Фантастическая история человечка

Спали мы вместе. Моя мама всегда говорила мне: «Ингрид, девочка моя, что бы между вами ни случилось, как бы вы друг друга ни обидели, всегда спите в одной постели. Тогда вы сможете преодолеть все, что угодно!». И я уверена, что именно благодаря мудрости мамы, нам удалось не потерять друг друга.

Ложась в постель, мы молча лежали, закрыв глаза, каждый из нас пытался притвориться спящим, но оба мы знали, что лежащий рядом не спит. Я часто слышала подавленные тихие вздохи Бьорна, и сама старалась дышать как можно тише. Потому что я не вынесла бы разговора с мужем, а он не простил бы мне жалость, которую я не смогла бы скрыть.

Просыпаясь среди ночи, я часто обнаруживала себя в его объятиях, и тогда я старалась лежать как можно тише, чтобы не спугнуть это мгновение тепла из прошлой, такой счастливой, жизни.

Утром я просыпалась первой, быстро готовила завтрак и поскорее уходила в лабораторию, чтобы не находиться с Бьорном наедине в нашем обезлюдевшем мире.

Второй причиной того, что мы теперь работали не вместе, было то, что проект, над которым работала лаборатория Бьорна, был связан с военными, и Бьорн, видимо, решил, что для меня будет менее обременительно и более безопасно не иметь к этому никакого отношения. Работа с военным ведомством сильно осложняет жизнь всякими ограничениями: секретность, неразглашение, всякие бюрократические процедуры, невозможность свободного передвижения по стране и много чего еще.

В-общем, виделись мы все так же мало и редко.

В субботу, 22 июня Бьорн пришел домой против обыкновения рано. Еще светило яркое летнее солнце, которое только готовилось склониться к горизонту.

Хотя наша лаборатория напряженно работала даже по субботам, я в тот памятный день отпросилась у шефа, так как из-за адской головной боли была абсолютно бесполезна для науки, а в моем непременном присутствии в лаборатории особой нужды не было. И я лежала на кровати, мучимая мигренью. Каждый звук, каждый блик света делал боль еще нестерпимее. Я накрыла голову подушкой и попробовала забыться. Очевидно, через некоторое время мне это удалось.

Проснулась я от знакомого прикосновения. Родная рука нежно гладила мои пальцы. Я осторожно открыла глаза, ожидая удара яркого солнца. Но окна были завешены плотными шторами и в комнате царил мягкий полумрак.

Рядом со мной на кровати сидел Бьорн.

– Девочка моя, - сказал он очень тихо, почти шепотом, - у меня к тебе очень важное дело.

– Бьорн, что случилось? Ты так рано… - проговорила я, боясь нарушить тишину и вновь разбудить головную боль.

– Ингрид, родная, мне очень нужна твоя помощь. – продолжил Бьорн, глядя мне в глаза. Как же давно мы не разговаривали…

– В чем тебе нужна моя помощь? Говори скорее, пока я способна воспринимать. Иначе мигрень вернется, и я буду неадекватна.

В этом была горькая правда. Мигрень делала меня абсолютно беспомощной и неконтактной.

– Ингрид, я нашел, я наконец-то нашел! – его лицо почти светилось от радости. – У нас есть пилот для «Эльфа»!

– Я очень рада, дорогой. Но чем я могу помочь тебе?

Бьорн после моего вопроса задумался и не слишком уверенно проговорил, внимательно глядя на меня, как будто ловя малейшие движения моего ума, намекающие на мой ответ:

– Дорогая, я хочу тебя с ним познакомить. И прошу тебя разрешить, чтобы, пока будет решаться вопрос о его зачислении в Юнгбюхед, он пожил у нас. С нами. – поправился он.

Это было что-то совершенно неожиданное.

– Зачем? Почему с нами? – я почувствовала приближение приступа паники. С нами, в нашем доме будет жить какой-то совершенно чужой человек, а мы и без того едва сосуществуем с Бьорном в одном мире.

– Прошу тебя, для меня это… для нас это может оказаться очень важно!

Что-то в его голосе заставило меня сконцентрироваться и слушать очень внимательно.

– Ингрид, это юноша почти восемнадцати лет. Он очень умный. И очень важен для нашего проекта. Но… - тут он запнулся, потом взял себя в руки и продолжил: - Ингрид, он очень необычный юноша. Он много страдал. Он очень нуждается в человеческом тепле. Он как шестилетний мальчик, который... Я думаю, мы могли бы его немного согреть, чтобы ему стало чуть легче жить… Ему необходимо нормальное человеческое общение, а кроме нас ему никто не сможет этого дать. У него нет вообще никого!

Это было очень странно. Настолько странно, что я забыла о панике и мигрени и села на кровати. Бьорн взял мою руку и прижался губами к раскрытой ладони. Меня бросило в жар, потом в холод и снова в жар. Как же давно у нас не было даже таких мгновений нежности тогда, когда мы оба не спим!..

– Бьорн, но даже если мы пойдем на это, где он будет жить? Кроме детской у нас не… - но закончить мысль я не успела.

– Дорогая, я хотел просить тебя именно о детской.

Слезы помимо моей воли покатились по лицу. В памяти мгновенно возникли образы, которые я в течение двух лет загоняла туда, где они не могли причинить мне боль.

– Как ты мог! – почти крикнула я сквозь душивший меня комок в горле. – Как ты мог даже подумать, чтобы в ЕГО комнату впустить... поселить кого-то! Кого-то чужого!

Бьорн вздрогнул, как если бы его ударили.

– Ингрид, позволь… Всего одна встреча… Просто ужин… Решать будешь ты. Я приму любое твое решение.

Я взглянула в его глаза и поняла, что, если сейчас откажу ему, произойдет что-то страшное, что сделает нашу дальнейшую совместную жизнь невыносимой или даже невозможной. Почему-то, не знаю - почему, для него это было так важно, что мое сердце чуть не разорвалось от его взгляда.

– Бьорн, только одна встреча, хорошо? Только одна. Послезавтра вечером. И покончим с этим.

Эгиль. Прощай, приют!

Профессор сказал: «Ты будешь летать, мой мальчик!»

Если бы я услышал эти слова от кого угодно другого, я бы рассмеялся ему в лицо. Жизнь в приюте научила меня многим полезным вещам, необходимым для выживания. И одна из них звучала так: никогда не болтай лишнего. Особенно – ничего не обещай. Особенно – не обещай невозможного.

Я видел не раз, как жестоко могут наказывать за такие обещания.

Однако это был Профессор.

Я видел, как пресмыкался перед ним надзиратель. Причем, сам Профессор как будто не сделал ровным счетом ничего, что принуждало бы надзирателя так вести себя. Особенно, на глазах у воспитанника. Тем более, такого, как я.

Очевидно, Профессор был тем человеком, который может спросить за сказанные слова. И, похоже, сам не разбрасывался пустыми обещаниями.

Я это сразу почувствовал по тому, как он это сказал. В его словах была такая убежденность, что я ему сразу поверил.

Я не стал задумываться над тем, когда и как я полечу, что для этого нужно сделать. Я был готов на что угодно ради того, чтобы его слова стали правдой, свершившимся фактом.

Если бы нас с Профессором мог слышать кто-то из обитателей приюта, наверняка меня бы потом стали изводить издевательствами и унижениями, но для меня это - дело привычное и ничего не изменило бы. Потому что я поверил словам Профессора окончательно и бесповоротно.

После разговора в библиотеке Профессор отпустил меня по моим обычным делам, хотя видно было и без очков, что ему страсть, как не хочется этого.