Российский социум: структуры и бифуркации

Безусловно, Ф. Ницше разочарован в человеке, и единственное, что философ ценил в человеческой природе, это то, что она представляет собой переходное явление. Он прекрасно понимал, что переход от последнего человека к сверхчеловеку — чрезвычайно опасное предприятие. По словам Ф. Ницше, «человек — это канат, закреплённый между зверем и сверхчеловеком, — канат над пропастью. Опасно переходить, опасно быть в пути, опасно оглядываться, опасны страх и остановка. Великое в человеке то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель» [273, c. 15].

В этой критической ситуации люди вынуждены решать трудную и ответственную дилемму: они либо окончательно погрязнут в варварстве, либо преодолеют нигилизм. Ф. Ницше не скрывал своего презрения к последнему человеку: «„Что такое любовь? Что такое творение? Что такое тоска? Что такое звезда?“ — так спрашивает последний человек и моргает. Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий всё маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живёт дольше всех» [273, c. 18]. Ф. Ницше испытывал глубокую антипатию к безумным идеям равенства и социализма. Эти грубоуравнительные представления угрожают сложному обществу, так как скудоумие и сервилизм масс крайне разрушительны. Немецкий философ предчувствовал в массах грядущие угрозы, опасности и потрясения. Ведь социалистические химеры соблазняют духовно нищие толпы очень простой логикой и заманчивым обещанием абстрактного счастья. Уравнительные идеи губительны, так как они упраздняют качественное неравенство и аристократическое начало. Это самым негативным образом сказывается на интеллектуальном и творческом состоянии общества. В обществе доминирует тип самодовольного последнего человека, презирающего аристократическую культуру и благородство сильной личности.

В шопенгауэровской философии Ф. Ницше обратил особое внимание на понятие воли, и в ницшеанской философии оно становится универсальным. Воля к власти связана с феноменом жизни и распространялась Ф. Ницше на сферы растительного, животного и человеческого существования. Он рассматривал волю к власти в качестве главного стимула деятельности человека. По сути, это важнейший атрибут самой жизни. «Чтобы понять, что такое „жизнь“ и какой род стремления она представляет, — отмечал Ф. Ницше, — эта формула должна в одинаковой мере относиться как к дереву и растению, так и к животному» [272, c. 387].

Европейская цивилизация не устраивала немецкого философа, и он считал её глубоко упадочной и вырождающейся. В своих текстах он демонстрирует брутальное презрение к её слабости, а также навязчивую апологию естественной жизни и силы. Согласно Ф. Ницше, цель культуры состоит в том, чтобы подавить, ограничить непосредственные феномены жизни. Это особенно характерно для европейской культуры, так как её основой является христианская религия. Именно в христианстве заключается драматическая проблема европейской цивилизации. Несмотря на постоянную апелляцию к демократии, свободе, философии индивидуализма, европейская традиция навязывает человеку функциональное существование. По существу, индивид оказывается в искусственных рамках, его индивидуальность нивелируется, а его воля беспрекословно подчиняется многочисленным законам и правилам в различных сферах жизни. Индивид, конечно, приспосабливается к искусственной среде и нормативному социальному порядку, но всё более и более утрачивает способность к творческому, спонтанному самовыражению. Он существует в своеобразной клетке, опутанной невидимой сетью фетишизированных абстракций [273, c. 14].

