Он смотрел на нее. Не на живот. Не на то, как она стоит, придерживая поясницу. А на то, как она только что переключилась. Как за три минуты стала той самой Виллой Ашер, которая создает миры, диктует решения и не позволяет клиентам ломать ее концепции. Той, которую он встретил в дождь у «Дорчестера». Той, которая до сих пор существовала внутри нее, целая, острая, живая.

Он ничего не сказал. Просто смотрел. И впервые за последние недели Вилла замолчала раньше, чем он.

Вечером позвонила Клара. Как всегда, без предисловий.

— Ну что, королева контроля, ты уже убила его или еще думаешь? Твое дневное сообщение было многообещающим.

Вилла тяжело выдохнула, сидя на полу с чашкой остывшего чая.

— Я почти убила. Он опять все решил за меня. Опять.

Клара помолчала секунду, потом сказала уже серьезнее:

— Помнишь, как ты в двадцать пять сидела у меня на кухне и плакала, потому что твой тогдашний босс присвоил твою концепцию и еще намекал, что «за продвижение нужно платить»? Ты тогда сказала: «Никогда больше не позволю мужчине решать за меня». Помнишь?

— Помню.

— Так вот. Не позволяй. Даже если этот мужчина — Рой Кейн и у него самые честные намерения на свете. Ты не твоя мать. И ты не та девочка из Бристоля, которую бабка держала на коротком поводке. Ты Вилла Ашер. И ты уже давно сама решаешь, как жить.

Вилла закрыла глаза.

— Я ему сказала тоже самое. Но… иногда мне кажется, что я все еще та девочка.

— Нет, — жестко ответила Клара. — Ты та женщина, которая в двадцать семь ушла из агентства и забрала с собой лучшего техника. Не забывай об этом.

Вилла открыла глаза, посмотрела на Царицу, которая перевернулась на спину и требовала чесать живот.

— Спасибо, Клара.

— Не за что. Это моя работа, возвращать тебя в реальность, когда ты забываешь, кто ты такая.

— И как, получается?

— Пока да. Но если что, у меня есть запасной план. Он включает детальный разбор твоих отношений на молекулярном уровне и бутылку имбирного лимонада. Ты же теперь за двоих, забыла?

Вилла фыркнула.

— Звучит ужасно.

— Звучит как пятница. Жди.

Клара отключилась. Из кухни доносился звук льющейся воды и позвякивание посуды, Рой мыл чашки и, судя по звуку, уже принялся за кастрюли. Не ушел. Не обиделся. Не начал доказывать свою правоту. Просто остался рядом. И это, пожалуй, было лучшим ответом на все ее слова.

На следующий день Рой поехал к Кэт.

Она открыла дверь — как будто ждала. Он вошел. Они стояли в ее маленькой гостиной друг напротив друга.

— Ты пошла против моего решения, — сказал он.

— Да.

— Ты понимаешь, что это не просто самовольство? Ты подорвала мое слово. Я сказал ей, что разберусь сам. А теперь она знает, что я снова скрыл правду.

— Ты и скрыл. — Кэт смотрела на него без страха. — Ты снова решил за нее, что ей нужно знать, а что нет. Как со мной.

Рой замолчал. Вот оно. Другое ружье, которое висело на стене все эти годы.

— Ты про отца, — сказал он.

— Да. Про отца. — Она скрестила руки на груди. — Ты перехватил его, когда он пытался выйти на меня. Ты сделал так, чтобы он исчез. Навсегда. И ничего мне не сказал.

— Он был опасен.

— Он был мой! — Ее голос дрогнул — впервые за долгое время. — Он продал меня, Рой. Он отдал меня людям, которые...

Она не договорила. Слова застряли где-то на полпути из ее прошлого.

