Малиновый сочень для медведя

Влада Ясная

Малиновый сочень для медведя

Глава 1. Ломятся в дверь

В дверь бьют ногой. Три удара – глухих, тяжёлых, как мясо об разделочную доску.

– Выйди, сука, поговорим!

Маша вздрагивает. Свеча качается, тени прыгают по стенам. На обоях цветочки – дешёвые, с блошиного рынка. Один цветок сейчас похож на череп.

– Выйди, сказал!

Голос низкий, пропитанный куревом и злобой. Она слышит перешёптывания, смешки. У них есть ключи? Нет, хозяйка клялась, что поменяла замки после прошлых жильцов. Но эти ребята не из тех, кто спрашивает разрешения.

Квитки на столе разложены веером. Маша смотрит на них уже пятнадцать минут, но цифры плывут, складываются в одну и ту же сумму – 3 200 000. Три миллиона двести тысяч. Почему-то именно эта двести тысяч бесит больше всего. Ну было бы три ровно, или три с половиной. А так – какая-то издевательская точность, как будто кто-то специально высчитывал, когда она треснет.

Она треснула уже давно. Просто ещё не поняла этого.

Квартира съёмная – однушка на первом этаже, батареи еле дышат, окна выходят на помойку. Маша сидит при свечке. Свеча пахнет ванилью. Она из дешёвого набора, который она купила в супермаркете перед Новым годом. Теперь этот запах намертво привязан к звону в ушах и липкому страху.

– Надо было брата сразу послать, – вслух говорит она. Голос в пустой комнате звучит чужим, как по радио.

Пульс отдаётся в висках. Маша зажимает рот рукой, чтобы не дышать громко. Всё. Доигралась. Она же предупреждала себя: не бери кредиты на дурака. Не будь дурой. Но Серёжа тогда плакал в трубку. Говорил, что жена уйдёт, если они не сделают евроремонт. Что он её любит, что это последний шанс. А Маша? Маша подписала. Потому что если не она, то кто? Мама? У мамы пенсия. Бабушка? Бабушка уже на том свете, и там кредитная история не портится.

– Слышь, ты, – другой голос, более писклявый, как у недорезанного хорька. – Мы знаем, что ты дома. Свет горит.

Ни хера не горит. Свеча. Но спорить бесполезно.

– Если не откроешь, выломаем дверь. Тебе же хуже будет. И матери твоей позвоним. Она в Туле живёт, да?

Маша холодеет. Они знают её адрес. Знают телефон матери. Знают, где та работает. Месяц назад она отдала им копию паспорта, когда брала очередную отсрочку. Идиотка. Какая же она идиотка.

Брат Серёжа – старший на два года. Всегда был «бедняжка». Сначала бедняжка, потому что отец ушёл. Потом бедняжка, потому что в школе двоечники задирали. Потом бедняжка, потому что институт не потянул. Потом бедняжка, потому что жена – стерва, выгнала.

Жена, кстати, нормальная была тётка. И работала, и его содержала. Серёжа дома сидел, в игры рубился и строил бизнес-планы, которые никогда не реализовывались. Но в глазах мамы и бабушки он всегда был талантливым, просто неоценённым. А Маша – удобная. Всегда удобная. «Маш, помоги брату, у него кризис». «Маш, он хороший, просто сложный период». «Маш, он же семья».

Вот и допомогалась. Кредиты на ремонт в их с женой квартире. «Мы ж тебе отдадим, как только Серёжа устроится». Серёжа так и не устроился. Жена его выпнула через полгода после ремонта. Теперь Серёжа живёт у мамы в общаге, орёт на неё и пьёт. Маме жалко – сыночка же. Тысяча двести – на «Ренессанс», тот, что для ламината. Ещё восемьсот – на «Хоум Кредит», кухонный гарнитур, который Серёжа так и не собрал, он теперь пылится в маминой кладовке. А самый жирный, на миллион двести – в Сбере, под честное слово, что через год вернёт, когда «бизнес раскрутится». Какой бизнес? Он же даже веб-камеру не мог настроить для созвонов. А она верила. Верила, потому что мама сказала: «Ты же умница, разберись, помоги брату». Вот и разобралась – по самые помидоры.