Ницшеанская философия, несомненно, отличается своей критической направленностью, и отнюдь не случайно в последний период его творчества на первый план выходит критика морали и религии, прежде всего христианства. Религиозные и моральные ценности с исторической точки зрения нестабильны, изменчивы, и в реальной жизни они порождают серьёзные противоречия. Поэтому именно генеалогия морали, как полагал Ф. Ницше, призвана выявить лицемерный, ханжеский характер моральных добродетелей христианской религии и, следовательно, европейской культуры. Цель его философии — историческое исследование происхождения предрассудков, существующих моральных ценностей. В сущности, это радикальная «переоценка ценностей», разоблачение искусственной и антижизненной конструкции, выступающей якобы подлинным основанием европейской цивилизации. В доницшеанский период философы представляли мир и общество как рациональное начало, воплощение божественного замысла или абсолютного разума. Человеческое бытие имело цель, логику и смысл. Социальный мир не был случайным и бессмысленным, и в нем существовал порядок, освящённый божественным авторитетом. Напротив, согласно точке зрения Ф. Ницше, христианские ценности — исторический тупик Европы, движение по пути деградации и вырождения. Альтернативой многовековой христианской традиции должны стать новые моральные ценности, базирующиеся не на религии или логике разума, а на первозданной воле к власти. По мнению Ф. Ницше, «ценность — это наивысшее количество власти, которое человек в состоянии усвоить — человек, а не человечество! Человечество, несомненно, скорее средство, чем цель. Дело идёт о типе — человечество просто материал для опыта, колоссальный излишек неудавшегося, поле обломков» [272, c. 393]. Конечно, Ф. Ницше крайне категоричен в оценке человеческой массы. Он признавал реальным жизненным феноменом только отдельного человека, способного проявить волю к власти. Напротив, человечество служит лишь средством достижения финальной цели — сверхчеловека. В метафорическом описании Ф. Ницше человек по сравнению со сверхчеловеком предстаёт как нечто уродливое и позорное. «Что такое обезьяна для человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором» [273, c. 13].

Упрощённый, примитивный взгляд на сложную жизнь, по Ф. Ницше, вызывает у большинства людей сильный ресентимент, потому что у слабого человека отсутствует внутренняя энергия, и, когда он встречается с благородным, сильным и красивым, он ощущает зависть, ревность, неприязнь. Однако слабый человек не способен открыто проявить такие чувства, поскольку он покорно подчиняется общественной морали. Он подавляет свои отрицательные чувства, но это лишь усиливает эффект ресентимента. Состояние бессилия усугубляется, тем не менее чувство злобы и мести искусно маскируется лицемерным благочестием. Ресентимент требует разрядки, и в принципе она может быть направлена на внешний или внутренний мир человека. Соответственно, ресентимент может воплотиться в изменениях общественной морали либо в индивидуальном моральном аскетизме. Эти этические идеалы проповедует христианство и социализм. По мнению Ф. Ницше, именно христианство является главным виновником духовного упадка, который тормозит развитие подлинной жизни, обрекая европейцев на тупиковый путь нигилизма и дегенерации.

Итак, идеи Просвещения потерпели крах, и на этом фоне К. Маркс и Ф. Ницше предложили свои грандиозные философские схемы для преобразования человеческого бытия людей, которые несвободны, зависимы, слабы. Прежде всего, К. Маркс мечтал о справедливом обществе, формирующем нового, всесторонне развитого человека, Ф. Ницше — о сверхчеловеке, способном творчески создать новое общество. Руководствуясь возвышенной гуманистической идеей, К. Маркс разработал интегральную программу исторической деятельности, нацеленной на реализацию социалистического идеала. Революционная практика пролетариата, по логике К. Маркса, завершится преобразованием капиталистического общества, и социализм способен создать гуманистические условия для формирования новой, универсальной личности. Таким образом, программа К. Маркса направлена на то, чтобы в ходе классовой борьбы и пролетарской революции воплотить в жизнь коммунистический социальный идеал, а затем и идеал новой (коммунистической) личности. Между тем Ф. Ницше, как и К. Маркс, бунтовал против обывательского рационалистического счастья и видел в нем лишь воплощение декаданса и нигилизма. Однако ницшеанская философия, в отличие от марксовских идей, акцентирует внимание на футуристическом аспекте человека, но совершенно игнорирует очень важный вопрос о средствах достижения грядущей цели — нового типа человека, сверхчеловека. Неудивительно, что Ф. Ницше экспрессивно и поэтично критиковал последнего человека, но ничего не говорил о конкретных путях человеческого движения к конечной цели — «белокурой бестии». Программа этического преобразования человека выглядит откровенно слабо. Путь к сверхчеловеку неясен и туманен, а Ф. Ницше больше занят риторикой о сверхчеловеке, чем разработкой методологии перехода от человека к его финальному состоянию. Как он уверял, «сверхчеловек есть смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: „Да будет сверхчеловек смыслом земли!“» [273, c. 14]

