Малиновый сочень для медведя

Логов разворачивает её лицом к столу, к противню, на котором лежат чёрные, обугленные сочни. Один из них – самый кривой, самый подгоревший – он берёт в руку, и Маша с ужасом понимает, зачем.

– Открой рот, – приказывает он.

Маша мотает головой, сжимает челюсти, но его пальцы надавливают на щёки с боков, заставляя разжать зубы, и прежде чем она успевает выдохнуть, он заталкивает сгоревший сочень ей в рот. Горячий, горький, с привкусом гари и пережжённого сахара. Тесто крошится на языке, мука оседает на нёбе, и Маша давится, кашляет, но он держит рот закрытым.

– Не выплёвывать, – говорит он и вытирает пальцы о её фартук. – Вкус запоминается.

Она стоит, дрожа, с мокрыми от слёз глазами, и во рту остаётся горькое послевкусие угля и стыда.

– Иди к стулу, – приказывает он, отпуская её. – Сядь лицом к спинке.

Маша повинуется. Она подходит к деревянному стулу с высокой спинкой, стоящему у окна, и садится, как он велел – лицом к спинке, раздвинув ноги так, чтобы они оказались по обе стороны сиденья, а её голая промежность прижимается к дереву. Дерево холодное и гладкое, и от этого контакта она вздрагивает.

Логов достаёт из ящика стола моток бельевой верёвки – Маша не знает, зачем она там, но догадывается, для каких случаев. Он привязывает её запястья к верхним перекладинам спинки, а лодыжки – к ножкам стула, и верёвка впивается в кожу, оставляя красные полосы, но он регулирует натяжение с точностью ювелира.

Маша оказывается полностью обездвиженной, сидящей на стуле задом наперёд, с голой спиной, выгнутой дугой, и с ягодицами, приподнятыми и раздвинутыми ровно настолько, чтобы он мог видеть всё – каждую складку, каждую каплю влаги, каждое движение её сжимающихся мышц.

Он встаёт на колени. Он не приступает сразу. Он просто смотрит. Его дыхание касается её кожи – горячее, ровное, без намёка на спешку. Он изучает её, как карту местности, которую собирается завоевать, и каждый миллиметр этой карты уже помечен его ментальными флажками.

Первое прикосновение языка приходится на внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена, где кожа самая тонкая и чувствительная.

Маша дёргается, но верёвки держат крепко. Она не может ни закрыть ноги, ни отодвинуться, ни спрятаться от его рта, который двигается вверх медленно, методично, облизывая каждый сантиметр, каждый миллиметр её дрожащей, покрывшейся мурашками кожи.

Он добирается до промежности, проводит языком по влажным складкам – один раз, легко, почти невесомо, – и Маша выгибается на стуле, потому что это прикосновение обжигает её словно электричеством.

– Пожалуйста, – шепчет она, сама не зная, о чём просит – остановиться или продолжать.

Логов не отвечает. Он просто продолжает. Его язык углубляется во влагалище, и Маша не может контролировать своё тело, которое уже начинает сжиматься вокруг его языка, требуя большего.

Маша не видит его лица – только макушку, золотистые волосы, которые падают на лоб и шевелятся в такт движениям его головы. Ей почему-то хочется запустить пальцы в них, но ее руки связаны. Пряди скользят по её коже, щекочут, и этот невесомый контакт кажется почти нежным по сравнению с тем, что вытворяет его язык. Она смотрит сверху вниз и не может отвести взгляд: как он двигается, как его широкие плечи напряжены, как пальцы впиваются в её бёдра, оставляя багровые отпечатки. Он пахнет хвоей, мускусом и чем-то сладковатым – возможно, малиной, которая пропитала всю кухню, а может, это её собственный запах смешивается с его дыханием и создаёт этот одуряющий коктейль.

Сама она пахнет острее, чем когда-либо: возбуждением, потом, тестом и вареньем, которое засохло на фартуке. Запах поднимается от её разгоряченной кожи, ударяет в ноздри, и Маша понимает, что никогда раньше не чувствовала себя такой живой, такой настоящей, такой… самкой. Именно самкой – не женщиной, не девушкой, а существом, которое сейчас трахают языком, и это самое унизительное и самое сладкое, что с ней происходило.

Он вылизывает её долго – не минуту, не две, а, казалось, целую вечность. Его губы обхватывают клитор, втягивают, посасывают, а язык продолжает работать внутри, вылизывая каждый миллиметр.

