Рождённая в крови

произнес Элиот абсолютно ровным тоном.

Он поднял руку и направил черное дуло пистолета прямо мне в грудь, туда, где под ребрами медленно стучало сердце. В этот микроскопический промежуток времени мне показалось, что сердце действительно остановилось само.

Я замерла, перестав биться в ремнях. Сквозь пелену слез я отчетливо видела, как его указательный палец медленно, плавно нажимает на спусковой крючок.

Выстрел.

Грохот ударил по ушам. Голова с силой дернулась и ударилась о металлический стол. Я закричала, но вместо звука из горла густым потоком хлынула кровь — теплая, солоноватая, слишком густая. Моя собственная кровь.

Я с трудом опустила подбородок, всматриваясь в свое тело. Прямо посреди груди, чуть левее центра, темнела рваная дыра. Кровь лилась оттуда сплошным потоком, мгновенно заливая серую робу и стекая на пол.

Но я не умерла. Мозг продолжал четко фиксировать реальность.

Горло разорвал новый крик — еще более громкий и дикий. Адская, выжигающая боль пронзила абсолютно всё тело от затылка до кончиков пальцев. Воздуха критически не хватало, легкие наполнились жидкостью, и я начала захлебываться собственной кровью, судорожно кашляя.

Что за… черт… что происходит?

Голова завалилась набок, приняв неестественное положение. Всё перед глазами завертелось, закружилось в безумном хороводе, и я почувствовала, что конец уже близко, он буквально стоит у изголовья… но тьма так и не пришла. Насмерть заблокированное веществом тело отказывалось отключаться.

Элиот над моей головой улыбался. А затем он тихо, довольно рассмеялся. Результат его полностью устраивал.

Мой затуманивающийся взгляд скользнул дальше — к массивному темному стеклу на стене. И тут я заметила странное: толстая зеркальная поверхность мелко, частыми рывками дрожала. А затем прямо по центру, между силуэтами наблюдателей, со звонким скрежетом побежали первые радиальные трещины.

Это… это сделала я? Мой крик?

— Быстрее. Фиксируй изменения. Она начинает буянить, — скомандовал Элиот и снова хладнокровно поднял пистолет над моим лицом.

Реальность вокруг окончательно расплывалась, превращаясь в грязные рваные пятна. Стекло в стене трещало всё сильнее, осыпаясь мелкой крошкой на плинтус.

Мой взгляд на секунду встретился со взглядом доктора. В моих глазах больше не было ни страха, ни мольбы, ни слез — осталось только тупое, безмолвное ожидание неизбежного. Холодный ствол пистолета с силой уткнулся мне прямо в левый висок.

— Я доволен. Очень, — тихо выдохнул Элиот.

Выстрел.

Голова снова с глухим стуком ударилась о стальную станину стола. Горячая кровь мгновенно залила глаза, затекла в рот и нос, перекрывая остатки кислорода.

Вспышка боли. И сознание наконец-то погасло.

Темнота накрыла меня — мягко, плотно, словно тяжелое шерстяное одеяло.

Надеюсь… в этот раз я больше никогда не проснусь.

Глава 6. Прошлое

От бешеного бега мышцы налились свинцом и горели. Горло саднило от каждого глотка морозного воздуха, а глаза нещадно щипало от подступающих слез. Всю дорогу до дома меня не отпускало давящее, душное чувство катастрофы. Казалось, всё, что ждет впереди, — это чистая смерть и боль. В подъезд я уже не вбежала, а буквально влетела, перепрыгивая через две-три грязные бетонные ступени. Было слишком жутко даже мысленно прикасаться к тому, что могло скрываться за порогом нашей коробки.

Сердце колотилось в горле так сильно, что с каждым ударом, казалось, ломало ребра, пытаясь вырваться наружу. В черепной коробке ворочался липкий, вязкий кошмар. Что могло произойти за этот час? Почему короткий текст от мамы выглядел как предсмертная записка? Жива ли она? Кровь гудела в ушах, лицо полыхало. Мне казалось, я просто лопну от напряжения, не успев коснуться дверной ручки.