Итак, в неклассической парадигме основным оппонентом рационализма становится иррационализм, который прежде занимал место на периферии классической философии. Теперь он претендует на построение целостных мировоззренческих моделей, но только на иррациональной основе. Для представителей неклассических школ характерна критика дискурсивного разума, неспособного, по их мнению, постичь многообразные и уникальные явления мировой культуры. Критикуя классический рационализм, иррационалисты делают акцент на дорефлексивном сознании индивидуального субъекта, чей духовный опыт невозможно выразить с помощью понятийного аппарата и логического анализа.

В рамках неклассической парадигмы учёный уже не занимает позицию трансцедентального наблюдателя, а исследует реальность изнутри, оставаясь своеобразной частью процесса научного познания. Познавательная деятельность всегда осуществляется в конкретной исторической ситуации и в контексте соответствующей картины мира. Между тем дифференциация прежде единой и целостной картины мира приводит к её распаду на множество отдельных фрагментов, обладающих своими специфическими закономерностями функционирования и развития. Это, в свою очередь, вызывает переориентацию с решения онтологических проблем на гносеологические, где основным вопросом является вопрос о поиске методов исследования, адекватных эпистемологическим целям и специфике изучаемых объектов. Как пишет В. С. Стёпин, «возникает понимание того обстоятельства, что ответы природы на наши вопросы определяются не только устройством самой природы, но и способом нашей постановки вопросов, который зависит от исторического развития средств и методов познавательной деятельности» [351, c. 447].

Неклассическая парадигма отвергает принцип эссенциализма и, в отличие от предшествующего типа рационализма, не занимается поиском сущности объективного мира, но уделяет первостепенное внимание познанию многообразных феноменов реальной действительности. Исследуя эти феномены, человек получает эмпирические знания благодаря своему опыту в чувственной, интеллектуальной и интуитивной деятельности, при этом абстрактное мышление играет уже далеко не абсолютную роль. Преобладание феноменализма и субъективизма приводит к отказу от принципа универсального закона, действующего одинаково и в природе, и в обществе. По мнению П. Сорокина, «линейные и эсхатологические теории социально-исторического процесса кажутся скорее спекуляциями, чем научными концепциями» [334, c. 11]. Теперь неклассическая парадигма обращает особое внимание на выявление функциональных связей и отношений между объектами, которые оказываются в фокусе исследовательского интереса. Соответственно появляются новые требования к изучению мира, делающие акцент на релятивистских целях исследователя. Фундаментальное значение в неклассической парадигме имеют принципы исторической обусловленности человеческого познания, относительности знания и невозможности достижения абсолютной истины, имеющей всегда временной аспект. Темпоральные характеристики неклассической науки и человеческого сознания показывают, что принципы и постулаты научного исследования носят исторический характер. Это, в свою очередь, стимулирует интерес к истории различных культур, имеющих свои самобытные черты и специфические возможности исторического развития. Вполне логично, что представление о прогрессе во всемирной истории и поступательном движении человечества к единой цели признано несостоятельным. Поэтому широкое распространение получают функциональные и структурные проблемы, идеи и концепты. В социальной науке особое внимание уделяется циклическим концепциям. Как утверждал П. Сорокин, «…изучение циклических и ритмических повторяемостей в социальных феноменах является в данный момент одной из наиболее важных задач социологии. Её нужно двигать вперёд всеми средствами, потому что она открывает многие возможности решения наиболее важных социологических проблем» [334, c. 12]. Реальные исторические события и точка зрения культурного плюрализма в гуманитарных науках стимулируют поиски новых подходов к познанию социального мира.

