О копаниях вечных и о земле… Хроники хроника

Сигналы встретили нас сразу же при подходе к зелёным ямам-кругам.

Их было много… Не, не так!

Вот так — Их было МНОГО! Дофигищища!

Прибор ликующе вскрикнул и запел! Запел много и беспрерывно. Постоянно и на разные голоса и тональности. В катушку МД-шника, словно в микрофон, громко и на все лады, пел сводный подземный хор культурно-мусорного слоя.

Басило железо, тонким тенором отвечали поломанные алюминиевые ложки, хриплым и ломким дискантом пищала кровельная жесть, пела проволока, орали ржавые консервные банки и крышки от кастрюль, звонко и радостно вскрикивали смятые баллончики «Дихлофоса», загульно выли баритоном водочные пробки.

— Хор имени Пятницкого, млять! — устало прошипел человек, запинав обратно в землю очередную крышку от банки, в которые предки так любили закручивать хрусткие и ядреные солёные огурцы или краснобокие, наполненные сладко-солёным нектаром, маринованные помидоры. И пошёл к машине, где уже стояли, устало опершись на клюшки-приборы, коллеги по неудавшейся разведке и ехидно улыбался сын, увлечённо давивший кнопки на своей приставке PSP-шке.

Постояли. Помолчали. Выразили общее недовольство местом поиска и нежелание продолжать оный.

— Нет тут ниче! Один мусор! Поехали отсюда! — резюмировал Херувим, плюхнулся в машину, с громким пшиком откупорил бутылку «Жигулёвского» и с видимым наслаждением забулькал напитком.

— Поехали в Липовку. Там по-любому монет накопаем, — авторитетно произнёс Кот и повторил вслед за коллегой трюк с бутылкой.

— Шшшшшшш… — зашипел из-под откручиваемой пробки лимонад сына.

Человек с завистью посмотрел на экипаж, самозабвенно утоляющий жажду.

— Ну, поехали. Может, там, наконец, повезёт! — согласился он, заводя машину и прохладные воздушные струи климат-контроля в салоне…

Липовка. Это маленькая деревушка, зажатая между дряхлой, вся в шрамах и заплатах, асфальтовой дорогой, соединяющей два районных центра нашей славной области, и одноимённой речкой Липовка, что несёт свои воды по сложному извилистому маршруту высоких и тенистых берегов, обильно заросших зеленью.

Обычная деревня. Пара улиц. Огороды. Маленький магазинчик в центре. Порушенные фермы на окраине. Кладбище. Заброшенный яблочный сад. Пруд. Родник. Злющие гуси, безнадзорно бродящие по пыльным улицам, громко хлопая крыльями, галдящей и гогочущей стаей, в поисках жратвы или жертвы. Им, в принципе, всё равно…

В общем — обычная деревня, коих полным-полно в российской глубинке.

Обычная, если б не один, а точнее — два нюанса.

Во-первых, давным-давно, в незапамятные времена, здесь за околицей, на холме за речкой, гудела и толпилась, мычала и галдела, била копытом и торговалась широкая ярмарка.

Во-вторых, в глубине заброшенного и одичавшего яблоневого сада притаилась полянка, на которой раньше шумел постоялый двор.

Было, наверное, круто и весело. Богато и с размахом.

Впрочем, это было давно. И почти не правда. Время никого и ничего не щадит…

— Зачётное место! Монеты всегда водятся! Гоша здесь пять рублей золотых нашёл! Сто пятьдесят тысяч стоят, прикинь! — рассказывал Херувим, восторженно разводя руками, показывая то ли величину пятирублёвки, то ли сто пятьдесят тысяч.

— Сто пятьдесят?!? Класс! Постой… Гоша… Это продавец металлоискателей? — догадался человек.

— Да! У них серьёзная команда! Все по-взрослому! Кукурузеры, карты старые, приборы навороченные… Только мы с Котом, один хрен, круче! Особенно — Кот! Че хошь, сучек корявый, своей теркой нароет! Веришь, нет? — улыбался Костя.

Мобиль, меж тем, почти не прислушиваясь к трёпу, крался по узкой и не ровной улочке, к окраине деревни. Полз, боязливо поджимая своё железное брюшко, спасаясь от жёстких кочек.

