Фантастическая история человечка

Эдвард Т

Фантастическая история человечка

Посвящается моей любимой семье.

Дорогой Читатель, здравствуй.

Это фантазия от начала и до конца, но в ней использованы вероятные, хоть и фантастические, гипотезы, а также – реальные факты и их нереальные истолкования. Реально существовавшие места, люди, открытия являются здесь фоном, на котором разворачиваются фантастические события. Фантастические судьбы на этих страницах вписаны в реальное прошлое.

Это как будто некое параллельное измерение, в котором возможно то, что пока (а может, и никогда) невозможно здесь, в нашем мире, и которое пересекается и переплетается с нашей реальностью в каких-то определенных точках пространства-времени.

Теперь ты готов.

Вперед!

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧКА.

Хорошо быть свободным, когда ты не один.

Эрих-Мария Ремарк.

Пролог.

– Итак, херр1 Профессор, думаю, для Вас, как и для любого, кто способен сложить два и два, уже не является секретом, что Германия проигрывает войну. – полковник Свенссон, чиновник Штаба Национальной обороны, внимательно смотрел в глаза собеседника, удобно расслабившись в кресле напротив. Это был ладный моложавый сорокапятилетний вояка с крепко сшитым жилистым телом. Во всем его облике сквозили дисциплина и верховенство уставов. Он, даже расслабившись, похоже, всегда находился в состоянии «готовность номер ноль». Его седеющие волосы были острижены в короткую уставную прическу с косым пробором. В умных голубых глазах, обычно холодных, как две льдинки, обращенных на Профессора, читался пристальный интерес.

Он и его собеседник, профессор Бьорн аф Лунд, находились в рабочем кабинете профессора в старейшем университете Швеции, в городе Лунд в южном лене2 Сконе.

Профессор выдержал паузу. Он славился своим умением держать паузу. Кто знает, почему полковник именно сейчас и именно с ним поднял эту тему...

– А вы молодец, херр Профессор, - полковник широко улыбнулся, но взгляд его остался внимательным и цепким. – Сомневаетесь, как правильно ответить? Вы не болтливы. И благоразумны. Ценю. Именно поэтому я сейчас говорю с Вами. Мне Вас рекомендовали.

Лунд продолжал молчать, не проявляя ровно никакой заинтересованности. В этом крупном, статном мужчине с седыми волосами, ровеснике Свенссона, прежде всего можно было заметить достоинство, которое выдавали осанка, взгляд, манера двигаться. Не высокомерие, не гордыня, а именно достоинство.

Он все так же не отводил глаз от Свенссона, спокойно выдерживая его взгляд.

Хотя Швеция формально и придерживалась нейтралитета в этой войне, германские войска, тем не менее, передвигались к Восточному фронту и обратно по ее железным дорогам, немецкая военная промышленность покупала шведские нефтепродукты, железную руду, шарикоподшипники, так необходимые для ведения войны. А Швеция покупала германский уголь, синтетический каучук и искусственные удобрения, потому что больше их взять в условиях этой войны было негде. Шведская полиция и разведка тесно сотрудничали с гестапо, сотрудничали очень продуктивно, выдавая им антифашистов и антигитлеровски настроенных граждан. Пока не стало ясно, что Гитлеру не победить.

В зимнюю военную кампанию шведские добровольцы воевали в Финляндии против Советов. Не то, чтобы очень эффективно, однако воевали, исполняя свой моральный союзнический долг, как они его понимали, и гибли в заснеженных лесах северного соседа,

А цивильные шведы собирали пожертвования, теплые вещи для бойцов Корпуса. И считали это своим патриотическим долгом. Потому что боялись и ненавидели «красную угрозу». И очень хотели вкусно есть и пить, особенно хороший кофе, который они любили почти так же сильно, как Швецию, и в котором ощущался острый дефицит из-за того, что Германия перекрыла доступ в Европу и Америку и замкнула на себе все торговые и военные интересы Королевства Швеция. Фактически сделав его своим вынужденным негласным союзником.

Теперь же правительство наводит мосты с членами антигитлеровской коалиции. Оно всегда было с тем, кто побеждает в данный момент, всегда действовало, исходя из выгоды для страны и больше ни из чего.

Но. хотя Германия – уже бывший партнер, у нацистов все еще много приверженцев, в том числе и среди чиновников самого высокого ранга. Поэтому лучше не говорить лишнего.