Только бы всё обошлось. Пожалуйста, пусть она будет цела…

Разум окончательно отказал, когда на третьем этаже я увидела распахнутую настежь дверь нашей квартиры. Изнутри, нарушая стерильную тишину коридора, доносились глухие мужские голоса. Я ворвалась в прихожую и замерла от шока. Квартиру превратили в месиво. Вещи из шкафов были ровным слоем вывалены на пол, тяжелый диван в гостиной лежал перевернутым набок. На кухне посуда была разбита в мелкую, острую крошку, осколки ровным слоем покрывали стол и линолеум. Голоса шли из глубины — из маминой спальни.

Не соображая, что делаю, и без какого-либо плана я перешагнула через разбитый быт и рванула к полуоткрытой двери. Толкнув створку, я окаменела. Мама лежала на ковре возле кровати. Её руки были жестко скручены за спиной толстым кабелем. На лице не осталось живого места — сплошное сизое месиво из гематом и рваных ран, одежда на груди пропиталась багровым. Над ней плотной стеной стояли трое мужчин. Все в глухой черной тактической форме, лица скрывали плотные тканевые маски.

Они обернулись одновременно — в ту самую секунду, когда из моего горла вырвался дикий крик, и я всем весом набросилась на ближайшего. Я орала, впиваясь ногтями в плотную ткань их компрессионных курток, дергалась и била наотмашь, желая лишь одного: чтобы эти твари убрали от неё свои руки.

— Нет! — мама с трудом разомкнула заплывшие, отекшие веки и уставилась на меня мутным взглядом. — Беги! Юкки, назад, беги отсюда!

Она захлебывалась слезами, требуя, чтобы я бросила её и спасалась, но я продолжала исступленно бить мужчин по головам, пытаясь сорвать маски. Кто-то сзади коротко, профессионально перехватил меня и нанес жесткий удар прикладом в затылок. В ушах раздался тонкий колокольный звон, мир мгновенно схлопнулся до черной точки, и я рухнула лицом на ковер прямо рядом с ней. Кожей щеки я ощутила, как горячая, тягучая кровь из рассеченного скальпа быстро впитывается в шерстяной ворс.

— Зачем ты вернулась?! — сквозь плотный гул донесся мамин сорванный плач.

Мужчины над нами переговаривались короткими, сухими фразами, но я не разбирала слов, сфокусировавшись только на её лице.

— Ты прислала… сообщение… — едва слышно прохрипела я.

Перед глазами всё плыло, комната вращалась. Из-за быстрой потери крови сознание медленно уплывало.

— Я ничего тебе не писала… — выдохнула мама и почти отключилась. Её лицо было разбито в кровь, они избивали её долго и методично.

При виде её в таком состоянии сердце сжалось от боли сильнее, чем пульсировала рана на затылке. Я судорожно задергалась, пытаясь опереться на ладони и встать, но из-за дикого шума в ушах и ватных, непослушных ног снова повалилась на бок. Меня никто не связывал, но я была полностью парализована слабостью. Слезы жгли щеки. Легкие судорожно сжимались, не в силах сделать нормальный вдох.

— Дыши, — жестко, с нажимом приказала мама, заметив мою панику. — Слышишь меня? Вдох. Выдох. Силой, давай!

Я послушно ловила ртом воздух, повторяя за ней.

Внимание медленно переключилось на нападавших. Один из них быстро вышел в прихожую, чтобы ответить на зуммер рации, а двое оставшихся держали укороченные автоматические винтовки, стволы которых были направлены четко в наши затылки.

— Лежать. Не дергаться, — бросил один. Голос был низким, мужским.

Третий, что выходил в коридор, вернулся в спальню. Он подошел вплотную, сначала окинул коротким взглядом меня, а затем долго, пристально разглядывал маму. Ткань скрывала его черты, но от его фигуры буквально веяло глухой, удушливой яростью — он едва удерживал себя от того, чтобы не сорваться. Прорези маски не могли скрыть его пылающих, неестественно синих глаз. Остальные двое оперативников заметно подобрались, уловив изменившийся настрой своего командира. Капитан медленно вытащил из кобуры пистолет с навинченным тяжелым глушителем и направил его маме в лоб.

— Как… ты… могла… — он цедил каждое слово сквозь зубы, буквально выплевывая их с дикой ненавистью.

— Что?.. — мой хриплый голос сорвался, превратившись в сипение. Я перевела взгляд на маму.