— Во попал! — думал он, протискиваясь по утлой земляной дамбе через узенький ручеёк речушки, хилой и полувысохшей от жары.

— Мдяяя… ржу бы какую не подцепить! — бормотал, брезгливо косясь на окраинную помойку.

— Звиняйте, граждане! — проезжая по двору самого крайнего околичного дома, мимо настороженных окон с наличниками и каких-то сараев.

— Ох, фигасссе! — натужно кряхтел, заползая по грунтовке на высокий и здоровущий холм.

— Жжжарко-то как! — жужжа и обмахиваясь вентиляторами охлаждения, замер, наконец, посреди палящего летнего зноя, что струился перегретым воздухом вверх к белому небу от пожухлой и обглоданной до корней травы вершины.

Липовская ярмарка.

Вершина была обширной и плоской, разделённой пополам ярко-жёлтой газовой трубой. Труба длинной гусеницей пересекала весь холм, ныряла с него вниз, тут же вспрыгивала на соседний холм и неслась по нему куда-то вдаль. Рядом с ней, верной подругой и по тому же маршруту, разлеглась пыльная грунтовка.

До трубы трава на холме была то ли коротко скошена, то ли сильно съедена, за трубой — заброшенное поле, сильно поросшее частой щетиной каких-то прутьев.

— Ты туда не ходи, там нет ничего! — ткнул за трубу пальцем Херувим.

— Ты сюда ходи! Здесь находок было немеряно! — он ткнул лопатой в травяной ёжик.

И они снова разбрелись по сторонам, пища и пиликая МДшниками…

Человек шёл, старательно водя катушкой прибора над землёй, обходя и скептически посматривая на небрежно прикопанные ямки — следы, оставшиеся от недавних и давних приездов коллег-копарей.

— Да уж… Сколько же здесь народу оттопталось? Че тут делать-то после них?!? Чего тут найдёшь?!? — уныло думал он.

— Хозяин, ты не поверишь! Я дико извиняюсь, но ПИИИП! — нагло и бодро заорал прибор.

— … … … — в этот раз мысли о кладах и фарте в голову залететь как-то не удосужились. Там вообще было пусто и гулко. Он устал, хотелось пить и домой.

Человек, молча и на автомате, выкопал ямку, откинул рядышком копок земли. Проверил его — прибор промолчал.

— ПИИИП! — ехидно пропел сигнал в ямке.

Человек снова копнул в ямке, откинул землю. Проверил сухой комковатый бугорок — прибор изобразил партизана на допросе.

— ПИИИП! — хохотнула подросшая и округлившаяся яма.

Ещё одна порция земли из ямы поднялась на лопате на поверхность. И снова тишина.

— ПИИИП! — ну, вы поняли…

— Да блин! Жеваный крот! Самка собаки! Млять! — человек устало плюхнулся на землю около здоровенной ямы, вырытой на два лопатных штыка в глубину.

— Где ты, сволочь?!? — ругался он, руками выгребая со дна рыхлую землю…

— Потерял чего? Может, помочь? — послышалось откуда-то сверху. Это на вопли подошёл Кот. Опершись на клюку прибора, заглянул с высоты своего немалого роста в тёмный зев ямы.

— Колодец копаешь или окоп? — поинтересовался с улыбкой.

— Да вот, Дим, фигня какая-то! Ничего не понимаю! Сигнал монетный есть, а монеты — нету! Парадокс, млять! — растерянно развёл руками человек.

— Бывает… А ты, случаем, не вот это ищешь? — Кот ткнул носком туфли в чёрный блинчик, лежащий на краю ямы, присыпанный земляным крошевом.

— Как он в лоферах умудряется на коп ездить?!? Копать неудобно же! — успел подумать человек, выуживая из земли находку.

— Кот! Ну как так-то?!? Я тут ищу, ковыряюсь! А ты подошёл и всё сразу нашёл! — ошарашенно бормотал он, лихорадочно оттирая поднятый кругляш от грязи.

— Да всё просто. Дело привычки. Сам скоро, если копарем станешь, за всё круглое на земле глазами цепляться будешь. Это профессиональное. А монета у тебя всё время с лопаты обратно в яму срывалась, поэтому и найти не мог. Глаз был бы натренирован — сразу её бы срисовал! — пояснял Кот, но человек уже не слышал.