– В Стокгольме сегодня уже декабрь 1944 года. Русские по всем статьям бьют Гитлера. – продолжал Свенссон. – И скоро они его добьют. Рассчитывать на чудо никому уже не приходится. Коалиция ждала-ждала, кто победит, но теперь, при всей своей ненависти к Советам она, как Вы знаете, на их стороне. И нам надо думать, как мы будем жить в новом мире.

– Так что же вам угодно от меня, господин полковник? Я не военный и не политик. Не понимаю, чем я могу быть полезен. - Профессор спокойно налил из графина, стоявшего на столе, воды в хрустальный бокал и с видимым удовольствием сделал несколько небольших глотков.

Полковник огляделся. Стены кабинета были увешаны дипломами самых разнообразных научных симпозиумов и выставок, наградами за изобретения и всякой подобной научной чушью, говорившей, однако, об универсальности научного потенциала хозяина. И именно это сегодня привело чиновника сюда.

– Правительство, Штаб Национальной обороны, если хотите – Королевство Швеция, ждут от Вас, уважаемый Профессор, патриотического научного подвига. – лицо Свенссона стало серьезней некуда. – Когда Советы сломают Гитлеру хребет, они начнут передел мира. Бывшие союзники Германии в Европе – Болгария, Румыния, Югославия, Финляндия – уже вышли из войны. Потом будет раздел Европы. Советский Союз у нас практически под боком. Поэтому нам необходимо позаботиться уже сейчас о национальной безопасности.

Свенссон сделал паузу, и снова впился глазами в профессора.

– Правительство поручает Вам произвести научные исследования с целью создания супероружия, которое станет важным аргументом в послевоенном мире. Любое финансирование. Любые материалы. Любые специалисты. Абсолютная секретность.

– Но почему именно я? Оружие, а тем более – супероружие, – тут профессор иронически усмехнулся, - совершенно не моя область…

– Вы – универсал, Вы работаете на стыке наук, значит, именно Вы можете создать нечто совершенно новое, совершить революцию в вооружениях.

– Я могу отказаться? – Профессор Лунд с сарказмом ухмыльнулся. - Интересуюсь чисто для проформы.

– Нет. Это даже не обсуждается. Считайте, что Вы мобилизованы. Вы же все понимаете… И от Вашей работы зависит не только Родина. Но и Ваша личная и научная судьба. И судьба Вашей семьи.

Последняя фраза вызвала у профессора гримасу, как если бы у него внезапно разболелись зубы. Он встал и, глядя мимо полковника, с холодной вежливостью произнес:

– Херр полковник, не смею вас более задерживать. Я должен работать. Всего наилучшего.

Часть 1. Проект «Эльф»

Эгиль Фергюссон. Жизнь, как она есть.

На юге Швеции, в городе Карлскруна3 жила да была семья.

Муж, херр Карл Фергюссон, 36 лет от роду, работал на верфи, строил военные корабли.

Жена, фру Марта Фергюссон, 25 лет, работала на текстильной фабрике.

Поскольку херр Карл Фергюссон работал на верфи военно-морского ведомства и был мастером смены, а значит – человеком важным, жили они в небольшой однокомнатной квартирке в пятиэтажном, доме, под самой крышей, откуда открывался шикарный вид на море и корабли.

Все у них было хорошо, они хотели иметь много детей.

Никто не знает, что у них там произошло, но в результате этого происшествия в 1929 году родился я.

Уже при рождении я был не таким, как все: у меня было странное телосложение: крупная голова, коротковатые конечности. И со временем моя непохожесть на других детей становилась все более заметной. Туловище мое продолжало расти, чего нельзя было сказать о руках и ногах. Голова тоже росла и имела весьма странную форму4. Спутать ее с головой обычного ребенка не смог бы даже слепой. И на этой голове росла яркая рыжая шевелюра.

Мама любила меня, чего нельзя сказать об отце. При рождении он придумал мне имя «Эгиль» – наказание, кара. Он старался как можно меньше находиться дома, особенно быть рядом со мной. Не помню, чтобы он играл со мной, брал меня на руки, обнимал... Наверно, ему было бы очень неприятно все это, ведь я такой странный...

Благодаря ему же меня никогда не фотографировали и не фотографировались вместе со мной. Наверное, папе Карлу Фергюссону было из-за меня очень стыдно.