Однако, несмотря на новизну неклассической парадигмы, между типами классической и неклассической рациональности сохраняется взаимосвязь. Согласно мнению В. С. Стёпина, «…возникновение нового типа рациональности и нового образа науки не следует понимать упрощённо в том смысле, что каждый новый этап приводит к полному исчезновению представлений и методологических установок предшествующего этапа. Напротив, между ними существует преемственность. Неклассическая наука вовсе не уничтожила классическую рациональность, а только ограничила сферу её действия» [351, c. 455]. Поэтому и сегодня классическая рациональность играет существенную роль в научно-исследовательской деятельности. И здесь нет никакого логического парадокса. Попытки вообще упразднить классический рационализм приводят к сумеркам не только науки, но и просвещения, и бал начинает править дикое мракобесие, крайне вредное для интеллектуального и культурного развития современного общества.

Таким образом, неклассическая парадигма подвергает критическому анализу классический рационализм и предоставляет новые методологические и теоретические инструменты для исследования сложной социальной реальности, включая нелинейные процессы социальных трансформаций. В контексте постмодернистской философии и социологии неклассическая парадигма акцентирует внимание на фрагментарности, множественности перспектив и интерсубъективности знания, что позволяет более глубоко осмыслить динамику социальных изменений. В конечном счёте неклассические подходы способствуют развитию междисциплинарных исследований и обогащают методологический арсенал современной социальной науки, открывая новые горизонты для анализа и интерпретации социальных явлений и процессов.

1.3. Постнеклассическая парадигма

В начале III тысячелетия стало ясно, что прогрессистские прогнозы и оптимистические футурологические сценарии в большинстве своём опровергнуты реальной жизнью. В этой ситуации проблема социетальной динамики имеет особое теоретическое и практическое значение. Усиление глобальной турбулентности актуализирует вопрос о структурной перестройке кризисного мирового социума, и этот вопрос требует от социально-гуманитарных наук новых доказательных знаний. Однако структурно-синергетические закономерности и случайности, свойственные развитию самоорганизующегося общества, серьёзно осложняют его научное исследование. Следует признать, что социально-гуманитарные науки по большому счёту игнорируют проблему социального хаоса и исторической альтернативности, неявно разделяя иллюзию классической социологии о возможности полной рационализации общественной жизни. Между тем социальный хаос предстаёт как особый знак нашего времени, стимулируя поиски новых социальных теорий, которые учитывали бы нелинейные тенденции социетального развития. Действительно, сегодня в обществознании усиливается интерес к проблемам социальной динамики, тем более что ускорение темпа мировой истории порождает экзистенциальные риски и угрозы как на локальном, так и глобальном уровне. Это формирует интеллектуальную потребность в новых знаниях, адекватных возрастающим социальным флуктуациям, которые могут неожиданно спровоцировать глобальную бифуркацию.

В науке проблему взаимоотношений порядка и хаоса начали исследовать особенно активно с середины XX века. В частности, было установлено, что фундаментальной основой эволюционных изменений в сложных открытых системах является самоорганизация. Первоначальные концепции самоорганизации были сформулированы в кибернетике. Исследования сложных систем в рамках кибернетического подхода показали, что их эволюция имеет в своей основе процессы самоорганизации, проблема которой вскоре стала одной из наиболее актуальных тем в кибернетике. Учёные из разных областей нередко проявляли общность подхода к проблеме самоорганизации. По крайней мере, это имело место на уровне качественного понимания механизма, посредством которого осуществляется этот спонтанный процесс. Именно механизм самоорганизации стал предметом кибернетических исследований. В классической кибернетике была разработана модель кибернетического механизма самоорганизации, предусматривающая упорядочение структуры системы благодаря её обратной связи с окружающей средой. Подобные системы с точки зрения внутренних связей представлялись самосвязующимися, а по отношению к среде — самообучающимися. Кроме того, кибернетический механизм самоорганизации подразумевает наличие заранее заданной цели, к которой система стремится самостоятельно и в силу этого является самоорганизующейся.