Маша не жалеет. Маша злится. Но злится тихо, в себя, потому что если начать орать – кто тогда будет удобной? Кто будет той самой, на которую можно положиться? Если она перестанет быть удобной, то перестанет быть нужной вообще.

А это страшнее коллекторов.

Только вот коллекторы – они не мама. Им плевать, удобная она или нет. Им нужны деньги. А если денег нет – то нужна она сама. Где-то в подсознании всплывает история соседки из второго подъезда: её нашли через три дня в собственной ванне.

Телефон в руке становится скользким от пота. Телефон. Нужно звонить. Кому? Полиция? Приедет через час, если вообще приедет. А эти выломают дверь за пять минут.

Она листает контакты трясущимися пальцами. На экране рябь – слёзы мешают. Мама? Бесполезно. Подруги? Те, что остались, сами сидят по уши в ипотеках. Коллеги? Скажут «ой, всё, до свидания», потому что лишние проблемы никому не нужны.

– Открывай, падла! – третий голос, басистый, с хрипотцой. – Щас мы тебе устроим цирк.

В голове всплывает визитка. Белая, с чёрным шрифтом. Она её положила в ящик стола месяц назад, когда отбилась от первого звонка коллекторов. Просто так, на всякий пожарный. Юридическая помощь при взысканиях. Логов А. Б. И номер.

Маша лезет в ящик. Ручки, скрепки, старые чеки. Она выуживает карточку, пальцы не слушаются.

– Я звоню в полицию! – кричит она в сторону двери. Голос срывается, получается тонко и жалко.

– Звони, – ржут за дверью. – У нас с ними договорённость.

Врёт? Наверняка врёт. А может, и нет. Визитка белая, лаконичная, без лишних кренделей. На обратной стороне – ничего. Маша вертит её в пальцах, смотрит на буквы «Логов А.Б.». Она его гуглила ещё месяц назад, когда коллекторы в первый раз позвонили. Нашла сайт – строгий, чёрно-белый, без улыбок. И фото: мужчина с тяжёлым взглядом, стоит перед зданием суда, руки в карманах пальто. Никаких отзывов от клиентов – только иконка «доверенность онлайн». Тогда она подумала: «Вырядился, как гробовщик». А сейчас ей плевать, как он выглядит. Лишь бы выгнал этих.

Палец зависает над вызовом. Стыд жжёт затылок. Она – взрослая женщина, а звонит какому-то мужику, потому что боится открыть дверь. Дура. Натуральная дура. Но дверь трещит по швам.

Она нажимает «вызов». Гудки. Длинные, тягучие. На четвёртом поднимают.

– Логов.

Голос низкий, спокойный. Никакого «алло» или «слушаю». Просто фамилия. Так бьют в лицо, не здороваясь.

– Помогите, – выдыхает Маша. – Ко мне ломятся. Коллекторы. Я по поводу… Долг у меня. Три миллиона. Я знаю, вы юрист. Я…

– Адрес.

Она диктует. Путается в цифрах, называет номер квартиры дважды. Он молчит, потом:

– Через три минуты буду. Не открывайте.

Короткие гудки. Маша прижимает телефон к груди. Смотрит на дверь. Та ходит ходуном – пинают уже не ногами, а плечами, с разбегу.

– Сука, мы сейчас вынесем эту дверь нахуй!

Она забивается в угол между стеной и холодильником. Холодильник старый, советский, гудит так, что кажется, сейчас взлетит. Маша прижимается спиной к теплому гладкому боку, но холод почему-то пробирает даже через кофту.

Дверной косяк начинает крошиться. А потом – тишина. Резкая, как удар. Голоса стихают. Слышно только тяжёлое дыхание – и вдруг шаги. Не мягкие, не крадущиеся. Тяжёлые, уверенные. Чужие.

– Убирайтесь.