Он не слушает. Он вводит в неё палец – сначала один, длинный и толстый, и он двигает им внутри, растягивая, массируя, находя ту самую шершавую точку, от которой у Маши темнеет в глазах. Его язык продолжает ласкать – быстро, ритмично, без остановки. Соски трутся о грубую ткань передника, сводя ее с ума.

И когда Маша чувствует, что уже на грани – всё тело натянуто как струна, низ живота пульсирует, воздух застревает в лёгких, – Логов втискивает ещё один палец.

Она слышит, как её собственное тело издаёт влажный, неприличный звук, когда он входит, и этот звук разжигает в ней что-то первобытное, животное, от чего кровь приливает к щекам и к промежности одновременно. Каждый миллиметр её влагалища горит огнём, и боль смешивается с удовольствием в такой пропорции, что невозможно отличить одно от другого.

Её собственный запах – кислый, острый, с нотками малины и теста – ударяет в ноздри, и Маша понимает, что пахнет так же, как течка у кошки, и это сравнение кажется ей самым унизительным из всего, что случилось сегодня.

Он двигает пальцами внутри неё – не плавно, а жёстко, растягивая, раздвигая, заставляя её стенки сжиматься и разжиматься в такт его движениям. Одновременно его язык продолжает ласкать клитор – широкими круговыми движениями, иногда с силой надавливая, иногда едва касаясь, и эта смена ритма сводит с ума. Маша чувствует, как волна оргазма поднимается где-то в глубине, набирает силу, и она не может её остановить – не потому что не хочет, а потому что тело уже не слушается, оно само ведёт эту партию.

– Остановись, – выдыхает она, но её голос звучит как мольба о продолжении, и Логов, конечно, понимает разницу.

Оргазм накрывает её с головой, и она теряет ориентацию в пространстве, чувствует, как её бёдра трясутся, а промежность пульсирует в такт сердцу.

– Да, – рычит Логов, и этот звук – низкий, горловой, почти звериный – вырывается из него помимо воли, и Маша знает, что он тоже на пределе, но он не останавливается, продолжает двигать пальцами и языком, пока её тело не затихает, превращаясь в дрожащую, мокрую, обессиленную массу.

Она не помнит, когда он выходит из неё. Только ощущает, как пустота внутри заполняется чем-то тёплым и жидким – возможно, её собственными соками, возможно, его слюной, – и как он откидывается назад, тяжело дыша.

Он поднимает голову на секунду, смотрит на неё снизу вверх – глаза серые, с золотыми искрами, губы блестят, подбородок мокрый – и произносит:

– Третий.

– Не могу, – шепчет Маша, но он уже снова опускает голову.

Он входит в неё тремя пальцами – резко, глубоко, до упора, – и одновременно проводит языком по анусу, надавливая, проникая, и Маша чувствует, как её тело разрывается на части. Она кончает снова – долго, мучительно, сладко, – и из её глаз текут слёзы, и она плачет и стонет одновременно, и её промежность пульсирует, сжимается, выплёскивает что-то горячее и влажное, и она не может это контролировать, не может остановить, не может даже дышать.

– Хватит, – стонет она, когда оргазм начинает спадать, но её тело уже снова набирает обороты, потому что он не останавливается. – Хватит, не могу больше, пожалуйста, хватит!

Наконец он отстраняется. Встаёт. Развязывает верёвки.

Маша сползает со стула на пол, бессильная, мокрая. Фартук задирается, открывая всё, что он и так уже видел и пробовал на вкус.

– Теперь пеки заново, – говорит Логов холодно, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Если испечёшь хорошо – сегодня ночью я буду нежным.

Маша поднимает на него глаза. Она хочет сказать что‑то едкое, что‑то горькое, но из горла вырывается только всхлип, и она кивает, потому что спорить с ним так же бесполезно, как спорить с ураганом.

Она поднимается на подгибающихся ногах, подходит к столу, собирает рассыпанную муку, вымывает противень, достаёт новые продукты из холодильника и начинает всё заново.

На этот раз она не ошибается. Она взвешивает муку на глаз, но каким‑то чудом попадает в пропорции, не пересаливает, не переслащивает, замешивает тесто – мягкое, эластичное, пахнущее маслом и ванилью. Раскатывает тонко, вырезает кружки стаканом, кладёт варенья ровно по чайной ложке на каждый, защипывает края, смазывает желтком, смешанным с молоком, и ставит в духовку, установив правильную температуру.