В то же время о самоорганизации заговорили физики и химики, изучающие нелинейные неравновесные системы. Например, в 60-е годы прошлого века брюссельская школа И. Пригожина исследовала процессы самоорганизации в физических и химических системах, образующие диссипативные структуры. В конце 60 — начале 70-х годов немецкий физик Г. Хакен предложил научному сообществу проект новой отрасли знания — синергетики, описывающей явления самоорганизации в сильно неравновесных системах. Его работы положили начало активному изучению синергетических, кооперативных эффектов в процессах спонтанного формирования макроскопических структур [388; 389].

В настоящее время в разных областях знания, как естественно-научного, так и гуманитарного, используются идеи и установки синергетики, которая предлагает общенаучный подход к формулированию универсальных законов, релевантных для любых сложных систем. Важнейшей общей характеристикой таких систем является их способность при определённых условиях путём самоорганизации существенно изменять своё макроскопическое поведение. Синергетика также исследует процессы самоорганизации, порождающие в сложных системах когерентность (согласованность) и новый макроскопический порядок [388, c. 231, 233].

Такой переход от классической и неклассической науки к постнеклассической является далеко не случайным. Как известно, в классической парадигме научного знания преобладает детерминистический стиль познания, согласно которому вся Вселенная — гигантские часы, управляемые неизменными законами ньютоновской физики. С точки зрения классического детерминизма мир, изучаемый наукой, моделируется как мир, жёстко связанный причинно-следственными отношениями. Образцом научных знаний являются динамические законы, а случайность трактуется как нечто второстепенное и досадное, что мешает общему течению событий, управляемых детерминистическими закономерностями. Роль личности зависит от социальных структур, единичное усилие не может заметно повлиять на ход истории. Неравновесность, неустойчивость воспринимаются как нечто отрицательное, сумбурное, сбивающее с правильной траектории. Развитие социального мира мыслится без вариантов, а в социальном познании превалирует линейный монистический подход [180, c. 4].

Синергетика, напротив, существенно изменила понимание социального развития, обогатив его нетривиальными представлениями о саморазвитии и самоорганизации открытых нелинейных систем, о выборе направлений эволюции в точках бифуркации, о важной роли случайных факторов в этих процессах. Если кибернетика и теория систем изучали в основном процессы гомеостаза, т. е. поддержания равновесия в разных, в том числе и социальных, системах посредством отрицательной обратной связи, то синергетика исследует нелинейные эволюционные процессы в системах, находящихся вдали от состояния равновесия. «По существу, нелинейность означает огромное разнообразие поведения и богатство возможностей, — пороговые эффекты, неединственность решений, существование хаотических траекторий, парадоксальный „антиинтуитивный“ отклик при изменении внешних воздействий» [162, c. 45].

