Маньчжурский гамбит. Книга пятая

Я не хотел войны с Бао Гуйцином – он начал сам. Я не искал конфликта с Хондзё – он явился ко мне без приглашения. Я дал Дину Сяну возможность нормального партнёрства – он выкинул фокус, наплевав на все договорённости.

Хватит.

Теперь я без ограничений буду применять те же методы, что и они. Только жёстче. Потому что у них за спиной – должность, армия, государство. А у меня за спиной – мои люди. И больше ничего. Но за них, за этих людей, буду рвать глотки зубами. Игры закончились, теперь всё по-взрослому.

Глава 4

Еще минут десять я, как дурак, топтался около операционной. Сидеть на месте надоело, поэтому вышагивал по коридору то в одну, то в другую сторону. В итоге не выдержал и двинулся к выходу из лазарета. Сил больше не было метаться перед дверью, прислушиваться к каждому шороху и надеяться, что Тимоха останется жив. Тем более что повлиять на ситуацию никак не могу. Хоть убейся лбом об эту чертову дверь.

Корф сопроводил мой уход лишь коротким, понимающим кивком. Старый кадровый офицер повел себя безукоризненно: ни единого вопроса, ни попытки увязаться следом. Селиванов, застывший тенью у противоположной стены, тоже благоразумно промолчал. Молодцы, знают, когда не надо лезть к «его сиятельству». Я сейчас сильно на взводе, мог бы послать и одного, и второго.

Толкнул створку, буквально вывалился на улицу. Хотелось втянуть носом свежего воздуха, чтобы он избавил меня от навязчивого запаха эфира и медикаментов, которые впитались в каждую пору моего тела. Ну и тупо проветрить голову. Башка стала тяжелой, мысли в ней не просто залипли, как мухи в янтаре, они буквально трепыхались на последнем издыхании. Переживания за вахмистра выпили последние силы. Если не сделаю что-то, пусть даже просто выйду на улицу, тронусь умом.

Двор лесопилки снова ожил, но один черт не выглядел таким, как раньше. Что-то изменилось. Первый шок от случившегося сошел на нет, люди больше не стояли столбами, открыв рты. Неподалеку от медчасти рабочие стучали топорами, но как-то вяленько, без обычного энтузиазма. Женщины таскали воду в кухню. Но лица у них были такие, будто они уже похоронили кого-то из близких. В общем, в воздухе отчетливо чувствовалась тревога и затянувшееся ожидание. Даже при том, что все члены общины упорно пытались заниматься делом.

Кровавый след, который мы оставили, пока перетаскивали Тимоху на импровизированные «носилки», исчез. Его присыпали свежим снегом. «Додж» тоже больше не маячил посредине двора. Так понимаю, его отогнали в дальнюю часть лесопилки. Надо завтра отправить тачку Попандопулусу. В конце концов, грек не виноват, что его забегаловка стала тем местом, где Тимохе нанесли удар.

По большому счету, вообще никто не виноват. Кроме меня. Не будь я таким самоуверенным ослом, беды можно было избежать. Тимоха прикрыл меня. Именно меня. Мне не стоило ломиться в самую гущу драки. Жаль, что сделанного не вернешь.

А вот Гастон никуда не делся. Все так же сидел на крыльце. Единственное, что изменилось – на его плечи был накинут овечий тулуп. Похоже, подсуетился кто-то из моих управленцев: Шаховская или Селиванов.

Француз молча пялился в одну точку и на мое появление никак не отреагировал.

Сидел танкист, сгорбившись, запахнув полы тулупа, словно пытался отгородиться от внешнего мира. В иной ситуации стоило накормить парня и отправить спать. Сейчас этот надломленный войной иностранец казался островком застывшего равновесия в окружающем хаосе.