Пока сочни пекутся, она вымывает столешницу, пол, моет посуду и даже успевает расчесать волосы и заколоть их в пучок, чтобы не лезли в лицо.

Через двадцать минут из духовки идёт такой запах, что Маша закрывает глаза и почти стонет – сладкий, маслянистый, с кисловатой ноткой малины, которая разливается по кухне как тёплый мёд.

Она достаёт противень. Сочни выходят ровными, румяными, с золотистой корочкой и чуть подтекающим вареньем в центре – идеальными, такими, какие печёт бабушка, у которой руки растут из правильного места.

Логов заходит на запах. Он уже переоделся в домашнее – тёмные брюки и простая белая футболка, обтягивающая широкие плечи и грудь, на которой угадываются твёрдые мышцы и тёмные волоски.

Он берёт один сочень, надкусывает. Жуёт. Глотает. Его лицо остаётся непроницаемым, как стена, но Маша замечает, как чуть расширяются его зрачки и как золотые искры замерцают ярче.

– Хорошо, – говорит он, ставя надкусанный пирожок обратно на блюдо. – Сегодня ночью я буду нежным.

И он уходит в гостиную, оставив Машу стоять у плиты с дрожащими коленями и с таким чувством облегчения, что она чуть не разрыдается прямо тут.

Она не знает, что будет ночью. Она не знает, что значит «нежный» в его понимании. И она не знает, почему при мысли об этой нежности её тело снова начинает гореть, а между ног становится влажно.

Маша смотрит на дверь, за которой он сидит в гостиной – молчаливый, неподвижный, опасный. И ей кажется, что она слышит, как его зверь внутри урчит. Довольно. Ожидающе.

Она выключает свет на кухне и идёт в свою комнату, и каждый шаг отдаётся тупой пульсацией внизу живота. Она знает: сегодня она не заснёт. Она будет ждать.

Глава 5. В первый раз

Ночью он входит в её комнату без стука, и Маша не спит – она лежит под одеялом, голая, как он велел, и слушает, как бьётся её сердце, гулко, тяжело, как кузнечный молот.

Он несёт в руке тарелку с двумя сочнями и стакан молока, ставит на тумбочку, садится на край кровати и проводит ладонью по её волосам мягко, почти нежно, и Маша замирает, потому что эта ласка оказывается такой неожиданной, такой чужой для его рук, которые она привыкла видеть сжимающими её бёдра до синяков. Его пальцы пахнут хвоей и чем-то сладким – возможно, мёдом, который он добавил в чай, а может, это её собственный запах, оставшийся на его коже после дневного наказания.

– Иди ко мне, – говорит он, и Маша придвигается, и он укрывает её одеялом, а потом ложится рядом. Его тело горячее, она чувствует его дыхание на своей шее, и это кажется странно интимным.

Он начинает ласкать её медленно, совсем не так, как днём. Пальцы скользят по её животу, по бёдрам, по груди, едва касаясь, дразня, заставляя её кожу гореть от одного только обещания. Он целует её плечи, шею, ключицы, и поцелуи оказываются лёгкими, почти воздушными, как будто он боится причинить боль – хотя Маша знает, что он не боится ничего.

Его ладонь скользит по её спине – медленно, от лопаток до копчика, – и каждый миллиметр этого пути прожигает её кожу, оставляя огненный след. Маша выгибается, подставляясь под его руку, и сама не узнаёт себя: эта женщина, которая сейчас стонет от простого поглаживания, – разве это она, та, что бросала контракт ему в лицо три дня назад?

– Ты пахнешь малиной, – говорит он, и его голос звучит низко, с хрипотцой, и от этого тембра у неё внутри всё сжимается. – И страхом. Но страх уже не тот. Теперь ты боишься не меня, а того, что я перестану.

Он прав. Она боится именно этого. И от осознания этой правды у неё перехватывает дыхание.

Он целует её плечо – легко, едва касаясь губами, и Маша чувствует, как его дыхание становится глубже, тяжелее. Потом второе плечо. Потом ямку на шее, где бьётся пульс. Потом ключицу – и здесь он задерживается, покусывает кожу, оставляя влажный след, и её соски твердеют, упираясь в его грудь через тонкую ткань футболки.