На рубеже III тысячелетия, таким образом, формируется новая, постнеклассическая наука, учитывающая новые реальности в области глобальных рисков и научного познания [350]. Постнеклассическая наука предстаёт перед нами как новый познавательный феномен, очень важный с точки зрения его способности соответствовать вызову эпохи постмодерна. Дело в том, что социальный мир становится невероятно динамичным, а классический рационализм сформировался в условиях достаточно устойчивого бытия человека в прошлом. По понятным причинам классический рационализм просто не отвечает современной когнитивной задаче, и потому до сих пор исследование метаморфоз в социальном мире не столь удачно, как хотелось бы классикам социологии. Абсолютно ясно, что глобальные и локальные проблемы, угрожающие существованию человеческого рода, невозможно решить без новых научных знаний. Учёные мира знают и верят, что новую цивилизацию ещё можно создать, но её созидание немыслимо без новой научной парадигмы, без новой научной рефлексии о будущем. Вот почему так исключительно важно раскрыть творческий потенциал человечества, но это можно сделать только в рамках новой науки, новой философии. Драматическая дилемма нашего времени заключается в том, что трудности и кризисы или преодолеваются, или трансформируются в глобальную катастрофу. Третьего не дано, но даже такая убийственная логика не отрезвляет правящие классы и массы, ибо любая неизвестность, подкреплённая невежеством, тоже внушает иллюзии, чрезвычайно опасные в век бифуркации. Опыт истории говорит, что химеры не спасают, они лишь временно утешают, побуждая строить «зияющие высоты». Разрушить губительные иллюзии с помощью рациональных знаний — это первый шаг к гуманной цивилизации, но пока большинство людей, охваченных повседневными заботами, продолжают существовать в очень грустном мире, в котором непрестанно увеличиваются экзистенциальные риски. Тем не менее новые гуманистические и гносеологические перспективы вполне очевидны, даже если они вызывают ассоциацию с утопией. Несмотря на возрастающие гуманитарные риски, будущее человеческой мудрости связано с постнеклассической наукой. По мнению В. С. Стёпина, «постнеклассическая наука расширяет поле рефлексии над деятельностью, в рамках которой изучаются объекты. Она учитывает соотнесённость характеристик получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и её ценностно-целевыми структурами» [349, c. 15]. Если классическая наука была ориентирована на постижение аналитически дифференцированных аспектов объективного мира, то постнеклассическая наука акцентирует внимание на комплексных исследовательских программах. Кроме того, объектами современных междисциплинарных исследований все чаще становятся сложные нелинейные системы, в том числе нестабильные общества, характеризующиеся открытостью и самоорганизацией. Именно нетривиальные идеи синергетики являются наиболее важным атрибутом современной общенаучной картины мира, пронизанной философией глобального эволюционизма. «Такая смена стратегических установок превращает человека в центральное звено научной картины мира. <…> Отсюда любая масштабная естественно-научная модель, игнорирующая факт существования человека, трактуется как заведомо недостоверная» [261, c. 92].

Постнеклассическая наука (и социосинергетика) открыто включает социальные и гуманистические ценности в структуру научного знания, провозглашая восстановление аксиологического смысла и цели научного познания, а также утраченной связи науки с человеком и его экзистенцией. Согласно И. Пригожину и И. Стенгерс, «в настоящий момент мы переживаем глубокие изменения в научной концепции природы и в структуре человеческого общества в результате демографического взрыва, и это совпадение весьма значительно. Эти изменения породили потребность в новых отношениях между человеком и природой так же, как и между человеком и человеком. Старое априорное различие между научными и этическими ценностями более неприемлемо» [303, c. 386].

В этой ситуации на роль новой научной парадигмы претендует синергетика, или теория самоорганизации. Синергетика придаёт современной картине мира постнеклассический характер, и новый тип рациональности интегрирует такие синергетические идеи, как нелинейность, неустойчивость, бифуркация, случайность, хаос, аттрактор и другие. Теория самоорганизации выступает в качестве методологической основы не только естественных, но и общественных наук. Синергетический подход ориентирован на поиск неких универсальных механизмов, принципов изменения и самоорганизации открытых нелинейных систем. Синергетика представляет собой междисциплинарное направление науки, в котором основную гносеологическую роль играют идеи о становлении порядка через хаос, случайности, необратимости времени, нестабильности и бифуркационных изменениях. «Синергетика оснащает нас инструментами анализа сложного поведения в мире, она развивает нетрадиционные средства объяснения сложных явлений природы, человеческого поведения и общества. Синергетика вносит вклад в понимание относительно простых принципов организации и самоорганизации исключительно сложных образований» [182, c. 55].