Время дрогнуло и остановилось. Звуки пожухли и увяли. Картина мира вдруг резко уменьшилась — в её рамки теперь умещались только его ладони и ОНА на них.

В его руках действительно лежала монета. Он легонько тёр её пальцами, а там — из-под слоя грязи на медном диске проявлялись две неведомые хвостатые зверушки на каком-то помосте, держащие в лапах вывеску с короной наверху. На вывеске, столбиком, было выбито: «ДВЕ КОПЕЙКИ 1773». А всю эту красоту окаймляла полустёртая надпись — «МОНЕТА СИБИРСКАЯ». Он крутанул её в пальцах — на другой стороне красовалась буква «Е» в венке и короне, пришлёпнутая сверху римской двойкой. Округлость монеты слегка нарушал чуть срезанный краешек, но это скорее даже украшало её. Человек с благоговением рассматривал находку, жадно впитывая все её завитки и вензеля, наслаждаясь прикосновением к настоящей Истории. Не той виртуальной книжной, что учил когда-то в школе, не той неприступной музейной, отгороженной от мира стеклом витрин. Сейчас он держал в руке монету, пусть потёртую и грязную, пусть немного коряво сделанную — пусть! Но эта монета была старше его ровно на двести лет и вынырнула она из двухвекового земляного забвения прямехонько в его руки! Она сама была овеществлённой Историей!

Это была ПЕРВАЯ монета. ЕГО ПЕРВАЯ монета…

Первая монета.

— О, сибирка! Поздравляю, довольно редкая в наших краях гостья. Молодец, повезло! — повертел в руках находку Кот.

— АААА!!! Наконец-то! Наконец-то я нашёл монету! Первую! Уррааа!!! — догнала человека, чуть припозднившаяся радость. Усталость и жажду как рукой сняло, и человек, торопливо запинав вырытую яму, с новыми силами забегал по урочищу…

День был жаркий, солнце нестерпимо пекло, выпаривая все соки из лета.

Первым не выдержал сын, став нетерпеливо намекать отцу на скучность и серость бытия, путём тактичного и многократного гудения клаксоном автомобиля. Сидеть в теньке от машины наскучило, игры на приставке надоели, а бутерброды канули в желудочную Лету. Лимонад и терпение кончались и звали в дорогу. Потом и старые копари потянулись к тени и пиву.

Но новичок метался по траве ломаными маршрутами как заведённый. Особенно после находки ещё одной монетки — Александровской двушки 1812 года. Ровесница Отечественной войны с Наполеоном, бодро и звонко пискнула в прибор и нашлась быстро — в первом же копке.

Словом, наш, ошалевший от счастья неофит, буквально парил над землёй, аки орёл на охоте. Металась над травой его катушка, лопата споро вгрызалась в грунт, а в кармане позвякивали найденные медяки. Время летело, а он резал и резал огромные круги вокруг машины, не в силах самостоятельно прервать эту карусель. И находок, вроде, больше не было, и усталость с жаждой цеплялись за ноги и тянули к земле.

— Ну, всё, хватит! Устал. Пора к машине идти! Всё равно ничего нету больше! — бормотал человек, направляясь к машине.

— Подожди! Давай ещё вон до той кочки дойдём! Вдруг там чего найдём? Вдруг повезёт? А потом сразу к машине, ага? — жарко мурчала ему на ухо Одержимость, сидевшая на загривке, цепко и нежно обхватив его за шею. Она, вдруг вся белая и пушистая, как-то резко похорошела и стала ласковой, словно кошка. Да и размерчик приобрела тот же.

— Ну, пойдём. Но потом сразу же к машине, ладно? — заворожённо соглашался с ней человек, маршрут его ломался и, в который раз, бежал прочь от машины.

И снова катушка парила над землёй, и пищал прибор. Наваждение работало надёжно и уверенно…

Лишь пересохшее до желудка горло, да стучащие в голове молотки приближающегося солнечного удара, выбивающие чёрные круги в глазах — только они смогли прервать эту выматывающую круговерть.

Он рухнул в тень от машины, долго и жадно пил воду из баклажки. Остаток воды вылил в кепку, как в кастрюлю, и нахлобучил её на голову.