Лампа под потолком не гасла никогда. Это было частью пытки — постоянный свет, от которого некуда деться. Она сидела на матрасе, пропитанном чужой грязью, и смотрела на стену, где кто-то до нее выцарапал ногтями имя. Может быть, свое. Может быть, ребенка. Она уже не знала, сколько здесь находится — дни смешались в одну бесконечную серую полосу. Сначала были наркотики — их вкалывали насильно, чтобы сломать волю. Она притворялась, что глотает таблетки, прятала их под языком, за щекой, а потом выплевывала, когда никто не видел. Ее били за это — били долго, методично, не по лицу, чтобы не портить товар. Она все равно притворялась. «Яма» была хуже. Бетонный колодец в подвале, холодный даже летом. Наверху — лампа, направленная вниз, слепящая. Вокруг — силуэты, лица, голоса, которые что-то кричат. Она не понимала слов. Она понимала только одно: если не драться — конец. Она дралась. Как зверь, загнанный в угол, — ногтями, зубами, ломая пальцы о чужие кости. Иногда она выигрывала. Иногда ее волокли обратно на матрас, и тогда начиналось самое страшное — клиенты. Те, что платили. Тот, с осколком, был самым мерзким. Он любил смотреть, как она сопротивляется. «Сломай ей руку», — говорил он охранникам. «Порежь вот здесь». Она не встала на колени. Она плюнула ему в лицо. Он рассмеялся — мерзко, влажно, — и сказал: «Держите ее». Стекло вошло в предплечье — медленно, с хрустом, — и она закричала. Впервые за все время. Не от боли — от ярости. А потом дверь исчезла. Просто исчезла — выбитая с петель одним ударом. В проеме стоял Рой — высокий, спокойный, с лицом человека, который не испытывает эмоций, потому что эмоции мешают работе. За его спиной — два тела на полу. Он посмотрел на нее — на худую, избитую, в крови, — и спросил ровно: «Ты можешь идти?» Она посмотрела на человека с осколком — тот лежал у стены, кажется, не дышал. Потом на свои босые ноги. «Могу», — сказала она. И пошла. Босиком по бетону, по стеклу, по крови — своей и чужой. Он не поддержал ее. Не взял на руки. Просто шел рядом, и это было правильно. Потому что она должна была выйти сама.

Кэт зажмурилась, смахивая воспоминания.

— ...я должна была хотя бы посмотреть ему в глаза, — голос ее снова стал ровным. — Хотя бы решить — простить или нет. А ты лишил меня этого.

— Это сломало бы тебя, — сказал Рой. — Он твой отец. Что бы он ни сделал.

Она горько усмехнулась.

— Он мне не отец. Отец не продает свою дочь за долги. Ты был мне большим отцом, чем он когда-либо. Ты взрастил во мне чудовище, которое родилось в той яме.

Ей двадцать три. Он стоял на коленях в подвале собственного дома — того самого, где когда-то держал ее. Связанный, с кляпом во рту. Она не торопилась. Она ждала этого пять лет — пять лет, чтобы представить, что она сделает с каждым из них. С теми, кто накачивал ее наркотиками. С теми, кто бил. С теми, кто делал ставки. С тем, кто резал стеклом. Она нашла всех. По очереди. Рой помог — не словом, не делом, просто был рядом. Всегда. С тех пор как вытащил ее из «ямы», он больше не упускал ее из виду. Он тренировал ее. Учил. Сделал такой, какой она стала. Но месть была ее. Только ее. Тот, на коленях, пытался что-то сказать сквозь кляп — может, просил пощады, может, молился. Ей было плевать. Она работала медленно, изощренно, с той холодной креативностью, которую позже назовут ее стилем. Он не умер. Она оставила его жить. С шрамами, которые не заживают. С памятью, от которой не спрятаться. «Чтобы помнил», — сказала она, вытирая руки. Когда они вышли на улицу, Рой спросил: «Ты в порядке?» Она ответила: «Да». И это была правда. Впервые за пять лет — правда.

— И я благодарна тебе за это. Но ты не имел права решать за меня, — продолжила Кэт. — Ни тогда. Ни сейчас. Ты думаешь, что защищаешь тех, кого любишь. Но ты просто контролируешь. И однажды это разрушит все, что тебе дорого.

Рой молчал. Кэт вытерла глаза тыльной стороной ладони — резко, зло.

— Я не уйду, — сказала она. — Я все еще твоя сестра. Но если ты еще раз скроешь от меня правду о моей собственной жизни — я не прощу. Понял?

— Понял, — сказал он.

— И Вилле скажи правду. Не через меня. Сам.

— Уже поздно.

— Никогда не поздно. Просто скажи. И перестань решать за нее. За меня. За всех.

Она отвернулась, отошла к окну. Он смотрел на ее спину — тонкую, прямую, с едва заметной дрожью в плечах.

— Кэт.

— Что.

— Прости.

Она не ответила. Он постоял еще минуту, потом вышел. Дверь закрылась тихо.