Я сунул руку в карман брюк, вытащил серебряный портсигар. В последнее время таскал его с собой исключительно потому, что часто приходилось встречаться с всевозможными «боссами». То китайские чиновники, то мафиозные авторитеты. Не жизнь, а сплошные переговоры и разборки. В таких ситуациях крайне уместно иметь при себе папиросы. Вовремя предложенный перекур не раз в моей прошлой жизни спасал самые сложные ситуации.

Сел рядом с Гастоном на порожки, выудил одну папиросу и протянул ее французу.

Танкист покосился в мою сторону, молча взял предложенное курево. Пальцы у него еле заметно дрожали. Не от страха, пережитой драки или волнения. Хрен там. Это была характерная дрожь, которую я видел у парней, вернувшихся с Чеченской. То самое пресловутое ПТСР. Гастон воевал, такое в два щелчка из памяти не сотрешь. Остались неизбежные последствия.

Чиркнул спичкой. Дал ему прикурить.

Со стороны ворот послышался скрип открываемых створок, на территорию лесопилки влетел наш экипаж. Колеса с лязгом подскочили на намерзшей колее, пролетка накренилась, чудом не опрокинувшись на ходу.

Маруся громко хрипела. Бока загнанной кобылы ходили ходуном, напоминая кузнечные меха, с удил срывалась мыльная пена. От животного валил густой пар. Еремей выжал из скотины весь доступный ресурс. Извозчик гнал по обледенелым улицам Харбина на пределе возможностей, отчаянно пытаясь не отстать от автомобиля. Гиблое дело. Соперничать с двигателем внутреннего сгорания, имея в запасе лишь одну живую лошадиную силу – затея изначально провальная. Они безнадежно отстали еще на первых кварталах.

Михаил, замёрзший до синевы, первым сполз с облучка. Спрыгнуть на землю у переводчика не вышло. Окоченевшие, непослушные ноги подогнулись, едва коснувшись снега. Манджгаладзе удержал равновесие, вцепившись побелевшими пальцами в борт. С сиплым свистом втянул ледяной воздух, пытаясь унять колотящую тело дрожь.

Следом за грузинским аристократом спустился и Ерема, занялся Марусей. Возничий распряг лошадь и повел ее к коновязи, что-то приговаривая на ходу. То ли успокаивал, то ли отчитывал. Закоченевшими руками набросил на Марусин круп спасительную попону. Схватил пучок соломы, принялся яростно растирать взмокшую кобылу.

Манджгаладзе огляделся, заметил меня и Гастона, сидящих на крыльце лазарета, сразу двинул к нам. Подошёл, остановился, не зная, как начать. Его взгляд скользнул по моим перепачканным чужой кровью рукам, перескочил к закрытой двери лазарета.

Грузинский аристократ порывисто вскинул руку, словно хотел схватить меня за плечо, но вовремя сдержался. Пальцы сжались в кулак. В глазах Михаила отчетливо читался самый настоящий страх. Он до одури боялся задать вопрос про Тимоху.

– Павел Александрович…

– Все хорошо, – оборвал я Михаила. – Ступай к Арине в кухню, пусть напоит тебя горячим чаем. Тимофей в операционной, ждем.

Грузин молча кивнул, развернулся и пошел к столовой. Было видно, что он сильно переживает за Тимоху, но, как и я, понимает, что от нас сейчас ничего не зависит, а потому страдает еще больше.

Гастон сделал длинную затяжку. Выдохнул дым в морозный воздух. Его появление Манджгаладзе, как и душевные терзания оного, вообще не волновало.

– Как твой друг, князь? – спросил он по-русски. Голос ровный, только в конце фразы немного дрогнул.

Забавно, танкист упорно продолжал мне «тыкать», хотя в его родном языке точно есть уважительное обращение «вы». Он понимает разницу между этими двумя местоимениями. Возможно, дело было в обстоятельствах, которые стали причиной нашего знакомства. Сложно соблюдать условности в общении с человеком, который рядом с тобой всего лишь час назад бил морды всякой швали.