— Пшшш… — прохладные струйки воды охладили голову, опалённую зноем, смыли чёрные круги в глазах и шмыгнули за шиворот.

— Шшшххххха!!! — недовольно по-кошачьи зашипела облитая и намокшая Одержимость. Свернулась в клубок, ухватив зубами пушистый хвост, быстро-быстро завертелась волчком, стряхивая с себя брызги воды. Повертевшись, внезапно помельчала в размерах и стала похожа на мелкую перламутровую жемчужину. Жемчужно-белый шарик завис в раздумье, крутясь и чуть подрагивая в воздухе. Повисел, да и юркнул человеку в ухо и дальше вглубь головы — в думательные области! Да так быстро и ловко, что тот и не заметил ничего…

— Ляпотааа! Хорошо-то как! — выдохнул человек и устало улыбнулся. Он сидел на траве и опять, в который раз, любовался своими находками. Монеты тускло темнели в его ладонях.

— Ну, ничего, домой приедем — я вас отмою обязательно! Кот, Херувим, как монеты чистить-то?

— Мыло на тёрке потрёшь, кипятком его зальёшь и в этом киселе их и держи, пока грязь и ржа не сойдёт! А чтоб быстрее было — щёткой зубной их натирай! И всё получится! — отсыпал премудростей Костя.

Кот молчал и лишь лениво курил, щурясь от табачного дыма. В очередной раз затянувшись, он с усмешкой сказал человеку:

— Походу, из тебя получится копарь. Поверь, я много новичков повидал. В поле сразу видно — маньяк ты или нет. Так вот, ты — маньяк! Нормальный по такой жаре долго бы не ходил. Так что — добро пожаловать в наш клуб!

— Посмотрим. Поглядим… — пожал плечами новичок. Встал на ноги, подобрав клюшку прибора и лопату. Закинул коротыш-фискарь на плечо, оперся на подлокотник МД-шника и огляделся вокруг…

Ярмарочный холм, жухлая трава, залитая белым солнечным зноем. Жёлтая труба на пару с пыльной грунтовкой, зигзагами убегающая с холма куда-то вдаль. Внизу под холмом — огороды и домики деревни, смиренно дремлющие на жаре. Дальше за ними — серая лента трассы, с дрожащим маревом горячего воздуха над ней. А дальше — поля, поля, поля…

Простор и огромное летнее небо над ним. Широка страна моя родная…

Человек стоял на вершине холма и думал о чём-то, наверное, хорошем. Ведь только под хорошими мыслями можно так искренне и глупо улыбаться. Он стоял, подняв голову вверх, глядел в небо и улыбался ему.

ОН ПРЕВРАЩАЛСЯ.

Нет, нет!!! Никаких крыльев, хвостов, копыт и прочих новых атрибутов, слава Богу, не появилось. Его форма осталась прежней и самой непримечательной! Но вот в голове…

Там — как в тигеле, горячее солнце урочища плавило и переформатировало его сознание, выжигая в пепел всё ненужное и лишнее, а лёгкий полевой ветерок тут же выдувал пепел и дым прочь. Одержимость, лежащая в этом расплаве, вдруг вспыхнула ярко, превратилась в искрящую каплю и растворилась в нём легирующей добавкой. Новый сплав разума, желаний и одержимости кипел и варился, потом остывал и кристаллизировался в новое сознание. В симбиоз человека и чудовища.

ЧЕЛОВЕК ОБРАЩАЛСЯ В КОПАРЯ. И копаря звали — Коста…

— Ну, привет! Теперь ты мой навеки! Навсегда! Только смерть и лоботомия смогут разлучить нас! — торжествующе и радостно, громко продумала Одержимость в голове у копаря.

— Я дам тебе всё, что ты хочешь! Я дам тебе Идею! Увлечение! Я раскрашу твою серую жизнь цветными красками! Я прогоню хандру и скуку! Ты увидишь новые горизонты! — ласково шептала она, обволакивая его сознание баюкающим и нежным дурманом.

— Ты получишь красивую жизнь, полную приключений, путешествий и событий! Ты повидаешь много новых прекрасных мест и найдёшь там много прекрасных вещей! Ты познаешь азарт поиска, радость удачи, жажду знаний и сумасшествие успеха. Ты будешь смотреть Истории в глаза и чувствовать её дыхание! Я подниму тебя над серой массой людишек, что зарылись в рутине и тёплом мещанстве, придавленные суетой, диваном, телевизором и ста граммами под котлету! Ты станешь выше и счастливее их — ведь у тебя буду я и Увлечение! Ты станешь избранным!