Они наконец съездили на прием к врачу. Переезд, срочные встречи Роя, разбор отношений, все приводило к тому, что такую долгожданную новость они узнали гораздо позже, чем рассчитывали. Сейчас она представляла, как будет заплетать ей косы, как они будут читать вместе «Грозовой перевал», как она будет учить ее стрелять из лука. Рой вел машину, но то и дело бросал на нее взгляды. Она видела, что он тоже улыбается — не губами, глазами. Он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке. Она перехватила его ладонь, поднесла к губам и медленно обхватила губами его большой палец. Ее язык скользнул по подушечке. Он резко вдохнул. Машина чуть вильнула.

— Вилла.

— Съезжай на обочину. Сейчас.

Он съехал на обочину и заглушил двигатель. Она потянулась к нему первой. Поцелуй вышел жадным, почти отчаянным, как будто после новости, что у них будет дочь, им нужно было срочно убедиться, что они все еще живые, все еще здесь, все еще друг у друга.

Его рука легла ей на бедро, потом выше, под платье. Она тихо всхлипнула ему в рот, когда пальцы нашли ее, и запрокинула голову, уткнувшись затылком в подголовник. Он целовал ее шею, быстро, жадно, пока она ловила ртом воздух.

— Блядь… — почти зло прошептала она уткнувшись лбом ему в шею.

— Тише, — говорил он ей в волосы, двигая пальцами медленно, глубоко. — Кто-то может увидеть.

— Пусть. — Она куснула его за шею, рука сжала его через брюки. — Я хочу тебя. Сейчас.

Он не стал снимать с себя ничего. Просто расстегнул, ее пальцы тут же сомкнулись на нем. Горячие. Нетерпеливые. Она сжала, провела ладонью, и он низко выдохнул ей в волосы.

Он двигался медленно, глубоко, будто хотел запомнить каждое дрожание ее тела. Мир сузился до горячего воздуха между ними, до сбивчивого дыхания, до того, как она кусает его нижнюю губу, когда подбирается близко. До того, как он низко стонет ей в шею, когда ее пальцы становятся настойчивее. До тепла ее живота, который упирается ему в бок. До запаха ее кожи и его одеколона, смешавшихся в тесном пространстве салона.

Она сорвалась первой, коротко, сдавленно, впившись лицом ему в плечо. Он, почти сразу за ней, дрожа, уткнувшись губами в ее волосы.

Потом он отстранился, уперся лбом в ее лоб. Она тяжело дышала, улыбалась.

— Девочка. У нас будет девочка.

— Да. У нас будет девочка.

Она поцеловала его, мягко, нежно, совсем не так, как пять минут назад. Он ответил тем же.

— Поехали домой. Я хочу еще.

— Ты ненасытна.

— Ты тоже.

Он завел двигатель. Она поправила платье, пристегнулась. Всю дорогу до дома она держала его руку в своей, иногда поднося к губам и целуя костяшки. Он вел машину и думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив.

Дождь лил уже третий час. Кэт припарковала машину в двух кварталах от места и прошла остаток пути пешком. Заброшенный склад на окраине Ливерпуля, серый, облезлый, с выбитыми окнами на втором этаже. Она остановилась у входа, медленно обвела взглядом периметр. Никаких лишних машин. Никаких силуэтов. Только ветер и запах сырой ржавчины.

Она вошла.

Внутри было темнее, чем снаружи и пахло сыростью и ржавым металлом. Кэт шла через темный коридор, спустилась по узкой лестнице вниз, в подвал, не включая фонарик. Она знала путь.

В тени перед железной дверью стояла мужская фигура. Высокий, в темном пальто, лицо скрыто капюшоном. Он не двинулся, когда она приблизилась.

Кэт остановилась в двух шагах.

— Все сделано.

Она протянула папку. Тонкую, без пометок. Мужчина взял ее, открыл под слабым светом аварийной лампы, пробежал глазами. Хмыкнул, коротко, удовлетворенно.

— Твоя награда.

Он отошел от двери, пропуская ее. Кэт вошла.

Комната была маленькой, сырой, с одной голой тусклой лампочкой под потолком. В углу, прикованный к трубе, сидел человек. Лицо опухшее, губы разбиты, один глаз заплыл. Он поднял голову, когда она вошла.

На лице Кэт мелькнула гримаса, смесь ненависти и глубокого, почти физического отвращения. Она смотрела на него долго. Потом уголок ее рта дрогнул вверх.