– Шьют, – коротко ответил я.

– Шьют – это bon. – уверенно заявил француз.

– Хорошо? – переспросил на автомате, – Да, наверное действительно хорошо.

Помолчали еще пару секунд. Причем молчание было настолько естественным, что не напрягало ни меня, ни Гастона. Будто мы с ним старые друзья, которые вышли покурить на порожки.

Я повернул голову, наблюдая за этим странным человеком. Хотелось рассмотреть его повнимательнее. В кабаке нам было явно не до подробного изучения друг друга.

Выглядел Гастон лет на тридцать, может, чуть больше. Война людей старит. Светлые волосы налипли на лоб. Скулы острые. Правая щека рассечена – тонкий, ровный шрам, явно от полевого хирурга. Под распахнутым воротом – белый рубец на ключице, шире пальца. Знатно французу досталось в свое время.

– Почему ты вмешался, князь? – спросил он внезапно.

Я удивленно поднял брови. Не совсем понял контекст вопроса. Вмешался конкретно куда? В ситуацию, когда танкиста могли отправить к праотцам? Или вообще в драку?

– Ты хотел вытащить меня, – уточнил Гастон. – Я это сразу почувствовал. Мне оставалась peut-être минута. Может, две. И ты не дал им нанести удар. Зачем?

– Ты мне нужен, – ответил коротко, будто речь шла о чем-то обыденном, вполне ожидаемом.

– Я? – Гастон криво усмехнулся. Затянулся, выдохнул в сторону. – Ты уверен, князь? Пьяница из «Убежища»? Ridicule.

– Совсем ничего смешного, – прокомментировал я последнюю фразу лягушатника, сказанную на французском, – Ты же танкист, верно?

Гастон замер. Не вздрогнул – именно замер. Папироса остановилась на полпути к губам. Дым потёк между пальцев. Мой новый знакомец явно не ожидал именно такого вопроса. Более того, данная тема его почему-то сильно поддернула.

Француз медленно повернул голову ко мне. Впервые за весь разговор посмотрел прямо в мое лицо. Глаза у него оказались серо-голубые, очень светлые. На фоне красных из-за полопавшихся сосудов белков это особенно выделялось.

– Кто тебе сказал? – мрачно поинтересовался Гастон.

– Михаил, – кивнул я в сторону, куда удалился Манджгаладзе.

– И что, mon prince, тебе нужен танкист? В Харбине?

– У меня есть танк. Логично, что для танка необходим человек, который умеет с ним управляться.

Честно говоря, не хотелось пускаться в долгие витиеватые объяснения, где надо издалека подходить к основному вопросу. Не было сил на все эти пляски с бубнами. Поэтому и рубанул как есть.

Француз смотрел на меня, не моргая, несколько секунд, а потом начал смеяться. Тихо, без звука. Только плечи затряслись, и из груди пошёл сиплый сдавленный звук, который постепенно перешел в громкий хохот. Пришлось ждать, пока этот белобрысый кретин наржется.

– Le tank, – выдавил Гастон наконец. – В Харбине. У русского князя. Бордель, тиф, опиум – у всех есть. А у этого – tank. Quelle merveille.

– «Рено». ФТ-семнадцать, – сказал я ровно. – Башня крутится. Пушка тридцать семь миллиметров, короткоствольная. На ходу. Под брезентом стоит в товарном вагоне. Могу показать.

Гастон резко, в одно мгновение, стал серьезным.

Смешок оборвался, словно лопнула перетянутая струна. Взгляд моментально приобрел свинцовую твердость, выдавая человека, привыкшего смотреть смерти в лицо через узкую смотровую щель бронелиста. Профессионал проснулся, задвинув забулдыгу далеко на задний план.

Гастон смотрел на меня и вообще не замечал, как тлеет папироса. Жар уже подобрался к пальцам, но лягушатник этого не чувствовал.

