Российский социум: структуры и бифуркации

По мнению К. Маркса, классовая борьба — главный субъективный фактор социальных изменений. В основу своего материалистического понимания истории он положил тезис о том, что «история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» [239, т. 4, c. 424]. Так, социодинамика классовых обществ оказывается в центре диалектической концептуальной картины, отражающей смену общественно-экономических формаций. Эксплуататорский класс доминирует в классовом обществе и хочет сохранить своё привилегированное состояние. Угнетённые и униженные, напротив, стремятся избавиться от социального неравенства и социальной несправедливости. Они начинают борьбу против эксплуататорского класса, весьма заинтересованного в том, чтобы защитить и даже упрочить своё структурное господство. Классовая борьба в капиталистическом обществе, развёрнутая пролетариатом, приобретает непримиримый, антагонистический характер. Появление рабочего класса на политической арене вполне закономерно, потому что он является неотъемлемой частью капиталистического производства. Вначале он борется за свои экономические интересы, но потом реформизм перерастает в политическую борьбу против самой системы капитализма. Историческая миссия пролетариата состоит в упразднении всех видов эксплуатации и угнетения. Логика истории, таким образом, ведёт к ликвидации капитализма, частной собственности на средства производства и антагонистических классов, что по сути своей означает установление социалистического строя. Основой социализма является общественная собственность на средства производства и принципы социального равенства и социальной справедливости.

Огромный вклад в развитии социальной науки внёс немецкий социолог, философ, историк и экономист М. Вебер (1864—1920). В своём творчестве он продемонстрировал широкий круг исследовательских интересов и, по существу, предложил новый, антипозитивистский проект социологии. Универсальные знания позволили ему заниматься широким спектром проблем, но особый интерес он проявил к развитию современного капитализма. Большое влияние на него оказал К. Маркс, который в своё время тоже занимался исследованием проблемы капитализма. Однако М. Вебер считал, что марксистская теория носит в основном экономический характер и это свидетельствует о её методологической односторонности. Соответственно, в научном познании надо учитывать не только материальные факторы, но и то, как идеи влияют на экономику. В работе «Протестантская этика и дух капитализма» он утверждает, что религиозная этика, религиозные ценности, особенно связанные с пуританством, были основными стимулами развития капиталистического мировоззрения и капиталистической экономики. Современный капитализм существенно отличается от прежних, традиционных форм социальной организации, и М. Вебер дал развёрнутый анализ модернизированного промышленного общества. Критикуя материалистическое понимание истории, он полагал, что классовый конфликт играет менее значительным роль в социальных изменениях, чем это считалось в марксистском учении о классовой борьбе. Что касается социологии, то она должна сосредоточиться на социальных действиях. Согласно концепции М. Вебера, общество изменяется в результате человеческой деятельности, мотивированной комплексом определённых идей, ценностей и представлений. Структуры, в свою очередь, зависят от социальных действий индивидов. Человеческие идеи, ценности и убеждения служат базисом общества, структурирующим человеческое поведение. Поэтому, когда появляются новые идеи и ценности, они становятся движущей силой социальных изменений. Социальные действия не могут быть полностью детерминированы структурами, и люди имеют возможность свободно действовать и строить свою частную и общественную жизнь. Структуры в обществе, считал М. Вебер, возникают в результате сложного взаимодействия индивидуальных поступков. Задача социологии заключается в том, чтобы раскрыть и понять смысл социальных действий индивидов. Социальные структуры не обладают смыслом и, следовательно, не могут быть предметом социологического анализа и понимания.

Согласно М. Веберу, культурные идеи и ценности помогают формировать общество и индивидуальные действия людей. Появление современного общества сопровождается важными сдвигами в моделях социальных действий. «Первым противником, с которым пришлось столкнуться „духу“ капитализма и который являл собой определенный стиль жизни, нормативно обусловленный и выступающий в „этическом“ обличье, был тип восприятия и поведения, который может быть назван традиционализмом» [68, c. 80]. Тем не менее развитие современного капитализма побуждает людей отходить от традиционных представлений, основанных на суевериях, религии, обычаях и стародавних привычках. Люди все чаще занимаются рациональным расчётом, учитывая эффективность и будущие последствия своих действий. Как отмечал М. Вебер, развитие науки, современных технологий и бюрократии представляет собой рационалистический процесс, и это фундаментальная черта современности. По сути, организация социальной и экономической жизни осуществляется в соответствии с принципами формальной рациональности, и в этом процессе всевозрастающее значение имеют научные и технические знания. В отличие от традиционного общества, в котором религия и обычаи играли ключевую роль, основой современного общества становится рационализация политики, экономики, культуры и других сфер жизни. Однако М. Вебер не был полностью оптимистичен в отношении результатов рационализации. Он боялся, что распространение современной бюрократии во все сферы жизни приведёт к негативным последствиям. Бюрократическое господство и стремление регулировать все сферы общественной жизни могут подорвать гуманитарные ценности и демократию.