— Я дам тебе новых друзей — таких же счастливых и свободных! Я дам тебе новый ритм и цель жизни! У тебя будет всё что нужно! Верь мне! Ты будешь счастлив! — проникновенно и страстно пела она. И песня её играла в копарьской голове мощно и волнующе, достигая каждого уголка и закоулка, прекрасная и чарующая…

— Верю! Я согласный! Давай всего и побольше! — заворожённо внимал ей копарь, раскрыв рот, развесив уши и светя лицом радостью и надеждой.

Стоял, хлопал ушами в экстазе и не слышал, как про себя, под нос и еле слышно, Одержимость хрипела совсем другое:

— Ха! Наконец-то! Теперь этот недоумок будет мотаться по урочищам, оргазмируя на каждую найденную монетку и фонтанируя сладким счастьем и удовольствием! Будет охотиться на ржавые артефакты, копаясь в старых картах и наматывая километры на колёса и ноги, излучая сытную надежду на успех. Как всегда, ничего не найдя, будет сочиться терпким унынием. Да много будет всяких эмоций! А я буду жрать их, сидя в его башке и подгоняя своими песнями. Наконец-то я нажрусь! И буду жрать теперь постоянно! Кончится сезон — так он всё равно будет кормить меня своими страданиями и стенаниями от нехватки копа, от зимней ломки!

— А чтоб ничего не мешало процессу — я отниму у него старых друзей, отобью интерес к другим увлечениям и работе. Заберу время, что тратит на семью и дом. Ничто не будет отвлекать его от меня!

— Копарь! Теперь ты раб и слуга мне! И будет так вечно! Пока, когда-нибудь на копе, не встанет твоё сердце, не вывалится лопата с детектором из твоих похолодевших скрюченных рук и не отразится небо в твоих остекленевших и застывших глазах. И будешь валяться ты посреди далёкого, заброшенного и безлюдного урочища забытой и ненужной кучей смердящего хлама, пока не растащат тебя на куски вороны да бродячие собаки. А я полечу искать следующего лопуха, ибо я-то не умру, я-то бессмертна…

— ПШШШШ! Надоело мне здесь, поехали на сервис лучше! — вдруг сказал автомобиль сдувающимся передним колесом.

— Ты извини, но здешние дороги не для моих пиреллиевских тапок! — хитро скрипнул он.

И тут наваждение исчезло. Как не было!

А через полтора часа они были в стольном граде Сергиевске, ели мороженое в теньке и наблюдали, как автомастер в грязном промасленном комбезе клеит и крутит на место их колесо…

— А поехали купаться! — вдруг предложил Херувим.

— Сейчас ещё на одно место заедем! Тут недалеко, всего пять квадратиков по Джипиэсу! Чудесное озеро! Вода — закачаешься! Прохладная и чистая! А прозрачная — аж через восемнадцать метров глубины дно видно! Один только недостаток — сероводородом воняет! Зато ряски нету и лечебное! — рассказывал он.

— А через дорогу обычное! Тёплое, с лягушками и ряской! В общем, выбор и ассортимент огромен! — хохотал он по дороге.

Всё было так, как он и рассказывал. Даже ещё грандиознее.

Озеро и впрямь жутко воняло тухлыми яйцами, но завораживало сине-зелёной глубиной прозрачнейшей воды. Коста стоял на деревянных мостках, протянутых в озеро, с восторгом и оторопью глядя в бездну озера. Берег обрывался в глубину резко и сразу. Чистая и холодная вода позволяла видеть весь его обрыв до самого восемнадцатиметрового дна, без особых искажений, лишь только затемняя своей толщой и окрашивая в цвет морской волны. Ничто не нарушало покой, стабильность и строгую красоту этого мира. Ни быстрая тень от рыб, ни кваканье земноводных, ни илистая муть, взбудораженной родниками, придонной воды, ни колыхание зелёных длинных прядей водорослей. Ничего не росло и не жило в этой мёртвой, напитанной сероводородом, ледяной воде.