Он отстраняется, смотрит на неё сверху вниз. В темноте его глаза кажутся чёрными, но когда он моргает, в глубине вспыхивают золотые искры – не такие яркие, как днём, а приглушённые, почти ласковые.

– Я хочу видеть тебя, – произносит он и включает лампу на тумбочке. Мягкий жёлтый свет заливает комнату, и Маша видит его лицо – спокойное, но не холодное, как обычно, а чуть расслабленное, с полуприкрытыми веками и чуть приоткрытыми губами. Он красивый – нет, не красивый, он опасный, но в этом свете опасность выглядит как обещание.

Он откидывает одеяло, и её тело оказывается полностью открытым – грудь с затвердевшими сосками, живот, который подрагивает от каждого его взгляда, бёдра, сжатые от напряжения, и между ними влажный блеск, который она не может скрыть.

– Ждала меня, – говорит он и проводит пальцем. Ее бедра расслабляются, и этот акт подчинения сейчас не кажется ей унизительным – он кажется ей единственно возможным.

Он смотрит на неё – не на лицо, а туда, где её тело раскрылось перед ним, – и проводит пальцем по влажным складкам, не проникая, только гладя, только дразня, собирая её сок и поднося к своим губам. Пробует. Закрывает глаза.

– Сладкая, – говорит он, и в этом слове звучит такое откровенное, звериное удовлетворение, что Маша чувствует, как новая волна возбуждения накатывает на неё, заставляя бёдра дрожать.

Он наклоняется и начинает ласкать её ртом – но не как днём, не жёстко и требовательно, а мягко, почти невесомо, проводя языком вокруг клитора, не касаясь его, только обводя круги, сужающиеся с каждым разом. Маша стонет, выгибается, впивается пальцами в простыню, но он не ускоряется, продолжает этот танец – медленный, сводящий с ума, от которого каждый нерв в её теле превращается в оголённый провод.

Одна его рука гладит внутреннюю сторону бедра, другая сжимает грудь, а язык описывает бесконечные круги вокруг клитора, иногда касаясь его, иногда отстраняясь, и эта игра на грани срыва заставляет Машу сходить с ума. Она чувствует, как её тело напрягается, как оргазм подбирается ближе, но он каждый раз отступает, не давая ей кончить.

– Терпи, – приказывает он, и его голос становится твёрже.

Он отрывается от неё и переворачивает на живот, задирает бёдра, заставляя встать на колени, и его язык снова находит её анус – не наказывает, а ласкает, медленно, глубоко, проникая внутрь и вылизывая каждый миллиметр. Одновременно его пальцы входят во влагалище – два, три, – и движутся в такт языку, и эта синхронность заставляет Машу кричать в подушку, царапать простыню, выгибаться так сильно, что позвоночник трещит.

– Сейчас, – выдыхает она, но он снова замедляется, отступает, оставляя её на грани, дрожащую, мокрую, обезумевшую от желания.

– Не сейчас, – говорит он и снова переворачивает её на спину.

Теперь он встаёт с кровати, и Маша видит его всего – в тусклом свете лампы он кажется огромным, тень от него падает на стену и закрывает половину комнаты. Он медленно стягивает футболку через голову, и она видит его грудь – широкую, покрытую тёмными волосками, с рельефными мышцами, которые перекатываются под кожей при каждом движении. На правом плече – шрам, белый, старый, похожий на след от когтей. Он расстёгивает ремень, снимает брюки, и Маша задерживает дыхание.

Он видит её страх, её восхищение, её желание – и улыбается уголками губ.

– Боишься? – спрашивает он, и его голос звучит ниже, чем обычно, с рычащими нотками.

– Нет, – врёт она.

Он ложится рядом, накрывает её своим телом – тяжёлым, горячим, пахнущим хвоей и мускусом. Его член упирается ей в живот, и она чувствует его вес, его пульсацию, то, как он твёрдый и живой одновременно.

– Я войду в тебя медленно, – говорит он. – Очень медленно. Ты скажешь, если захочешь остановиться.

Она кивает, и он раздвигает её ноги коленом, укладывается между ними, и его член касается её входа – влажного, горячего, готового. Он замирает на секунду, закрывает глаза, и Маша видит, как на его руках проступают тёмные полосы, похожие на шерсть, вставшую дыбом.

– Зверь близко, – шепчет он, и его глаза открываются – они полностью золотые, без серого, и в них нет ничего человеческого. – Но я держу его. Ради тебя.