Творчество М. Вебера оказало сильное влияние на социологические представления американского социолога Т. Парсонса (1902—1979), который активно развивал идеи и концепты структурного функционализма. Особый интерес он проявил к проблеме социального порядка, необычайно актуальной на протяжении всей истории социальной науки. Каждое общество стремится обеспечить социальный порядок, поскольку в противном случае невозможно успешно бороться с социальным хаосом. Упорядочить непрерывно возникающий хаос — исключительно важная общественная задача, но в реальной жизни выполнить её чрезвычайно трудно. Между тем общество не может нормально существовать без устойчивого социального порядка. Он нужен всем: и человеческим индивидам, и социальным организациям. Стремление акторов к стабильному состоянию воплощается в форме поддержания равновесия социальной системы. По Т. Парсонсу, социальное равновесие представляет собой общественный консенсус, стабильное состояние общества, способного согласовать между собой интересы различных акторов. Если общество успешно выполняет свои функции, обеспечивающие самоподдерживающийся социальный порядок, то оно тем самым добивается реализации своей фундаментальной цели — выживания в сложной и рискованной окружающей среде.

Эти абстрактные и статичные представления очень долго господствовали в западной социологии. Поскольку принцип равновесия и стабильности социальной системы оставался преобладающим в структурно-функциональном анализе, то это послужило важнейшим источником критики творчества Т. Парсонса. Наиболее слабым местом структурного функционализма в его версии был антиэволюционизм, практически отвергавший идею развития. В конкурентном поле научной критики было вполне очевидно, что ортодоксальный функционализм нуждается в определённой корректировке.

Согласно точке зрения Т. Парсонса, изменения в структурном функционализме должны были осуществляться в контексте неоэволюционизма. Прежде всего, это было необходимо для того, чтобы учесть критику оппонентов, которые обвиняли Т. Парсонса в том, что он игнорирует социальные конфликты. Он попытался акцентировать внимание на анализе функций, но попытка придать структурно-функциональному анализу динамический характер благодаря идее эволюции не увенчалась успехом. Статичный и равновесный характер структурного функционализма не претерпел особых изменений, но его аналитическая схема стала ещё более сложной и запутанной. Таким образом, попытка Т. Парсонса в рамках структурно-функционального анализа разработать основательную концепцию неоэволюционизма оказалась малоуспешной.

Абстрактные теоретические конструкции, развиваемые Т. Парсонсом, были достаточно ограниченны для функционального анализа конкретных социальных проблем. Тем не менее они претендовали на гносеологический универсализм и объяснение любых социальных явлений. Становилось более чем очевидно, что структурный функционализм в парсонсовской интерпретации был в значительной степени неадекватен эмпирической действительности, что вызывало возрастающую критику не только его оппонентов, но и приверженцев. Так, американский социолог Р. Мертон (1908—2003), один из теоретиков структурно-функционального анализа, считал, что теоретические обобщения должны подтверждаться эмпирическими исследованиями. Пытаясь преодолеть абстрактность и статичность структурно-функционального подхода, Р. Мертон ориентировался на поправки, в которых, по его мнению, нуждался структурный функционализм. Так, он ввёл в структурно-функциональный анализ понятие «дисфункция», что заметно расширило инструментарий исследования социальных процессов. Он попытался, таким образом, ввести в функционализм идею изменения, отвечающую социальным конфликтам и переменам. В результате структурно-функциональный анализ, хотя и сохранил свои системные качества, стал более гибким и реалистическим. По сути, он создал теорию социальных изменений, допускающую возможность отклонения социальной системы от принятой нормативной модели.