Она смотрела прямо в эти синие прорези. В её глазах мелькнуло страшное осознание. Она его узнала. Они были знакомы до этого дня. Но если так… почему они превратили её лицо в кровавое месиво? За что её забивали насмерть прямо на моих глазах?

Разум отказывался понимать происходящее. Я тряслась всем телом — то ли от сквозняка, потому что в квартире были выбиты все окна, то ли от животного, парализующего страха.

— Как. Ты. Могла. Спрятать. Её. От. Нас?! — снова раздельно отчеканил синеглазый, сильнее упираясь стволом в мамину голову.

Я ничего не понимала. О ком он говорит? Кого — её?

— Мама?.. — зрение стремительно падало, комната погружалась в серый туман.

— Не прикасайтесь к ней! Она не ваша вещь! Она живой человек! — мама нашла в себе последние остатки сил и сорвалась на крик, пытаясь закрыть меня собой. — Она моя дочь!

— Ханна… — мужчина сделал глубокий, тяжелый вдох через ткань маски.

Он резким движением перебросил пистолет ассистенту, сделал шаг вперед и опустился на корточки прямо перед маминым лицом. Его взгляд въелся в её зрачки.

— Ханна, — он с силой ткнул кулаком в её висок. Её голова мотнулась, но она осталась лежать на ковре. Внутри меня все выло от желания защитить её. Хотелось схватить обломок стула, вогнать этот кусок дерева ему в горло или грудь, но после удара прикладом тело превратилось в сырое тесто, руки не шевелились. Я могла только лежать в луже собственной крови и смотреть, как он давит на нее. Они определенно знали друг друга в прошлом. — Что же ты натворила, Ханна… Мы искали её несколько лет по всем шлюзам. Но нам даже в голову не могло прийти, что этот субъект находится у тебя под боком.

Мама промолчала, лишь крупная, частая дрожь выдавала её состояние.

— Знаешь, кто сдал нам твой адрес? — капитан еще сильнее вдавил ладонь в её челюсть. — Твоя любимая подруга. Лилиана.

Его тон стал ледяным, мертвым. На секунду мне показалось, что сквозь эту маску прорежется безумный, истерический смех.

Нет. Это ложь. Этого не может быть. Лили не могла…

У его воротника с коротким треском ожила рация, раздался быстрый доклад оператора. Капитан бросил короткий ответ в микрофон, но из-за сильного шума в ушах я не разобрала ни слова, хотя лежала в полуметре от его ботинок.

— Нет… — мама тяжело, с хрипом сглотнула кровь. — Ты лжешь.

— Я никогда не лгу по работе, Ханна, — он медленно поднялся на ноги и забрал пистолет назад у подчиненного.

Тело, пожалуйста, ну хоть немного… пошевелись, сдвинься…

— Мама… — я плакала, но звуки больше не выходили из горла. Не осталось сил. Черт, ну же, подними руку! Защити её!

Органы чувств отказали окончательно. Ноги были мертвы, пальцы не слушались. Мой взгляд наткнулся на синие прорези маски командира. Я умоляла его глазами, просила пощадить её, но он проигнорировал мой взгляд. Я, не мигая, смотрела, как черное дуло с глушителем поднимается и замирает напротив маминой головы.

Нет… только не это…

— Времени в обрез. Свяжите девчонку кабелем и тащите вниз, машина у подъезда ждет слишком долго, — бросил он оперативникам, даже не глядя на них. — Мне жаль, Ханна. Приказ комендатуры обратного хода не имеет.

Сухой, едва слышный хлопок выстрела.

— НЕТ!!! Нет… нет… нет… — дикий, протяжный вой вырвался откуда-то изнутри, разрывая легкие.

Я не помнила себя. Каким-то невероятным, предсмертным усилием я заставила мышцы сработать, вскочила на ноги и с размаху бросилась на капитана, молотя его кулаками, головой, коленями — всем, что еще могло двигаться.

— Нет… мама! — я сорвалась на глухой, животный скулеж. — Нет… ма… ма…

— Уберите её. Живо, — он грубым, мощным толчком отшвырнул меня от себя на пол, поправил разгрузку и отошел к выходу.

Я развернулась к маме. В её лбу аккуратно темнело круглое отверстие, а неподвижные, остекленевшие глаза бессмысленно смотрели в потолок. Я подползла к ней, намертво вцепилась в плечи, прижала к себе и начала монотонно раскачиваться из стороны в сторону вместе с её остывающим телом.