Соседи, особенно соседские дети, смеялись и называли меня «dvarg, двари», это значит «гном, карлик». Дети не хотели играть и даже просто разговаривать со мной. Максимум, на что я мог рассчитывать – так это всякие мелкие и неприятные каверзы с их стороны. Бить меня и пакостить по-крупному они не решались, потому что побаивались моей мамы, которая всегда защищала меня.

Еще у меня была бабушка, мамина мама.

Когда я родился, она сразу меня полюбила. Так мне рассказывала она сама, когда мы приходили к ней в гости. Она меня называла то «мой дорогой ниссе5», то «мой маленький тролль6» и обнимала так крепко, что иногда я даже не мог вздохнуть в ее объятиях. Наверное, она была чемпионкой по обниманию. И она всегда пекла для меня плюшки и угощала вареньем.

Часто бабушка читала мне одну очень интересную сказку. В ней говорилось о мальчике, который умел летать.

«Питер Пэн и Венди», так она называлась, та книга.

Папа смеялся надо мной, когда я говорил, что когда-нибудь тоже научусь летать. Он говорил: «Посмотри на себя в зеркало, Эгиль. И ты думаешь, ЭТО сможет летать? Гномов не берут в пилоты.»

Бабушка часто ругала папу за то, что он совсем мною не занимается и обижает меня. А мама в ответ только грустно вздыхала.

Когда мне исполнилось пять лет, в стране началась забота о расовой чистоте7. Выражалась она, как я узнал много лет спустя, в принудительной стерилизации тех женщин, которые могли угрожать этой самой чистоте. Естественно, имея такого «красавчика», как я, мама попала в первые ряды жертв этой государственной программы.

Так как папа Фергюссон мечтал иметь много детей, мама после этого сразу перестала быть ему интересна. А я ему не был интересен с самого моего рождения.

В-общем, херр Фергюссон вынудил маму согласиться на развод. Конечно, он остался в служебной квартире. Мама говорила, он вскоре снова женился и у него снова родился гном вроде меня.

А мы переехали в Пантархольмен8, в тесную квартиру на втором этаже, тоже под самой крышей, только оттуда не видно было моря. У нас был туалет в холодном коридоре, тесная кухня и одна маленькая комнатка на двоих.

Почему в Пантархольмен? Потому что он находится на перешейке, ведущем в центр города, и это, как говорила мама, удобнее и немного престижнее, чем жить в совсем уж дешевом Бьоркхольмене или Лонгё9, хоть там и намного проще было бы платить за жилье.

И здесь, на новом месте, я снова был «двари», со всеми вытекающими…

Мама больше не вышла замуж. Она была со мной добра. Но воспитывать такого, как я, в одиночку было очень тяжело. Работа на текстильной фабрике отнимала много времени и сил, а денег приносила немного.

Однажды какие-то взрослые решили, что мама не может обеспечить мне сытое детство и воспитать из такого чуда будущего работника на благо Швеции. К тому же я так сильно отличался от других детей, да и вообще, от всех обычных людей, что для расовой гигиены страны я был просто опасен.

И никто не спросил, что на этот счет думаю я. Меня просто отняли у мамы и отправили в приют.

Так для меня началась жизнь, в которой я не был нужен решительно никому.

Полковник Свенссон. Сверхзадача.

Черт их поймет, этих умников! Вроде профессор, на стенах столько всякой наградной бумаги. Был бы военным – вся грудь была бы в Орденах Меча10, определенно. А не понимает простых, казалось бы, вещей.

Да где им, профессорам, понимать тонкости военной политики!

Офицер бы с полуслова понял, а не понял бы – все равно принял бы к исполнению. Но ведь этим-то не прикажешь…

А почему не прикажешь? Дело национальной безопасности, любому можно приказать. Ну, думаю, он все-таки все прекрасно понял. По лицу было видно.

В конце концов, приятный, разумный человек, хоть и штатский. Не хотелось бы ему приказывать.

Кстати, о его семье. У него ведь только супруга. Сын недавно умер… Эх, все же не хватает нам, солдатам, душевной чуткости. Вовремя вспомнил бы - выразил бы соболезнования. По-человечески правильно было бы. Нехорошо получилось.