Я наклонился к нему, аккуратно вытащил окурок, бросил в снег. Француз даже не моргнул.

– ФТ-семнадцать, – повторил он медленно. Тихо, для себя. – Char Renault. Le char de la victoire.

– Колесница победы? – я небрежно пожал плечами. – Возможно. Не знаю. Если вы считаете его таковым, на здоровье. Знаю одно: у меня есть тяжелая боевая машина, и мне нужен человек, который расскажет, что с ней делать. Как заводить, заправлять, чинить, стрелять. Я не прошу воевать за князя Арсеньева. Было бы неплохо, если бы ты научил моих людей. Тебе будут платить, кормить, одевать. Хорошая сделка, не находишь?

Гастон прищурился, будто пытался просканировать мое нутро.

– Сколько ты в Харбине, князь?

– Чуть больше месяца.

– А я – год и три, – француз покачал головой. – Видел слишком многое в этом городе. И мне не верится, что у тебя есть танк.

– Хорошо, покажу тебе. Как только дождемся конца операции и будет понятно, что с Тимохой.

– Я был под Суассоном, – сказал вдруг Гастон, не глядя на меня. – Двадцать второе июля восемнадцатого года. В колонне сорок одна машина. Quarante et une. Из моего взвода вернулись всего лишь две. Моя и Жоржа. Жорж умер через неделю в госпитале. От ожогов. Я – vivant. Жив.

Он поднял руку, провёл пальцами по белому рубцу на ключице. Раз, второй. Будто проверял, на месте ли шрам.

– Потом пил. Хорошо пил. Потом сюда уехал. Здесь тоже пил. Сегодня в кабаке думал – ça suffit. Кончусь. И ладно.

Повернул голову, посмотрел мне в глаза.

– А потом пришёл ты. И сказал – Renault. Посмотрю. Если правда – посмотрю. И ещё, князь. Твой казак… – он кивнул в сторону лазарета. – Если выживет – это будет правильно. Я тебе должен. Я плохо умею быть должен.

Он поднялся, собираясь что-то сказать еще, но не успел.

Дверь лазарета открылась. В проёме показался Лебедев. Лицо доктора было серого цвета. Не бледное, а именно серое, землистое. Так выглядят люди, которые только что отработали на пределе. Фартук в чёрно-бурых разводах, на лбу – мокрая, прилипшая прядь. От Сергея Петровича остро несло спиртом, кровью и едкими травами Шэня.

Он посмотрел на меня. Открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Я за эти секунды чуть не тронулся умом, честное слово.

– Жив, – наконец произнес Лебедев, потёр переносицу. – Вытащили. Тесак встал удачно, прошёл между десятым и одиннадцатым рёбрами. Лёгкое не пробил, что само по себе чудо. Но ушёл вниз, задел печень. Не насквозь – по краю, рваная рана. Кровотечение остановили. Пришлось повозиться, ваше сиятельство. Если бы не снадобья Шэня – не остановили бы вовсе. Я ушивал печень кетгутом, как мог. Это не операционная Склифосовского, князь. У меня было два зажима, одни щипцы, тампоны и пальцы Манью.

Сухие медицинские термины падали в тишину двора увесистыми камнями. Лебедев едва стоял на ногах, цепляясь непослушными, сведенными судорогой пальцами за дверной косяк. Врач совершил невозможное – удержал жизнь пластуна в истерзанном теле на чистом упрямстве и китайской фармакологии.

Сергей Петрович перевёл дух, затем продолжил.

– Зашили. Селезёнка целая. Кишечник целый. По меркам того, с какой раной его привезли, это даже не чудо. Это просто никак не должно было сложиться. А сложилось.

Корф, который возник за спиной доктора, едва тот вышел на крыльцо, тихо выдохнул.

– Но, – сказал Лебедев.

Вот оно. Как обычно в подобных ситуациях всегда бывает то самое долбаное «но».