— Мама…

Две пары рук с силой рванули меня назад, отрывая от нее. Я брыкалась, пыталась кусаться, но мне жестко выкрутили суставы за спину и перетянули запястья толстой пластиковой стяжкой. Не желая сдаваться, я наотмашь пнула кого-то в колено; оперативник глухо выругался от боли, а я потеряла равновесие и снова рухнула на ковер. Ползком, извиваясь всем телом, я пыталась подобраться ближе к маме. Но меня опять оттащили за ноги. Затем резко, за шиворот водолазки вздернули вверх — так резко, что перед глазами встала сплошная черная стена.

— Угомонись, тварь! — один из конвоиров с размаху всадил мне кулак под дых.

Тело согнулось пополам от острой вспышки боли, но я продолжала выть и хрипеть. Моя мама была мертва. Её глаза оставались открытыми. Она была мертва, и её больше не было.

— Мама…

Еще один плотный удар пришелся в тот же бок. Но эта боль больше не ломала меня, она лишь выжигала остатки человеческого, превращая страх в чистую, концентрированную злость. Органы чувств притупились, боль ушла на задний план. Внутри родилось только одно осязаемое желание — месть. Найти и уничтожить каждого из них.

— Назад. Отойдите от неё.

Они разжали пальцы, и я мешком свалилась у маминых ног. Рядом на колено опустился их синеглазый капитан. В его руке тускло поблескивал шприц-тюбик с темным раствором транквилизатора.

— Твоя мать, — заговорил он ровным, тихим голосом, от которого внутри всё заледенело. Он бесцеремонно перехватил мою левую руку и вогнал иглу прямо в вену. — Твоя мать сама подписала себе этот приговор. Она обрекла себя на ликвидацию в тот самый день, когда решила спрятать тебя в тринадцатом секторе.

Перед тем как сознание окончательно растворилось в химической темноте, я успела поймать его взгляд. Синие, чистые глаза. И в глубине этих зрачков мелькнуло то, чего там быть не должно было: глухое сожаление и тяжелая скорбь.

…

Возвращение в реальность было вязким, медленным. Сначала пальцы нащупали плотную, грубую текстуру ткани под ладонями — я судорожно сжала обивку автомобильного сиденья. Салон грузовика. Затем прорезались звуки: негромкие, спокойные мужские голоса. Они переговаривались так обыденно, будто ехали с дежурства — обсуждали точки доставки и параметры какого-то эксперимента. Зрение восстанавливалось плохо, мир плыл пятнами. Запястья за спиной были туго, до онемения стянуты веревкой. Я сидела на заднем ряду, намертво зажатая между двумя массивными фигурами в бронежилетах. По коже полз ледяной пот.

Я медленно, через силу подняла голову. В зеркале заднего вида прямо на меня смотрели те самые глаза. Синие. Холодные, как речной лед. Наши взгляды намертво сцепились в отражении. Голова взрывалась от пульсирующей боли, во рту было сухо.

«Я всё еще жива.»

Мама… Моя мама…

— Да, — негромко произнес синеглазый водитель, не отрывая взгляда от зеркала. — Ты жива. Ни у кого из нас нет права уничтожать этот субъект, Юкки. Мне искренне жаль твою мать.

«Но ты сам нажал на курок! Ты её убил!» — мысленно проорала я, выплескивая всю ярость в зеркало.

— Это был прямой приказ комендатуры. Как я уже говорил, Ханна не имела права скрывать тебя от центральной лаборатории. Она подписала себе смертный приговор еще восемь лет назад.

— Как… — с трудом, разбитыми губами выдавила я окровавленный звук.

— Ты ведь и сама уже всё поняла, Юкки. Зачем тратить слова? — лица водителя не было видно за подголовником, но я кожей уловила его тяжелую ухмылку. — Это закрытая информация. Секрет.

«Я сейчас сдохну от жажды. Дайте воды.»

— Сержант, — скомандовал командир, слегка повернув голову. — Дайте ей напиться.

Мужчина справа от меня молча достал из подсумка пластиковую флягу, свистом свинтил крышку и грубо прижал горлышко к моим губам. Я почувствовала, как машина плавно сбросила скорость, входя в затяжной поворот. Вода была ледяной, горьковатой, она сильной струей потекла по подбородку и пищеводу, возвращая способность соображать.