Ну да ладно, что уж. Теперь будем вместе работать, еще будет случай проникнуться, и не один. Нам теперь надо сойтись поближе, все-таки важное дело у нас. Государственное. Можно сказать, в наших руках - судьба Родины.

Все эти мысли проносились в моей голове, пока я возвращался на заднем сиденье в служебном автомобиле в Штаб национальной обороны из Лундского Университета от Профессора. Забавно, из Лунда от профессора Лунда. Почти анекдот. Жаль только, даже жене не расскажешь. Секретность.

Я ехал на новеньком штабном Volvo 911 TPV. Машина надежная, но, к сожалению, не такая быстрая, как Мерседес. Путь был неблизкий, и я задремал.

Когда я проснулся, за окнами авто проплывал вечерний Стокгольм образца 1944 года. Хотя наша прекрасная столица находилась далеко от фронтов, война все же наложила на ее внешний облик неизбежный отпечаток. Памятники, эти свидетельства нашей истории, наша гордость, были обложены мешками с песком и выглядели теперь довольно-таки нелепо; парки и площади как глубокими рваными ранами были изрезаны зигзагообразными траншеями и обезображены бомбоубежищами. Стекла витрин были заклеены крест-накрест белыми бумажными полосами. Светомаскировка погружала город в довольно плотный сумрак: уличные фонари практически не работали, окна домов и учреждений были затемнены плотной тканью, нечастые автомобили двигались по мостовым с полузакрашенными черной краской фарами.

Одним словом, столица Королевства была готова к обороне.

Водитель плавно затормозил у Штаба, выскочил из машины и, открыв передо мной дверь, вытянулся по стойке «смирно». Молодец, солдат! Службу не забывает, хоть и устал, наверное.

В приемной Начальника Штаба я даже не задержался. Меня уже ждали, поэтому дежурный офицер препроводил меня прямо в кабинет.

Надо сказать, мне повезло с командиром.

Карл Август Эренсверд11. Боевой офицер, не какая-то штабная крыса.

В Финляндии и на Аландских островах мы с ним вместе воевали в Добровольческом корпусе, чем я очень горжусь.

Именно он отправил меня в Лунд. Потому что знает, что нужно в наше время для прочного политического положения. Нужно такое оружие, которого нет ни у кого. Понятно, что по части всякой химии и бактерий конвенции говорят вполне определенно. Но это буквально означает, что нам нужно что-то другое, но не менее мощное. Ведь что-то же нужно делать.

– Ваше превосходительство!.. – начал я по уставу.

Эренсверд нетерпеливым жестом руки дал понять, что официальную часть можно опустить.

– Ну что, Свенссон, что у нас в Лунде? Что думает о нашем деле Профессор?

– Ваше превосходительство, он пока не понимает. Но все, что я о нем знаю, весьма обнадеживает. Я уверен, он способен выполнить задачу и будет замотивирован должным образом. Но пока нет никакой ясности с самой задачей.

– Вы не хуже меня знаете, нужно что-то особенное, что пока не запрещено международными конвенциями. Что-то принципиально новое. Пока ничего более определенного сказать не могу. Какие-нибудь суперсолдаты, что-то в этом роде. Разузнайте, что в этом направлении в мире есть. – Эренсверд жестом дал понять, что я свободен.

– Ваше превосходительство, будет исполнено.

– Пока отдохните, полковник. Завтра с утра приступайте. Разведка предоставит вам информацию по теме. Я распоряжусь.

«Какие-нибудь суперсолдаты» … Нда-а-а. Вот задачка… ничего пока не понятно. Надо думать.

Что же такое требуется сейчас армии Швеции, что поможет нам быть защищенными и независимыми при любом исходе войны?

Советы, как и Германия, используют парашютные способы заброски диверсантов в тыл врага. Дело известное и эффективное. Но не новое.

Американцы вовсю строят хеликоптеры12… Уже и реактивный построили весной прошлого, 1943 года. Военная наука не стоит на месте!

Если подумать, хеликоптер – вещь в военном деле весьма полезная. Но, я слышал, громоздкая и очень шумная. Годится, разве что, для переднего края. На такой летающей штуке скрытно ни людей, ни технику не забросишь…

Хм... «Какие-нибудь суперсолдаты» … Представляю себе… Этакий человек-хеликоптер… С винтовкой, гранатами… минами…

Конечно, не реактивный, но – чем черт не шутит!