– Крови потерял очень много. Шок. С печенью так не шутят, ваше сиятельство. Это не порез на руке. Заживает медленно, и если разойдётся шов или начнётся внутреннее воспаление – мы об этом узнаем уже поздно. Самые тяжёлые – следующие трое суток. Переживёт их без жара выше тридцати девяти, без новой крови во рту – будет жить. Постепенно встанет на ноги. Если нет – сделать в таком случае мы уже ничего не сможем. Никто в Харбине не сможет. Тут не вопрос инструментов, тут вопрос организма. Сепсис, кровотечение из печени. Эти вещи никто не лечит.

– Понял, – кивнул я после короткой паузы, – Что с сознанием?

– В себя пока не приходил и придет не скоро. Эфир, плюс Шэнь добавил своих составов. Тимофею нельзя сейчас вообще двигаться, даже моргать лишний раз нежелательно. Поэтому проспит сутки. Может, больше. Это даже хорошо.

Лебедев помолчал. Добавил тише:

– Манью с ним останется. Шэнь тоже. Они меня выгнали – честно говорю, выгнали. Сказали – теперь не доктор нужен, теперь травы и руки нужны. Я не спорил. Они в этом сильнее меня.

Лебедев ссутулился, провел рукой по мокрому лбу. Затем развернулся и исчез в лазарете.

Напряжение, сковывающее меня последние пару часов, резко схлынуло. Тимоха жив. Это сейчас самое главное. Битва за жизнь пластуна перешла в изматывающую фазу ожидания. Ну хот что-то. Надеюсь, вахмистр не подведет, выкарабкается.

Следовало идти в контору, глотнуть горячего чая. А еще лучше, сначала посетить баню. Извазюкался я в этом чертовом кабаке, как прости господи. В любом случае, рассиживаться некогда. Повернулся к Гастону, хотел предложить ему попробовать русскую парную, но так и не смог озвучить свои мысли.

Снаружи, прямо за воротами лесопилки, раздалось звонкое лошадиное ржание. Следом послышался натужный скрип санных полозьев по намерзшей колее и бряцание сбруи. К нам явно кто-то прибыл.

Свои все находятся на территории. Значит, пожаловали чужие. Причем приехали в открытую, не таясь, раз пригнали транспорт прямо к главному входу.

Глава 5

– Кто бы это мог быть, Павел Александрович? – Корф спустился по ступеням, замер рядом со мной.

– Понятия не имею, – пожал я плечами, – Но сейчас узнаем, барон. Идёмте.

Двинулся к воротам, Владимир Николаевич пошел следом. Гастон расценил, что появление гостей его не касается, и отправился в столовую в компании Селиванова. Петр, как разумный человек, решил накормить танкиста и дать ему возможность привести себя в порядок, потому как видок у француза был – закачаешься. Будто он только что грудью кидался на амбразуру. Что, в принципе, не так уж далеко от истины.

Когда мы с бароном приблизились к воротам, створки уже отъезжали в сторону, а значит, охрана узнала посетителя. Иначе не пустили бы без разрешения Корфа, Осеева или моего.

На территорию въехал наёмный экипаж. Самая обычная, потрёпанная пролетка, с поцарапанным задником и облезшей кожаной шторкой, поставленная на полозья. На облучке сидел мрачного вида китаец-извозчик в стёганом халате. Возле него – крепкий парень в коротком овчинном тулупе. Этого я уже видел. Один из людей Сяна.

Пролётка остановилась, оттуда появился сам чинуша. Это было настолько неожиданно, что я даже растерялся.

Во-первых, у Сяна есть автомобиль, и наемный экипаж ему точно ни к чему. Во-вторых, обычно передвигается мой китайский друг в сопровождении нескольких гвардейцев. Статус и положение обязывают. Сейчас же не наблюдалось ни первого, ни второго. Из охраны – только один человек.