Глава 4

Дэниел сидел в кресле, даже не предложив Тэдди сесть. В комнате пахло дорогой кожей и выдохшимся кофе. Окна выходили на серую лондонскую улицу, по которой без конца скользили машины. Дэниел не смотрел на дверь, когда Тэдди вошел. Он смотрел в бумаги, лежавшие перед ним, и это было сделано намеренно, чтобы гость с самого начала понял: его здесь не ждали, ему здесь не рады, и его время измеряется не его собственным желанием, а терпением хозяина кабинета.

Тэдди сел, не дожидаясь приглашения. Улыбнулся широко, по-ирландски тепло, будто пришел на встречу старых друзей.

— Дэниел, друг мой, ты выглядишь так, будто тебя заставили сидеть рядом с прокаженным. Расслабься. Я не собираюсь марать твой прекрасный ковер своими грязными ирландскими сапогами. Мы просто поговорим. Как два бизнесмена. Ну, почти два.

Он сделал паузу, подмигнул.

— Ладно, ты, бизнесмен. Я, тот, кто заставляет бизнесменов нервничать. Но это же весело, правда?

Дэниел не улыбнулся. Он поднял глаза от бумаг и посмотрел на Тэдди долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни раздражения, ни любопытства. Только холодная, выверенная сосредоточенность человека, который давно научился не тратить эмоции на тех, кто их выпрашивает. Тэдди вздыхает с театральным сожалением.

— Ну вот, опять. Знаешь, англичане, совсем не умеют веселиться. Это их проблема. Они слишком серьезно относятся к деньгам. А деньги... деньги, это просто игра. А ты, я смотрю, совсем проникся их культурой. Совершенно забыл свои корни.

Дэниел смотрит на него холодно.

— Тэдди, — произнес он ровно. — Я хочу понять, что ты делаешь в Лондоне.

— Работаю. Делаю бизнес. Как мы и договаривались.

— Мы договаривались, что ты будешь тихо искать возможности. Не создавать шум.

— Я и не создаю. Просто Синклер очень нервный в последнее время. Это не моя вина.

— Артур Синклер знает о тебе. Это проблема.

— Артур Синклер знает о многих. Вопрос в том, что он с этим делает. А он не делает ничего. Потому что занят своей семьей.

— Ты его недооцениваешь.

— А ты переоцениваешь. — Тэдди подался вперед, поставив локти на колени. — Дэниел, я просто напоминаю Синклеру, что он не единственный игрок в этом городе. Это называется бизнес.

Дэниел молчал. В комнате повисла тишина, какая бывает только между людьми, которые говорят на одном языке, но слышат разное. Тэдди продолжал улыбаться, но уголки губ его постепенно твердели. Он привык, что его обаяние действует почти на всех. С Дэниелом оно не срабатывало. И это было неприятно, как прикосновение холодного металла к голой коже.

— Ты пытался перекупить его поставщика. На прошлой неделе.

— Я купил его поставщика на прошлой неделе, — самодовольно поправил он, — предложил человеку лучшие условия. Он их принял. Я никого не заставлял.

— Ты понимаешь, что Синклер уже знает об этом?

— Конечно, знает. Он же умный. Я просто хотел, чтобы он знал, что я здесь. Что я не ушел. Что я играю.

Дэниел не сводил с него взгляда. В его молчании не было угрозы, было что-то хуже. Оценка. Он не боялся Тэдди. Не злился на него. Он просто смотрел на него так, как смотрят на инструмент, который начинает затупляться.

Дэниел молчал. Тэдди усмехнулся.

— Дэниел, друг мой, ты слишком много волнуешься. Я не создаю проблем. Я создаю возможности. Ты получишь свой процент. Риордан получит свой. Я получу свое. А Синклер... ну его лучший человек, слишком занят своей беременной женщиной и кошкой, чтобы заметить, что мы потихоньку строим наш маленький бизнес.

Дэниел не улыбался.

— Ты переоцениваешь себя, Тэдди.

— Может быть, — согласился тот, поднимаясь. — Но я никогда не проигрывал, когда был уверен в победе.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за ним мягко, но ему потребовалось усилие, чтобы не захлопнуть ее со всей силы.

В коридоре было пусто. Тэдди остановился у окна, посмотрел на улицу, на серую бесконечную ленту машин, и впервые за день позволил лицу расслабиться. Улыбка исчезла. Не сразу, она сползла медленно, как грим, под которым обнаруживалось что-то более жесткое, более злое. Он сунул руки в карманы и пошел к выходу. На ступенях задержался. Лондон пах мокрым асфальтом и выхлопными газами. Тэдди вдохнул этот запах, как вдыхают то, что почти стало своим, но все еще отдает чужим.

