После нашей эры. Книга 1: Северное королевство

На втором плакате была схема бункера — трёхмерный чертёж, рассчитанный на пятьсот человек. Беренгар с удивлением понял, что видел только малую часть — дальше в глубину уходили ещё несколько ярусов, заваленных обломками, куда никто не рискнул сунуться.

На третьем плакате была фотография города. Не рисунок, не выдумка — настоящая, с деталями, которые невозможно придумать. Дома выше любых башен, какие он видел в Бастионе — стеклянные, сияющие, с острыми шпилями, уходящими в облака. Улицы, залитые светом — жёлтым, белым, синим. И машины, парящие в воздухе — без крыльев, без колёс, просто висящие между домами, как рыбы в аквариуме. Внизу, съеденная временем подпись: «… год. Проспект Мира».

Беренгар провёл пальцем по гладкой бумаге. Она была холодной, как сталь, и такой же гладкой — не как пергамент, не как кожа, а как поверхность пруда, затянутая льдом.

Значит, правда была… потрясающей и чудовищной. Люди жили в небесных домах. Умели летать. Видели землю со стороны. А потом… А что потом?

Он перевёл взгляд на дневник — раскрытый на последней странице.

Почерк был торопливым, неровным — человек писал, не разгибая спины, может быть, под звуки шагов за дверью. Но язык дневника оказался простым, почти разговорным — не тем церковным наречием, которым писались указы и хроники. Беренгар не умел читать, но здесь, на грязных страницах, слова были короткими, знакомыми, как ругань в казарме. А рядом с текстом кто-то нарисовал углём маленькие картинки: сгорбленные фигурки людей, колесницу с крестом, детскую люльку.

Беренгар всматривался в корявые буквы, напрягая зрение, складывая их в обрывки фраз. «Лазутчики… рыцари… придут…», «не хотим убивать… хотим жить…», «мы люди… не скотина…» — эти слова он понял.

Те, что были сложнее, ускользали, но общий смысл проступал, как рисунок на сырой глине:

Они знают о нас. Лазутчики донесли: рыцари Бастиона собирают отряд. Скоро придут. Мы не хотим убивать друг друга, не хотим нарушать Порядок — мы просто хотим жить. Растить детей. Учить их читать и писать. Но, видимо, это слишком много для тех, кто наверху.

Мы не будем сражаться — у нас нет оружия. Мы не будем прятаться — некуда. Мы просто встанем у входа и посмотрим им в глаза. Пусть знают: мы люди. Мы не скотина. Мы не «лишние». Мы — те, кто помнит.

Если кто-то найдёт этот дневник после нас: берегите правду. Она — единственное, что у нас осталось. И когда-нибудь… когда-нибудь найдётся тот, кто сможет ею воспользоваться.

Беренгар не разобрал каждого слова — где-то догадался по рисункам, где-то сложил из узнанных корней. Но главное он уловил: эти люди не были врагами. Они просто хотели жить. Так же, как когда-то хотели жить он сам и старик Мейнард в железной клетке.

Пёс вырвал страницу — не всю, только последнюю — и спрятал за пазуху, рядом с сердцем. Не потому, что хотел сохранить. А потому, что не мог оставить её здесь, в этом бункере, который скоро станет могилой.

Из коридора донеслись последние крики — зачистка подходила к концу. Рваный, перешагивая через тела, нёс ворох детской одежды — трофей, наверное.