Имелся еще третий фактор, вызвавший у меня сомнения в собственном разуме и адекватности. Сановник был одет более чем скромно. Серое потертое пальто, на голове – простая фуражка. Перчатки – обычные, из дешёвого сукна. Шарф он завязал так, чтобы тот закрывал нижнюю половину лица. Глянешь со стороны, в жизни не догадаешься, что этот человек – глава коммерческого управления КВЖД, ближайший подручный маршала Чжан Цзолиня. Скорее похож на мелкого клерка, который отчего-то решил поиграть в шпионов.

– Владимир Николаевич, – тихонько позвал я Корфа, – Мы с вами видим одно и то же? Или у меня случился приступ сумасшествия?

– Похоже, ваше сиятельство, мы оба сошли с ума… – так же тихо ответил барон.

– Ну слава богу, значит, будем сидеть в дурдоме вместе…

Сян направился ко мне навстречу. Шёл ровным шагом, не торопясь, но и не вальяжно. В каждом движении китайца чувствовалось скрытое напряжение.

– Князь, – Дин Сян остановился в трёх шагах от нас с бароном. Поклонился. – Прошу прощения за неурочный визит, но наша встреча не терпела отлагательств.

– Никаких извинений, господин Сян, – я взмахнул рукой, сразу пресекая долгие объяснения, иначе до ночи будем друг другу кланяться. Знаем мы эти китайские правила вежливости. – Будьте любезны пройти в контору. Выпьем чаю.

Я повел гостя к нашему административному зданию. Корф двинулся следом, на несколько шагов сзади. На крыльце мы оба посторонились, пропуская Сяна вперед. Охранник его остался у пролётки.

Беседа, похоже, предстояла на «рабочие» темы, поэтому я не стал тащить китайца в свою комнату. Мы расположились на первом этаже, в «офисе». Дин устроился на диване, который достался нам от Хлынова, мне было удобнее сесть на стул, напротив китайца. Чтобы мы видели друг друга.

Вообще, когда первый шок от столь необычного появления сановника прошел, я начал автоматически прикидывать в голове причины, сподвигшие Сяна на встречу. Он, конечно, понимает, что мне известно о награждении губернатора. Соответственно, о том, что бумаги, переданные Дину, никуда не ушли, тоже. Неужели сановник приехал, чтобы оправдаться за свое сомнительное поведение? Или это какой-то хитрый ход моих врагов?

Корф задержался в дверях, проходить внутрь не торопился. Поинтересовался, нужно ли позвать кого-нибудь, наверное, имел в виду Михаила или Осеева, который временно может заменить Тимоху. Получил отрицательный ответ и вышел.

Сян не стал снимать пальто. Только расстегнул верхние пуговицы и размотал шарф. Лицо у него под шарфом оказалось серым, плохо выбритым. У правой скулы виднелся островок пропущенной щетины. Сановник, который двенадцать лет находится у власти и столько же при маршале Цзолине, никогда не позволял себе подобной небрежности. А значит, дело серьезное.

– Чаю? – спросил я негромко.

Дин посмотрел мне в глаза, серьезно так, со значением, а потом вдруг выдал:

– Вы знаете, князь, с большим удовольствием выпил бы сейчас водки, но, к сожалению, еще слишком много дел, поэтому давайте обойдемся без чайных церемоний. Нам надо срочно кое-что обсудить. Я приехал, чтобы предупредить вас о крайне неприятных вещах.

То, что китаец вот так сразу перешел к делу, без обожаемых азиатами долгих предисловий, выглядело еще более пугающим, чем его плохо выбритое лицо.

– Хорошо, – согласился я. – Слушаю вас, господин Сян.