Другой методологической новацией Р. Мертона была теория среднего уровня. По его мнению, нужны были новые методологические подходы, способные более точно описать и объяснить социальные феномены. Преодоление чрезмерной отвлечённости структурного функционализма он видел в том, чтобы найти посредника между широкими теоретическими обобщениями и конкретными эмпирическими фактами. Этот реалистический посредник связывал бы теоретический и эмпирический уровни функционального анализа. В качестве такого посредника Р. Мертон предложил теорию среднего уровня, адекватную конкретной социальной реальности. Таким образом, он существенно скорректировал абстрактный структурный функционализм, и теории среднего ранга открыли новые методологические возможности в области функционального анализа [243, c. 64—104].

Методологический кризис классической парадигмы поколебал позиции механистического детерминизма вообще и марксизма в частности, хотя интенции механицизма продолжают оказывать влияние на социально-гуманитарные науки. Тем не менее кризис классической рациональности вполне очевиден, и изменения в современной науке характеризуются сдвигом от механистического подхода классической науки к холистической парадигме, наиболее интересно воплощённой в синергетике. Рационализм как основа классической парадигмы подвергается нарастающей критике, поскольку до сих пор наука и техника применяются в основном для утилитарных целей, опасных и антиэкологических. По мнению Дж. Реале и Д. Антисери, «механическая интерпретативная модель с простыми теоретическими элементами и техническим инструментарием стала мостом от теории к практической переделке мира» [309, c. 208]. С каждым годом интенсификация процесса преобразования природы усиливает негативные экологические следствия. В свою очередь, экологический кризис стимулирует критику научно-технического прогресса. Без сомнения, теоретические модели и технические инструменты до сих пор играют ключевую роль в материальном процветании, которое все чаще и чаще оборачивается опасными и антиэкологическими реалиями. В этих условиях социокультурная роль современной науки становится проблематичной. Как считал Н. Н. Моисеев, «…мы снова оказались на пороге новой бифуркации — новой катастрофической перестройки эволюции человечества» [252, c. 11], о чем свидетельствует возникновение во второй половине XX века глобальных проблем. Беспрецедентным риском нашего времени является планетарный экологический кризис, несущий в себе глобальную угрозу гибели человеческого рода. Следовательно, установка классического естествознания: природа — безграничный источник ресурсов для человеческой практики, — оказалась в конечном итоге научно несостоятельной. Кризис техногенной цивилизации сопровождается критикой классического рационализма.

Марксизм разделял идеи классического рационализма и, в сущности, был лишь радикальной конкурирующей версией модернистского проекта, направленного на установление универсального социального равенства и справедливости, что свойственно одновременно и капитализму, и социализму, хотя с разными идеологическими акцентами. «Во второй половине XIX века, — пишет Л. Г. Ионин, — открытие социального неравенства и требование равенства были осмыслены как часть грандиозного духовного переворота того времени, положившего начало новой культурной эпохе — эпохе модерна» [154, c. 235]. Западный модерн провозгласил принципы всеобщей свободы и равенства, однако воплощение этих абстрактных понятий в жизнь разных обществ столкнулось с непредвиденными трудностями. Как показал опыт истории, существует глубокое противоречие между универсальными правами и свободами человека и состоянием конкретного общества, где имеет место социальное неравенство, бедность и отчуждение. Современная демократия, рекламируемая как наиболее яркий и типичный знак модерна, постоянно попадает в противоречивую ситуацию, поскольку абстрактные права и свободы не соответствуют повседневной практике их осуществления. В частности, особенно большие трудности возникают с реализацией концепции равенства: природа и социальная жизнь порождают неравенство и отчуждение, но западное дифференцированное общество провозглашается как общество равных возможностей.

Когда возник марксизм, критика отчуждения человека стала неотъемлемой частью марксистской доктрины, которая изначально была ориентирована на социалистическую революцию как альтернативу формальной демократии и рыночной экономике. По мнению Э. Фромма, «цель Маркса состояла в духовной эмансипации человека, в освобождении его от уз экономической зависимости, в восстановлении его личностной целостности, которая должна была помочь ему отыскать путь к единению с природой и другими людьми» [382, c. 377]. Ярко артикулируя идею социального равенства, марксизм провозглашает наиболее революционный вариант модерна — социализм. Более того, радикальные сторонники марксизма в России использовали потрясения и хаос Первой мировой войны и предприняли практическую попытку воплотить в жизнь марксистский проект социализма. В связи с этим Дж. Грей пишет: «Советский коммунизм отнюдь не был порождением русской православной культуры, пропитанной мистицизмом и благочестием, так же как и своими наиболее репрессивными нормами, он обязан совсем не русским культурным традициям. Народ России сбила с исторического пути, по которому страна следовала со времён отмены крепостного права, попытка воплощения в жизнь концепции, составляющей квинтэссенцию идеологии Запада и европейского Просвещения» [104, c. 71].