Мои глаза снова зафиксировали зеркало. Я коротко кивнула, но в этом жесте не было благодарности. «Ты убил мою мать. Я запомнила твой голос и глаза. Если я выберусь — я разорву тебя на куски.»

— Отличный настрой, — сухо бросил синеглазый, словно принимая вызов.

Химический сон быстро вернул свои права, утягивая меня обратно в темноту. Я не знала, сколько длился этот транзит — часы или сутки. Когда колеса грузовика окончательно замерли, я снова увидела перед лицом сержанта со шприцем в руке.

— Добро пожаловать в Сектор 39, — донесся из темноты голос водителя.

При попытке вытащить меня из кузова я со всей силы впечатала лоб в переносицу одного из конвоиров; тот хрипло взвыл, но сержант быстро прекратил бунт коротким, профессиональным ударом в область лопаток и новой порцией препарата. Тьма снова захлопнулась над головой.

…

Когда сознание вернулось в очередной раз, под спиной была только холодная, безжалостная поверхность металла. Руки, лодыжки и грудь были наглухо притянуты широкими брезентовыми ремнями к станине операционного стола. Серые, голые бетонные стены без малейшего намека на окна. И только огромное, зеркальное черное стекло прямо передо мной. Слева монотонно, ритмично гудели медицинские стойки, выписывая зеленые пики моего пульса на экранах. Внутри грудной клетки была звенящая, мертвая пустота.

Гермодверь с шипением отошла в сторону. В стерильный бокс вошла женщина в идеально белом застегнутом халате, держа в руках пластиковый планшет. Она подошла вплотную к столу.

— Как тебя зовут?

Я молчала, глядя в потолок.

— Откуда ты? Твой сектор приписки? Сколько тебе полных лет?

Она задавала вопросы абсолютно ровным, лишенным эмоций голосом, внимательно фиксируя малейшие колебания зеленой линии на мониторе пульса.

— Хорошо. Скоро прибудет медицинская бригада профессора. А пока отдыхай.

Она развернулась и вышла. Я осталась лежать неподвижно.

Кто я? Как мое настоящее имя? Была ли у меня когда-то семья? Дом?

Глава 7. Настоящее

Сознание возвращается ко мне. Рывками, отдельными рваными образами. Я теряюсь во времени, путая миги и мгновения. Глаза живут своей жизнью, упорно игнорируя мои попытки разлепить веки. Воспоминания возвращаются тяжелыми толчками.

Элиот. Пистолет. Выстрел в сердце. Выстрел в голову.

После этого была только глухая, беспросветная темнота. Я была абсолютно уверена, что тогда, на операционном столе, умерла окончательно.

Но я снова дышу. Как такое может быть? Что они со мной вытворили? Теперь я точно больше не человек. Я — чудовище.

Моё тело лежит совершенно неподвижно, распластанное по холодному металлу. Оно никак не реагирует на команды мозга. Я не могу пошевелить ни пальцами рук, ни стопами, не могу даже инстинктивно вздрогнуть.

Но не это самое страшное. Самое жуткое — это то, что происходит внутри.

Страх не одолевал меня. Паника задремала на минуты. Любой нормальный человек на моём месте сейчас бы зашелся в истерике или сошел с ума от ужаса, но внутри моей грудной клетки царит странная, ледяная, абсолютная пустота. Я чувствую себя выпотрошенной, мертвой оболочкой, в которой больше не осталось ничего человеческого. Эта мысль кажется безумной, но она звучит слишком правдиво, чтобы от нее отмахнуться.

Новая попытка открыть глаза удалась, и веки наконец едва заметно дрожат. Собственное тело ощущается странным, невесомым, словно оно внезапно стало чужим.

Постепенно начинают возвращаться осязаемые физические ощущения.

Собственное сердце бьется неестественно медленно и тяжело. Между редкими ударами проходят долгие, звенящие секунды, и каждый новый толчок отзывается в груди глухо, будто изношенный механизм работает через силу. Будто оно вообще не должно работать.

Я ощущаю, как мышцы по всему телу медленно просыпаются. Они подрагивают короткими судорогами, словно заново вспоминают, как нужно двигаться. Кровь течет по венам густо, тяжело. Она кажется тягучей и ледяной, едва ползет по сосудам.