А что… Если пофантазировать… Рота таких летающих солдат очень даже может решать важные боевые задачи! Заброска, диверсии, атаки с воздуха… Ну-ка, ну-ка…

Так это же задачка как раз для такого универсала, как наш Профессор! Пусть попотеет, у него получится! Полковник Альберт Свенссон, а ты совсем не дурак!

Кстати, интересно, а послал ли кого-нибудь Эренсверд в Каролинский институт? Хотя это не так уж важно. В Лунде есть все необходимое, остальное доставим.

Насчет человеческого материала все очень неплохо: мы часто используем этих брошенных бедолаг из Випехольма для своих нужд. А ведь это как раз в Лунде! Да и Профессору будет не в новинку, дело привычное.

А полевые испытания будем проводить как обычно, на авиабазе F 10 Энгельхольм, опять же совсем рядом с Лундом.

Как же превосходно все совпадает! Теперь главное, чтобы он взялся…

А если скажет, что в принципе невозможно – будем думать что-нибудь еще…

Вот только время сильно поджимает.

Завтра же еду в Лунд.

Эгиль. Приют.

За нас с мамой все решили, и ничего здесь уже было не изменить.

Когда меня забирали, бабушка была у нас. Они с мамой просто плакали. Потом кричали. Потом угрожали. Потом обе они затихли. На лице мамы было написано полное бессилие. Она еще пыталась держаться, чтобы не пугать меня, говорила, что обязательно вернет меня домой. Бабушка крепко обнимала меня, так крепко, что я с трудом мог дышать. Она шептала мне, что так не может быть, чтобы у матери отнимали единственного ребенка. И я так хотел верить ей!

Однако, когда служащие опеки вырвали меня из ее сильных рук, в глазах ее явственно читалось понимание, что от нас уже ровным счетом ничего не зависит.

Сначала меня отвезли в приемник-распределитель. Уже там я начал приблизительно представлять, что меня ожидает впереди.

Какой-то дядя в белом халате приказал мне раздеться, потом брезгливо и довольно грубо ощупал меня, заглянул мне в рот. Лицо его при этом оставалось абсолютно ничего не выражающим, как лист белой бумаги, на котором я должен был что-то нарисовать, но почему-то не нарисовал.

На этом его интерес ко мне закончился. Вообще, было похоже, что интереса никакого и не было вовсе, просто дяде обязательно надо было сделать то, что он сделал. И как будто это был вовсе и не живой дядя. А какая-то машина, которая делает то, для чего ее собрали. Работа такая.

Потом со мной поговорила тетя. Она задавала мне вопросы, я на них отвечал. Похоже, мои ответы ее сильно удивили. Она как-то по-особенному посмотрела мне в глаза, мне даже показалось, как будто она меня жалеет. Наверное, она добрая.

Она спросила меня, умею ли я считать. Конечно умею. Мама со мной занималась, когда у нее были силы и время.

Когда я решил несколько примеров на сложение и вычитание, она была в восторге, как будто ей подарили игрушку, о которой она всю жизнь мечтала. Она быстро встала из-за стола, за которым сидела, и выскочила из комнаты.

Вернулась она довольно быстро вместе с дядей в белом халате.

– Херр доктор, он умеет считать! – сказала она так, как будто сообщила херру доктору о каком-то чуде.

«Белый лист» доктора никак не изменился. Машина безразлично посмотрела на меня и абсолютно пустым голосом проговорила:

– Да? И что из этого? Посмотрите на него. Ему же прямая дорога в специализированный приют для увечных. В нормальный приют ему нельзя. Заклюют.

– Херр доктор, посмотрите ему в глаза, прошу вас! Ведь он же умный… А в спецприюте из него сделают… Их же там совершенно не учат, они никому не нужны. Будет чуркой с глазами. А потом инвалидный дом. Это разве жизнь?

– Да знаю, знаю! – сварливо и в то же время горестно проговорил херр доктор (ого, да это живой человек?), и стало ясно, что он, как ни странно, и правда все понимает, но сделать ничего не может. Поэтому он снова надел на лицо свой «белый лист». – И что вы предлагаете?

– Давайте его отправим в обычный приют? Да, ему будет трудно, но это же для него хоть какой-то шанс, правда? - Тетя посмотрела ему в глаза так, как будто выпрашивала у него конфетку.

Доктор в сомнении почесал в затылке и сложил руки на груди.