После Октябрьской революции наша страна попыталась осуществить модернистский проект в марксистском варианте и сделала грандиозный рывок к социалистическому обществу. Именно индустриальный социализм стал ответом советской системы на вызов модернизации, который предельно обострился в результате глобальной конфронтации социализма и капитализма. СССР был историческим лидером марксистского социализма, и «его существование представляло собой более чем полувековую гигантскую попытку модернизации в условиях социалистической системы» [22, c. 223]. В сложное историческое время советская модель индустриального социализма продемонстрировала колоссальные достижения, но ценой насилия и подавления личности.

Однако в конце XX столетия неожиданно произошёл исторический крах государственного социализма и, следовательно, универсальной теории научного социализма, которая в известной мере являлась интеллектуальным продуктом классического рационализма и философии Просвещения. Конечно, программа Просвещения добилась весьма впечатляющих результатов, особенно в контексте европейской цивилизации, демонстрирующей небывалый технологический триумф. Однако сегодня идеи прогрессистской веры оказались под вопросом, так как процесс модернизации, инспирированный европейским модерном, породил на фоне научно-технической революции множество социальных и экологических проблем. Как отмечали авторы критической теории общества, «человеческая обречённость природе неотделима от социального прогресса. Рост экономической продуктивности, с одной стороны, создаёт условия для более справедливого мира, с другой стороны, наделяет технический аппарат и те социальные группы, которые им распоряжаются, безмерным превосходством над остальной частью населения» [396, c. 12].

В свою очередь, марксизм как радикальный вариант модерна претерпел в своей истории различные идеологические метаморфозы и был канонизирован в качестве «абсолютной науки». Это обернулось упрощением марксисткой теории, а сам процесс идеологической канонизации марксизма-ленинизма сопровождался пропагандистской апологетикой. Однако марксистская теория, претендуя на единственную и исключительную истину, по иронии истории столкнулась с принципиальной ограниченностью своего мессианского притязания на монополию научного (квазирелигиозного) пророчества, потому что «мир, в котором истина одна, а заблуждений много, прекратил свое существование» [377, c. 51]. Тем не менее классическая парадигма социального знания оказала существенное влияние на марксистскую теорию, которая приобрела статус непреложного ортодоксального учения. «Освобождаясь от марксистского принуждения историческим детерминизмом, — отмечает П. Козловски, — новейшая история Европы доказывает, что в основе марксизма лежит исторический миф, который не может претендовать на научность и недостаточен даже как миф. Миф марксизма-ленинизма — это не просто миф, а фальшивый миф, поскольку в нем отсутствует свобода и личность человека» [184, c. 20].

Крах мифа марксизма-ленинизма приводит к тому, что вопрос о принципах и научной эффективности классической рациональности вообще и марксистской теории в частности приобретает дискуссионное значение. По мере изменений в современном мире споры и дискуссии о марксизме теряют своё значение и ограничиваются довольно узким кругом приверженцев коммунистической идеологии, мечтающих о реставрации социализма в капиталистической России. Тем не менее эти споры будут продолжаться, поскольку социалистический эксперимент осуществлялся по рационалистическому проекту, сконструированному в соответствии с марксистско-ленинской доктриной, основанной на трудах немецкого философа и экономиста К. Маркса и российского политического мыслителя и революционера В. И. Ленина. Действительно, марксизм выступал не только как философия или диалектика, но и как универсальная наука, которая пыталась доказать неизбежность гибели капиталистического строя и победы социализма по непреложным законам исторического развития. «Вместе с тем, — писал Э. Геллнер, — он разоблачал моральные компромиссы современного ему общества и выступал с проектом нового общественного строя, избавленного от эксплуатации, угнетения и неравенства и одновременно абсолютно свободного» [87, c. 45]. Руководствуясь сциентистскими установками классического рационализма, марксизм притязал на абсолютное знание, постулируя революционную веру как учение, которое имеет неоспоримую научную достоверность. Эта наука/вера, в свою очередь, способствовала легитимизации политической борьбы партии и масс за реализацию радикальной версии модернистского проекта — коммунизма. Так, К. Маркс считал, что знание законов исторического развития даёт возможность не только исследовать прошлое и настоящее, но и предсказывать будущее. Как утверждал Р. Арон, «материалистический миф включает в себя исторический детерминизм, который с необходимостью приводит к бесклассовому обществу. Марксисты воображают некую историческую необходимость, которая сама по себе реализует смысл истории» [11, c. 60].