Шон ждал у машины. Он не спросил, как прошла встреча, пока Тэдди не сел и не захлопнул дверцу.

— Ну что? — спросил он наконец.

— Он мне не поверил.

— А ты думал, поверит?

Тэдди усмехнулся, глядя в окно.

— Люди вроде Дэниела всегда считают, что если они тебя раскусили, то выиграли. А мне нравится, когда люди уверены в себе. С ними проще.

Шон тронул машину.

— Что дальше?

Тэдди смотрел на проплывающие дома. Он не повернулся, когда ответил:

— Дальше я покажу, что такое настоящая уверенность.

Шон не спросил, что это значит. Он знал, что Тэдди не любит объяснять дважды.

Машина влилась в поток. Тэдди откинулся на сиденье, ослабил узел галстука — единственный жест, который выдавал в нем человека, которому некомфортно в этой одежде. Он не хотел возвращаться в Дублин. И дело было не только в Риордане, не в поручении, не в деньгах. Лондон не пускал его внутрь. Он стоял перед закрытой дверью этого города, и каждый его жест, паб в Ист-Энде, квартира в Южном Кенсингтоне, костюмы, кофейни в Мэйфэре, был попыткой постучать в эту дверь. Но дверь не открывалась. И это бесило его больше, чем любой конкурент.

Он не собирался сдаваться. Он собирался сделать так, чтобы однажды утром этот город проснулся и понял, что ирландец, которого здесь презирали, держит его за горло. Не сразу. Медленно. Так, чтобы никто не заметил, как его пальцы уже сомкнулись.

Утро началось тихо. Лондон за окном лежал серый, мокрый, еще не проснувшийся, и в доме было так спокойно, что Вилла не сразу открыла глаза. Она просто лежала, прислушиваясь к дыханию Роя, к его теплу рядом, к тому, как за окном едва слышно шуршит дождь. Он спал на спине, одна рука закинута на ее подушку, вторая — на его собственной груди. Вилла перевернулась на бок, подтянула одеяло выше и стала смотреть на него. Ей нравилось смотреть, как он спит. В такие минуты с его лица уходило все то, что он носил днем, холод, собранность, готовность. Оставался просто человек. Усталый, взрослый, с проседью в бороде и морщинкой между бровей, которая не разглаживалась даже во сне.

Она опустила ладонь на живот. У нас будет дочь. Эта мысль снова пришла, не как новость, не как удар, а как что-то уже обжившееся внутри. У нее будет дочь. У них. Она закрыла глаза и позволила себе просто полежать с этим чувством. Раньше от таких мыслей становилось страшно. Теперь — тепло. Тихое, глубокое, без паники.

Рой зашевелился. Не открывая глаз, нащупал ее ладонь и накрыл своей — грубой, теплой, знакомой до последней линии.

— Ты не спишь, — сказал он хрипло.

— Думаю.

— О чем?

— О дочери. О том, что она будет похожа на тебя. И будет так же молчать, когда я хочу, чтобы ты говорил.

Он приоткрыл один глаз.

— Значит, уже упрямая.

— Как ее мать.

Он хмыкнул и притянул ее к себе. Она уткнулась носом в его плечо, вдохнула его запах, и на секунду ей показалось, что ничего больше не нужно. Ни разговоров, ни планов. Просто лежать вот так, слушая, как за окном шумит дождь.

Через час, когда она сидела на кухне с кружкой мятного чая, Рой появился с планшетом. Он положил его перед ней и сел напротив. На экране были фотографии детских: кроватки, обои, шторы, несколько вариантов в серых тонах.

— Я посмотрел несколько вариантов, — сказал он.

Вилла отставила кружку и притянула планшет к себе. Некоторое время листала молча. Потом подняла глаза.

— И когда ты успел?

— Ночью. Пока ты спала.

— Вместо того чтобы спать?

— Мне не спалось.

Она хмыкнула, вернувшись к экрану. Некоторые комнаты были ничего. Светлые, спокойные, с нормальным вкусом. Но ее цепляло не это. Она снова подняла взгляд.

— Ты выбрал три варианта и даже не подумал спросить, что нравится мне.

— Я думал, ты посмотришь и скажешь.

— Нет, Рой. Ты уже выбрал. Ты просто принес мне утвердить.

Он снял очки, потер переносицу — этот жест она знала слишком хорошо.

— Я не выбирал. Я отобрал. Это разные вещи.

— Это одно и то же. Просто звучит вежливее.

Он не стал спорить. Перевернул планшет экраном вниз и взял ее за руку.