– Бао Гуйцин готовит против вас карательную операцию, – на одном выдохе выпалил сановник. – Не открыто. Через санитарную службу и пожарный надзор. План таков: подкупленный казённый лекарь выпишет акт о вспышке тифа или легочной чумы среди ваших рабочих. На лесопилку придут санитары с солдатами. Кордон. Карантин. Никто не войдёт, никто не выйдет. Производство встанет. Параллельно муниципальный инспектор найдёт у вас десяток нарушений по пожарной части. Опечатают сургучом. Проверки растянутся на месяцы.

Я еле сдержал смешок. Дин слово в слово вывалил мне ту информацию, которую утром я получил от Соломона, а тот – от Чэня. Чтобы не выдать чинуше наличие стукача в администрации губернатора, пришлось разыграть целую комедию.

Я сделал удивленное лицо, скептически приподнял бровь, чуть склонил голову набок. Постарался изобразить именно то выражение, какое полагается человеку, услышавшему дурную новость впервые.

– Господин Сян, простите, но не до конца понимаю, о чём речь. С какой стати губернатору такие хлопоты ради скромного русского князя?

Сановник посмотрел на меня внимательно. Не дольше, чем нужно. Не короче, чем следовало. Поверил. Кивнул.

– Я объясню. И, князь, прошу выслушать меня до конца. Эта история имеет прямое отношение к нашим с вами договорённостям. Той самой бумаге, которую вы передали мне на станции. Я должен был приехать к вам раньше, но опасался, что за мной следят. Выждал несколько дней и вот… посмотрите на меня… – китаец развел руками, горестно вздохнул. – Пришлось тайком сбегать из собственного дома, изображать из себя голодранца, чтобы никто не понял, куда и зачем я еду.

Сян замялся на мгновение. Выстраивал в голове последовательность будущего рассказа. Не ради лжи или уловок – просто сама тема казалась сановнику откровенно тягостной.

– Заполучив заветный документ, в тот же день намеревался отправиться к маршалу, – продолжил китаец. – Домой заскочил исключительно ради смены гардероба и проверки корреспонденции. На сборы ушло не больше часа. Посторонние физически не могли снять копию или даже мельком взглянуть на японский бланк. Настоятельно прошу зафиксировать данный нюанс.

Скупой кивок с моей стороны подтвердил абсолютную вовлеченность в беседу.

– У маршала в резиденции выяснилось, что главнокомандующий отбыл по срочным делам, передав полномочия своему специальному посланнику. Представитель Цзолиня как раз собирался провести вечер в «Модерне» вместе с дипломатическим корпусом. На приёме также ожидали губернатора Бао Гуйцина. Поразмыслив, решил не гнать экипаж обратно. Подумал, гораздо эффективнее перехватить спецпосланника прямо в гостинице. Передать депешу на нейтральной территории. Меньше шансов, что губернатор рискнет устроить скандал или перехватить бумаги силой на глазах у высшего общества.

Сановник провел ладонью по лбу, стирая выступившую испарину, хотя в помещении было прохладно.

– Роковой просчет, князь. Худшая оплошность за двенадцать лет службы. Поездка в «Модерн» все испортила. Бао Гуйцин догадывался о том, что я замышляю некие действия против него, – китаец покачал головой. – Без железных доказательств, но нутром чуял.

Мои брови удивленно поползли вверх.

– Каким образом, господин Сян? Губернатор, может, и неглупый человек, но у него точно нет дара предвидения.

– Элементарно, – ответил сановник. – Губернатор страдает тяжелой формой подозрительности и панически боится вообще всех: японцев, маршала, собственных младших офицеров. Ему мерещатся заговоры на каждом шагу. Как выяснилось, любое мое передвижение фиксируется. Утром ищейки Бао отслеживали мой выезд на товарную станцию. Затем донесли о встрече с русским князем Арсеньевым. И о передаче небольшой папки.

– Подождите, – я вскочил со стула, принялся расхаживать по комнате, так лучше думалось. – Но документы были переданы вам наедине. С нами в кабинете был только Тимофей, а ему я верю больше, чем себе.