Крах коммунизма и системный кризис российского общества интерпретируется многими как бесспорное свидетельство научной несостоятельности марксизма, хотя он является лишь частью классической парадигмы социального знания. Непредвиденная бифуркация сокрушила государственный социализм и тем самым опровергла догму о марксизме-ленинизме как о якобы единственно верном учении. Однако необходимо подчеркнуть, что поражение потерпела марксистко-ленинская идеология, которая оправдывала насильственные эксцессы политического авангарда, тогда как аутентичная теория К. Маркса останется классикой обществознания, что, разумеется, не исключает научные споры и поиски наиболее развитой гуманистической теории социальных изменений. Как пишет П. Козловски, «функцией диалектико-материалистического фундамента было, скорее, обоснование теории авангарда и легитимация выводимого из неё господства коммунистической партии. <…> Авангард легитимировал себя с помощью диалектического материализма и связанного с ним положения о необходимости и непреложности диалектики политического, экономического и духовного в истории» [184, c. 20].

Марксистско-ленинская доктрина играла исключительно важную роль в истории социалистической модернизации, поскольку она (доктрина) функционировала и как социальная мифология, которая манипулировала общественным сознанием трудящихся масс, и как научная теория, которая претендовала на единственно непреложную истину во всех сферах научного знания. С точки зрения П. Бурдьё, «советизм нашёл в марксизме концептуальный инструментарий, необходимый для обеспечения легитимной монополии на манипулирование политическими речами и действиями… Популистский сциентизм, каким он себя представляет, обеспечивает Партии две конвергентные формы легитимности: марксистская доктрина как абсолютная наука о социальном мире дает тем, кто является её хранителями и официальными поручителями, возможность занять такую абсолютную точку зрения, которая является одновременно точкой зрения науки и точкой зрения пролетариата» [59, c. 317]. Действительно, с помощью марксистских догм, редуцированных к популярным идеологическим мифам, партия наделяла себя абсолютной политической и символической властью, которая позволяла оправдывать насильственную практику коммунистического режима. По сути, ортодоксальная социалистическая идеология выступала в качестве одного из главных элементов советской системы. Являясь квинтэссенцией коммунистической доктрины, марксизм функционировал в СССР как феномен «научной идеологии», что само по себе было алогично с точки зрения научной методологии. Тем не менее, как показал опыт советского социализма, этот квазинаучный симулякр оказался невероятно популярным и эффективным инструментом идеологического манипулирования сознанием и поведением советских людей.

Вместе с тем в рамках марксистской теории общественно-экономических формаций невозможно понять крушение коммунизма. К. Маркс разработал развёрнутую интегральную концепцию развития человеческого общества. Он интересовался в первую очередь структурами социального неравенства и тем, как эти структуры развиваются в контексте истории. Капиталистическое общество, как и предшествующие классовые общества, базируется на структурах, угнетающих наёмных работников. Система капитализма исторически изменяется, но в целом сохраняется потенциал классовой борьбы. Капиталисты и наёмные работники образуют два враждебных класса с диаметрально противоположными социальными интересами. Согласно К. Марксу, пролетариат — единственный создатель всех богатств в капиталистическом обществе, но в действительной жизни он лишён их и подвергается эксплуатации. Буржуазия, напротив, лишь присваивает плоды трудов рабочего класса, держа его в постоянном страхе безработицы. Капиталисты в процессе частного присвоения результатов общественного производства стремятся к неограниченной прибыли. В ходе классовой борьбы, движущей силой которой выступает пролетариат, капиталистическая система в конечном итоге будет уничтожена. На обломках капитализма рабочий класс построит новое, справедливое общество — коммунизм. Хотя капитализм обеспечивает экономический рост, К. Маркс был глубоко убеждён в том, что коммунизм будет более эффективной и гуманной системой общества, чем капиталистический строй, основанный на эксплуатации человека человеком. Логика его рассуждений почти безупречна: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства» [239, т. 23, c. 33].