторую, и оба сделали это молча, потому что за пять лет процедура успела стать чем-то вроде рукопожатия. Затем следователь прочитал разрешение вслух. Тяжкое убийство. Поиск личности нападавшего, обстоятельств входа и местонахождения пропавших камней. Запрет на описание посторонних частных эпизодов.

— Последний подтверждённый посетитель? — спросил Освальд.

— Бывший подмастерье, за сорок минут до смерти. Соседи слышали ссору. Его кровь на разбитом стакане, его следы у сейфа.

— Вы ему не верите.

— Я не верю следам, которые слишком стараются быть понятными.

Освальд одобрительно хмыкнул. Он положил два пальца на стекло.

Свет над ними изменился.

Роберт не входил в память вместе с Хранителем. Он делал это однажды, на первом общем деле, и после трёх минут чужой жизни двое суток называл свою комнату именем незнакомой улицы. Теперь он ждал снаружи, следя за дыханием Освальда и часами.

Лицо старика оставалось спокойным. Только зрачки двигались под закрытыми веками, будто он читал слишком быстро.

Через девять минут Освальд сказал:

— Серебряный сосуд.

— Что с ним?

— Высокий, выпуклый, у восточной стены. Изъят?

Роберт сверился со схемой.

— В описи есть кувшин.

— Не кувшин. Сосуд для омовения камней. В нём отражение.

— Чьё?

Освальд не ответил. Его пальцы сильнее прижались к трубке. Свет на камне вытянулся тонкой полосой, и Роберт увидел лишь собственную тень.

Ещё через две минуты старик убрал руку.

— Имя, — напомнил Роберт.

— Освальд Крей.

— Место.

— Внутренний зал Маяка. Утомительно знакомый.

— Близкий человек.

Освальд открыл глаза.

— Сегодня придётся назвать вас. Не гордитесь.

— Ощущение.

Старик коснулся колена.

— Достаточно.

Он выпил полстакана воды, посидел с закрытыми глазами ещё с полминуты и только потом начал отчёт — в том же порядке, в каком делал это последние пять лет: сначала то, что подтверждается, потом то, что опровергается, потом остальное. Бывший подмастерье действительно ссорился с ювелиром и действительно разбил стакан. Ушёл через переднюю дверь, не приближаясь к сейфу. Позже хозяин сам собрал осколки и перенёс кровь на пальцах к металлической ручке.

Настоящий убийца пришёл после закрытия. Состоятельный клиент, проигравший камни и решивший, что вещи, отданные на хранение, всё ещё принадлежат ему. Ювелир впустил его, потому что знал двадцать лет. Когда повернулся к сейфу, клиент ударил.

— Лицо? — спросил Роберт.

— В прямом взгляде нет. Нападавший стоял за правым плечом. Но ювелир видел его в выпуклом серебре. Искажённо, достаточно для опознания. Перстень с чёрным камнем, разорванное левое ухо, шрам через подбородок.

Роберт положил перо.

— Герд Валлен.

— Вы уверены?

— В городе один человек с разорванным ухом и таким перстнем. Его имя третье в списке клиентов, и до сегодняшнего дня никто в управлении не решался произнести его вслух первым.

— Теперь произнесли.

— Теперь у меня есть отражение в серебре.

— Камни?

— Взял три мешочка. Один уронил за сундуком.

— В отчёте осмотра нет.

— Значит, ваши люди сумели не найти вещь, местоположение которой теперь знают. Приятная возможность улучшить показатели.

Роберт не потянулся за приказом на арест.

Сначала записал сосуд, угол отражения и расстояние до сундука. Потом отдельно — приметы клиента. Рассказ Маяка мог указать, где искать. Не заменить найденное.

— Подмастерье останется под стражей до осмотра, — сказал он.

— Почему?

— Потому что, если я освобожу его сейчас, обвинитель завтра заявит, что Хранитель подменил следствие видением. Найдём мешочек, проверим кровь на ручке, установим, кому принадлежит перстень. После этого выпустим.

— До полудня?

— Если мои люди научатся смотреть за сундуки.

— Вы требуете слишком многого от государства.

Роберт поставил рядом с каждым пунктом фамилию исполнителя. Освальд наблюдал с едва заметным одобрением. Пять лет назад они спорили об этом почти на каждом деле. Тогда Роберту казалось бессмысленным искать слабые обычные следы после того, как Маяк уже показал сильное воспоминание.

Освальд заставил его однажды присутствовать на разборе старого приговора. Архив сохранил честный страх свидетеля и честную уверенность погибшего — оба ошибались в личности человека за дверью. С тех пор Роберт различал оригинальное воспоминание и объективную истину даже в собственных отчётах.

Дело почти закрылось. Почти — потому что Освальд не отодвинул трубку.

— Было ещё что-то, — сказал Роберт.

— За девять дней до убийства. Посетитель в хорошем пальто. Ювелир видел его прямо, но лицо… не удерживается. Не обычная забывчивость. Черты есть, затем расплываются. Голос превращается в гул.

— Он угрожал?

— Напротив. После разговора ювелир испытывал благодарность.

— За что?

— Причины нет. Или дороги к ней нет.

Роберт открыл чистую страницу.

— Связь с убийством?

— Не вижу. Камни, клиент, долг — всё происходит позже и остаётся ясным. Размытый посетитель мог быть лекарем, кредитором, любовником. Ювелир незадолго до смерти жаловался на головные боли.

— Настойки?

— Возможно. Болезнь, лечение, старая травма. Запишите аномалию, не превращайте её в ответ.

Роберт записал. На полях добавил: красный воск на принесённом письме; хорошо одет; чувство благодарности без события.