Мой слух становится необычайно, болезненно острым. Я улавливать самые тихие звуки в помещении. Даже слабый шорох воздуха из вентиляции кажется оглушительным. Запахи тоже становятся ярче, резче, делясь на составляющие. Каждое ощущение многократно усиливается, словно мои рецепторы выкрутили на максимум.

И вместе с этим приходит полная физическая стабилизация. Все предвидения, осязания чужих чувств и скрытых эмоций вспыхнули с новой силой.

Чувствительность вернулась. Сначала я смогла нормально пошевелить пальцами рук и ног, а затем сделала несколько пробных микродвижении корпусом. Я открыла глаза. Яркий свет хирургических ламп над головой на секунду ослепил, комната пошла белыми бликами. Чтобы снизить нагрузку на сетчатку, я несколько раз быстро зажмурилась и открыла веки снова, пока глаза полностью не освоились со светом.

Я осмотрелась. Всё те же голые серые стены и массивное черное стекло. За смотровым окном сейчас никого не было. Но в этот раз я заметила детали, которые упустила раньше: два кожаных кресла, столик и небольшая барная стойка в глубине операционной. Моё зрение стало видеть в разы лучше, фиксируя мельчайшие царапины на металле.

До слуха донеслись шаги в коридоре. Трое… нет, двое людей. У одного поступь была чуть легче, мягче, чем у второго. Женщина. Они еще далеко, но по скорости приближения я четко рассчитала: будут здесь ровно через пять минут.

Голова казалась налитой свинцом, двигать шеей в стороны было проблематично. Внутри черепной коробки я отчетливо ощутила присутствие инородного металла. Холодный, маленький сплющенный кусочек свинца.

Они не вытащили пулю из моей головы.

Что они хотели проверить? Проверить опытным путем, сколько времени я смогу функционировать с куском металла в мозге?

При этом я не чувствовала боли. Конечно, всё моё тело теперь работало совершенно по-другому. Если задуматься, физиологически это было очень похоже на биологию гулей. У них ведь тоже не бьется сердце, а все рецепторы восприятия обострены до предела. Но пуля ощущалась как инородный мусор, которому не место в моей голове. Её нужно извлечь.

Шаги приблизились. Замерли у самого порога. До меня отчетливо долетели их голоса сквозь толстую гермодверь.

— Остался последний этап, и её можно будет полноценно внедрить в штурмовую команду, — раздался мужской голос. Это Элиот.

— Ты уверен в результатах? — спросил второй голос. Елена.

— На девяносто процентов. Нужно хотя бы еще один день понаблюдать за показателями регенерации. А потом ввести под кожу… — голоса оборвались.

Дверь со свистом отошла в сторону, и они вошли в бокс. Елена была одета, как и в прошлый раз — строгие брюки, светлая рубашка и расстегнутый халат. Элиот шел чуть впереди нее: черные джинсы, серая рубашка и неизменный белый халат. У обоих в руках были зажаты пластиковые планшеты.

Намерения Елены были настолько осязаемыми, что я мгновенно считала её мысли и ожидания. Она хотела, чтобы я превратилась в идеальное оружие, убивала монстров и очистила территорию Америки от заразы. Обычный прагматичный интерес чиновника.

А вот намерения Элиота… Они были такими яркими, липкими и извращенными, что меня буквально вывернуло наизнанку. Он слишком многого хотел от моего тела. Снова расчленить, снова выстрелить в упор и засечь по секундомеру, как быстро сработает регенерация. Он спал и видел, как разрежет меня вдоль, чтобы изучить структуру тканей. Глядя на меня, он буквально трепетал от научного восторга.

Удерживая абсолютно нейтральное, мертвое выражение лица, я ничем себя не выдала. Мне не хотелось, чтобы они знали весь спектр моих новых возможностей. Пусть это останется моим личным секретом, а им я выдам лишь полуправду.

— Доброе утро, — Элиот лучезарно, приторно улыбнулся и подошел вплотную к станине стола, к которому я была привязана.

Я промолчала. Молчание — отличный способ выудить из людей максимум информации.

— Она что, потеряла дар речи после шока? — раздраженно спросила Елена, косясь на профессора.