Он входит.

Медленно. Сантиметр за сантиметром. Маша чувствует, как её тело растягивается, принимает его, и каждое продвижение сопровождается волной жара, которая поднимается от промежности к макушке. Он останавливается на середине, давая ей привыкнуть, и его дыхание становится рваным, тяжёлым.

– Тесно, – выдыхает он, и в этом слове столько напряжения, что она понимает: ему так же трудно сдерживаться, как ей – терпеть.

– Иди дальше, – шепчет она, и он двигается.

Он замирает, и она чувствует, как он пульсирует внутри неё, как его член бьётся в такт сердцу, как его бёдра прижимаются к её бёдрам, и его шерсть царапает её кожу – не больно, а приятно, щекотно, вызывая мурашки.

– Двигайся, – просит она.

Он начинает. Медленно. Плавно. Каждое движение – как волна, накатывающая на берег и отступающая, оставляя после себя мокрый след. Он выходит почти полностью и снова входит, и в этот раз глубже, и она чувствует, как его член расширяется внутри неё, становясь ещё толще, ещё горячее – зверь просыпается, но он всё ещё держит его под контролем.

Маша закрывает глаза и видит вспышки белого света. Она слышит его дыхание – низкое, рычащее, почти звериное, – и этот звук заводит её сильнее любого слова.

Он ускоряется. Ритм становится глубже, жёстче, и Маша вцепляется в его плечи, впиваясь ногтями в его кожу, и он стонет в ответ – низко, гортанно.

– Смотри на меня, – приказывает он, и она открывает глаза.

Она видит его – не человека, не зверя, а что-то между, что-то первобытное, страстное, невыносимо прекрасное. И в этом взгляде она видит себя – не жертву, не пленницу, а женщину, которую выбрали.

Оргазм накрывает её медленно – не взрыв, а долгое, тягучее удовольствие, которое разливается от низа живота по всему телу, заставляя её пальцы на ногах скручиваться, а спину выгибаться. Она кричит – не имя, не слово, а просто звук, вырывающийся из глубины лёгких, и он продолжает двигаться, растягивая её удовольствие, пока она не затихает, обессиленная, мокрая, счастливая.

Он выходит из неё медленно, ложится рядом, притягивает к себе, и она чувствует, как его член, всё ещё твёрдый, упирается ей в живот. Он не кончил. Он сдерживался всю ночь, чтобы доставить удовольствие ей, и Маша понимает, что это – самый нежный жест из всех, на которые он способен.

Всё это время – медленные, глубокие толчки, её оргазм, её крики – он сдерживался, чтобы не нарушить нежность момента, и сейчас лежит рядом, твёрдый, пульсирующий, и его член прижимается к её бедру, горячий как калёное железо.

– Но ты… – шепчет она, проводя рукой по его груди, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как его дыхание становится глубже от её прикосновения. – Ты не кончил.

Он молчит. Его глаза в темноте горят золотом – не ярко, а приглушённо, как угли в потухающем костре.

– Помоги мне, – произносит он, и в этом коротком предложении звучит не приказ, а просьба, и это так не похоже на него, что Маша чувствует, как её сердце сжимается от нежности и желания одновременно.

– Как? – спрашивает она, хотя уже догадывается.

Он берёт её руку и кладёт себе на член. Пальцы Маши смыкаются вокруг него – и он такой толстый и такой горячий. Она проводит вниз, до самого основания, где кожа покрыта мягкой шерстью, и вверх, к головке, на которой выступила капля смазки, пахнущая мускусом и хвоей.

– Сильнее, – выдыхает он, и его бёдра начинают двигаться в такт её руке, толкаясь в её сжатый кулак.

Он смотрит на неё секунду, не больше, а потом рывком садится, усаживает её на колени лицом к себе, так, что она оказывается сверху, а он снизу, и его член встаёт между ними, упираясь ей в живот.

– Наклонись, – приказывает он, и она наклоняется, и её груди нависают над его лицом, соски в считанных сантиметрах от его губ.

Он не касается их ртом – пока. Вместо этого он берётся за свой член рукой и направляет его так, что головка упирается в ложбинку между её грудей. Его пальцы грубо сжимают её груди, сводя их вместе, и его член оказывается зажатым в этой горячей, мягкой плоти.