— Мне важно, чтобы у нее все было готово. Чтобы тебе не пришлось об этом думать.

— А мне важно, чтобы у меня было право выбирать, как будет выглядеть комната моей дочери. Вместе с тобой. А не получать готовые варианты на утверждение.

Он выдержал паузу.

— Значит, выберем вместе. Ты и я.

Вилла кивнула.

— С этого и надо было начинать.

Она снова взяла планшет. Открыла фотографии. Перелистнула на ту, что с серыми стенами.

— Мне эта нравится.

— Мне тоже.

— Только я бы убрала эти шторы. И кроватку поставила не к окну, а к левой стене.

— Логично.

— И никакой охраны в детской.

— Это мы еще обсудим.

— Нечего обсуждать. Ты же собираешься поставить охрану возле кроватки?

— Если понадобится.

— Она ведь только родится.

— И?

— И она будет весить меньше твоего пистолета.

Он снял очки, потер переносицу.

— Я не говорю, что надо прямо с рождения. Но безопасность дома, это не прихоть.

Вилла поставила кружку.

— Рой, я не спорю с тобой о безопасности. Я спорю с тем, что ты уже строишь крепость для ребенка, который еще даже не родился.

— Лучше раньше, чем позже.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Знаешь, в этом весь ты. Ты не умеешь ждать.

— Я умею.

— Нет. Ты умеешь готовиться. Это разные вещи.

Он не ответил. Просто перевернул планшет экраном вниз и взял ее руку.

— Мне важно, чтобы вы обе были в безопасности, — сказал он тихо.

Она сжала его пальцы.

— Я знаю. И я люблю тебя за это. Но не забывай, что я тоже живу в этом доме. И мне не нужна крепость. Мне нужен дом.

— Дом будет, — сказал он. — Просто с хорошими замками.

Вилла фыркнула, покачала головой и допила чай.

После обеда Вилла выехала на место проведения одного из ближайщих благотворительных приемов. Объект гудел. Где-то наверху настраивали свет, на площадке перед сценой рабочие двигали фермы с тканями, пахло клеем, сухой штукатуркой и типографской краской. Вилла шла через зал, придерживая живот, но не замедляясь. Она любила этот запах. Запах незавершенной работы, из которой к назначенному часу соберется целое. Флоренс ждала у колонны с планшетом. Рядом лежали три папки и свернутый рулон эскизов.

— Ты вовремя, — сказала Флоренс, когда Вилла подошла.

— Я всегда вовремя.

— Почти всегда.

Вилла не стала уточнять. Ей нравилось, что Флоренс говорит правду, даже если эта правда неудобная.

— Что у нас?

— Клиент опять сменил цветовую гамму. Ему кажется, что красный с золотом, это слишком агрессивно для благотворительного вечера. Хочет пастель. Жемчуг. Серое.

— Серое? — Вилла поморщилась. — Он что, хочет, чтобы гости заснули до аукциона?

— Он хочет, чтобы все выглядело «изысканно и сдержанно».

— Изысканно и сдержанно, это когда зал не выглядит как спа-салон. Скажи ему, что пастель в этих интерьерах убьет объем. Пусть оставит красный, но мы добавим дымчатый слой в свете. Будет глубже, мягче, но не пресно.

Флоренс быстро записала.

— Еще звонил подрядчик по флористике. Говорит, что белые пионы в этом сезоне уже не достать в нужном объеме.

— Пусть возьмет кремовые, но без желтизны. Если не найдет — пусть везет из Голландии, это его работа.

— Поняла.

Вилла оглядела зал. Рабочие закрепляли тканевые панели у дальней стены. Мик возился с пультом у сцены. Дэн что-то замерял у прохода. Она знала: до мероприятия меньше двух недель. И знала, что если сейчас недовернуть хоть один винтик, все может рассыпаться в самый неподходящий момент. Но странное дело, ей было спокойно. Она снова чувствовала себя на своем месте.

— Свет наверху слишком жесткий, — сказала она. — Мик!

Мик поднял голову.

— Что?

— Центральную линию приглуши. Пусть тени будут глубже.

— Сделаю.

Он снова склонился над пультом. Вилла перевела взгляд на Флоренс.

— Ты сняла для меня последние правки по рассадке?

— Да. Здесь.

Она открыла одну из папок. Вилла углубилась в схемы. Некоторое время они стояли молча, только Флоренс время от времени вносила пометки.

<1 2 3 4 >

На страницу:

Перейти