– А если с ним что-то случится в приюте – кто ответит?

– Уж точно не мы с вами. Да никто и не будет разбираться. Кому они там нужны...

И тетя горько вздохнула.

Они написали какие-то бумаги, поставили печати и отправили меня на автобусе в сопровождении полицейского.

Так я попал в обычный приют вместо специального для таких уродцев, как я.

Группа у нас разношерстная, собрали мальчиков самых разных возрастов. Я в свои шесть лет довольно мелкий, да еще и уродливый, о чем мне постоянно напоминают товарищи по несчастью, особенно самый большой из нас – Рулле. Ему десять. Долговязый детина с тщательно прилизанными блеклыми жидковатыми волосами, и такими же блеклыми злыми глазами, мрачный и замкнутый, как будто все время высматривающий, кому бы напакостить. Он сам никогда не дерзит начальству в открытую, но частенько организует для этого мелкоту, которой верховодит. Он с самого начала невзлюбил меня и при каждом удобном случае шпыняет самым жестоким образом. Кто знает, может быть, в раннем детстве его обижали еще чаще и сильнее, чем меня. А может, у него никогда не было мамы. Вовсе. Отчего-то ведь он стал таким.

Остальные жители нашей казармы у него на побегушках. Никто из них не хотел бы оказаться на моем месте, поэтому добросовестно травят меня по его приказу.

И, конечно, «Двари» стало моим именем уже официально. Да что там! – имен здесь нет ни у кого, одни клички. Кто-то «длинный», кто-то «косой», кто-то «кривоножка». Если кому-нибудь это не по душе – можно не отзываться. Но тогда рискуешь получить по шее от Рулле или его тупенького трусишки-подручного Филле.

Мне приходится всегда быть настороже, всегда оглядываться. Никогда не знаешь, откуда может «прилететь». А когда оно вот-вот прилетит, я «выключаюсь». Так я обманываю всех. Они думают, что бьют меня, а я в это время смотрю на них из совсем другого места. До которого им не добраться никогда. Мимо меня. Мимо меня!

Вся наша жизнь теперь проходит по режиму.

Подъем в 6.00. Сразу после подъема – умывание, холодное обливание. И не важно, здоров ты или шмыгаешь носом.

Потом – заправляем постели. Не дай бог, если хоть одна складка, или неровно лежит подушка… могут и выпороть. Или лишить завтрака. Но это - полбеды. За одного провинившегося наказывают всех. Так что потом этому одному небо с овчинку кажется: за его воспитание берется вся группа. А если вспомнить, что староста у нас - Рулле...

Заправили постели – все на молитву. Как же осточертело! Бог все равно ничего не слышит. Думаю, он просто забыл про нас за более важными делами.

Если все получилось – завтрак. Всегда одно и то же – овсянка или ржаная каша. Говорят – питательно и полезно. Хочешь – ешь, не хочешь – не ешь. Ничего другого все равно не получишь.

После завтрака – школьные уроки. Я читаю и считаю лучше многих в группе, даже тех, кто старше меня. Но учителю на это наплевать. Он частенько говорит нам: «толку с вас все равно не будет, учи вас или не учи. Отправят на какую-нибудь ферму или завод разнорабочими…». Однако не упускает случая выпороть тех, кто не учит уроки.

Рулле очень скоро понял, что меня можно использовать, чтобы самому не попадать под порку. Он заставляет меня делать за него уроки. И вообще, посадил меня за свою парту, и я подсказываю ему ответы на вопросы. За это он меня некоторое время лупит менее жестоко.

Потом мы обедаем. Разнообразие такое же, как на завтрак: картошка, селедка, жидкий невкусный суп, такой же компот. И так – каждый день.

После обеда - ручной труд. Меня пробовали пристроить к ремонту обуви, но я исколол шилом все руки и пару раз был облит обувным клеем благодаря своим заботливым «друзьям». И тогда меня отправили в столярную мастерскую. Так получилось, что в столярке я работал один, поэтому почувствовал себя значительно лучше и вскоре лихо орудовал рубанком. Конечно, мои короткие уродливые руки создают определенные проблемы, но я как-то приспособился. Просто мне нравится запах свежих стружек и столярного клея. А вообще, нас в любой момент могут отправить на какую-нибудь ферму грести навоз или сено. Строем, разумеется.