– Двигайся, – хрипит он, и Маша начинает двигаться – вверх-вниз, вверх-вниз, чувствуя, как его головка скользит по её коже, оставляя влажный, липкий след. Она смотрит на него сверху вниз: его глаза закрыты, голова запрокинута, золотистые волосы разметались по подушке, и он выглядит почти уязвимым – этот огромный, опасный мужчина, который сейчас стонет от её движений.

Его тело напрягается как струна. Живот сокращается, бёдра замирают на секунду, и Маша видит, как под его кожей пробегает волна – шерсть проступает на руках, на груди, на щеках. Его глаза распахиваются – и они полностью золотые, без серого, и в них нет ничего человеческого, только животная страсть, которая сейчас вырвется наружу.

– А-а-а-р-р-р! – рычит он, и этот звук – не крик, не стон, а именно рык, низкий, горловой, от которого у Маши закладывает уши. Маша чувствует этот запах – острый, солоноватый, звериный, – и почему-то ей хочется его попробовать.

Логов смотрит на неё и в его взгляде вспыхивает что-то первобытное, собственническое. Он садится, притягивает её к себе и медленно, очень медленно проводит языком по её груди, собирая свою сперму. Маша замирает, не дышит. Его язык горячий, шершавый, он вылизывает каждую каплю, не торопясь, со знанием дела, и когда он добирается до соска, застывшего от напряжения, она вскрикивает – от неожиданности, от остроты ощущений.

Он не просто облизывает – он втягивает сосок в рот, посасывает, покусывает, и его зубы – чуть острее человеческих, чувствуются даже через нежность – скользят по нежной коже, вызывая мурашки по всему телу. Он вылизывает её грудь дочиста, собирая каждое пятнышко, и его язык пахнет им и ею одновременно, и этот запах ударяет в голову сильнее любого алкоголя.

– Теперь ты пахнешь мной, – говорит он.

Логов выключает лампу, и они лежат в темноте, его рука на её талии, её голова на его плече. Она слышит, как его сердце бьётся – медленно, ровно, в отличие от её собственного, которое всё ещё не может успокоиться.

– Я никогда не делал этого с другими.

Она не понимает. Открывает глаза, смотрит на него. В темноте его лицо почти неразличимо, только блики от уличных фонарей падают на подушку и высвечивают угол его челюсти, её собственные пальцы, сжимающие простыню.

– Чего не делал? – спрашивает она шёпотом, боясь спугнуть этот момент откровения.

– Римминг, – произносит он, и это слово звучит в темноте как выстрел. – Я никогда не занимался этим с другими. Ни с одной из тех, кто был до тебя.

Маша замирает. Её сердце бьётся с удвоенной силой.

– Почему? – спрашивает она, хотя уже знает ответ, но ей нужно услышать его от него.

Он молчит, поглаживая её по голове, и его пальцы запутываются в её волосах, и это прикосновение оказывается таким нежным, что у неё защипывает в носу.

– Потому что от тебя пахнет малиной и отчаянием, – говорит он тихо, почти неразборчиво, и Маша не уверена, что не придумывает эти слова. – Моими любимыми запахами.

Она не знает, что ответить. Она вообще не знает, как реагировать на то, что этот холодный, расчётливый, жестокий мужчина только что признаётся ей в чём‑то таком личном, таком интимном, что это разрушает все её представления о нём.

– Ты… – начинает она, но он прижимает палец к её губам.

– Спи, – говорит он. – Завтра я куплю тебе новую сковороду. Хорошо терпела.

Маша закрывает глаза, слеза выкатывается из уголка глаза и течёт по виску в подушку.

Она не понимает.

Он наказал её днём – жёстко, унизительно, и заставил перепекать пирог. А потом ночью оказывается нежным, признаётся в чём‑то сокровенном, гладит по голове. Маша не понимает, как это совмещается в одном человеке. И боится, что это совмещение затягивает её в воронку, из которой нет выхода.

Она засыпает, прижавшись к его горячему боку, и в последнем осознанном мгновении думает: «Какая разница, злой он или добрый? Главное – он выбрал меня. И я выбрала его».

Но она не уверена, что это правда.

Глава 6. Запах малины и стаи

Солнечный свет просачивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложится тёплыми полосами на её лицо. Маша не сразу понимает, где находится – слишком тихо, слишком спокойно, и пахнет не кошкой и дешёвым стиральным порошком, а хвоей, выпечкой и им.