Голос – тот, из трубки. Низкий, без эмоций. И в этом «убирайтесь» не слышно угрозы. Слышно обещание.

– Слышь, чувак, ты кто такой? – хорёк пищит, но уже не так уверенно.

– Адвокат должницы. И вы сейчас уйдёте по-хорошему. Или я позвоню вашему работодателю. У него, кажется, проблемы с лицензией?

Пауза. Шёпот. Потом – шаги удаляются. Хлопает подъездная дверь.

Тишина. Ноги одеревенели, спина прикипела к рёбрам батареи, но она не чувствует холода – только дрожь, которая идёт изнутри. Грудная клетка ходит ходуном, воздуха не хватает. Стук в дверь – вежливый, дважды.

– Откройте, Логов.

Она поднимается на ватных ногах. Цепочка, замок, ещё замок – три штуки, как в камере хранения. Открывает. На пороге – фигура, которая не помещается в дверной проём. Не человек – шкаф на ногах. Подмышкой черная кожаная папка. От него пахнет не одеколоном, не табаком, а чем-то лесным, хвоей, опавшей листвой и ягодами. Волосы светлые, но из-под закатанных рукавов видна шерсть даже на запястьях, и в расстёгнутом вороте рубашки тоже. Да, именно шерсть – она видит, когда он проходит мимо, тёмные волоски на запястьях, как у зверя. Дыхание перехватывает от его запаха, от того, как он заполняет собой весь дверной проём. Она не хочет знать, что это значит.

Лицо как из камня высечено: крупные черты, скулы, мощный подбородок. А потом он поднимает глаза. И она понимает, что всё это время не смотрела на них. Потому что если посмотреть в эти колодцы – можно провалиться. Там нет дна. Там только холодная, безжалостная уверенность: ты уже моя, просто пока не знаешь. Он смотрит на неё, на свечку, на квитки на столе, и его ноздри чуть раздуваются – будто принюхивается. В глазах пляшут оранжевые искры.

– Вы Маша?

Она кивает.

– Одевайтесь. Едем ко мне.

– Что? – не понимает Маша. – Зачем?

– Затем, что завтра они вернутся. И не одни.

Он входит без приглашения. Оглядывает комнату – но не любопытно, а оценивающе, как следователь на месте преступления. Потом достаёт из папки несколько скреплённых листов. Его рука, когда он протягивает контракт, огромная, с квадратными ногтями. Никакого маникюра. Вены вздуты, как у грузчика после смены. Но пальцы – длинные, с крупными суставами, и почему-то именно эти пальцы она разглядывает дольше всего. «Сожмёт – кости хрустнут», – думает Маша. И внизу живота становится тесно и горячо.

– Вот мой контракт. Читайте.

Маша берёт бумаги. Руки трясутся. Строчки прыгают, но она пытается вчитаться. «Предмет договора: оказание услуг по личному обеспечению, проживанию, питанию, а также физическому сопровождению Заказчика по его требованию… Пункт 6.9 – Телесный контакт по требованию Заказчика…».

Она поднимает взгляд. Он стоит неподвижно, скрестив руки. Ждёт.

– Это что за хрень? – голос её срывается на фальцет. – Вы что, предлагаете мне…

– Я предлагаю вам безопасность. Крышу. Еду. Возможность не спать в подъезде. Платить по долгам вы всё равно не сможете. А я – смогу.

– Вы хотите… секс за долги?

– Я хочу исполнить пункты договора. Остальное – ваша интерпретация.

Он говорит это так спокойно, будто обсуждает погоду. Ни тени смущения, ни давления. Просто факт.

Маша сжимает бумаги. Горло перекрывает злость – давняя, въевшаяся в зубы.

– Пошли вы, – говорит она. И бросает контракт ему в лицо.

Листы разлетаются веером. Один падает на свечку, край загорается. Сначала тлеет уголок, потом вспыхивает оранжевым. Маша смотрит на огонь, и почему-то ей кажется, что это горит не контракт, а её жизнь. Ну, или её совесть. Та, что позволяла брать кредиты на дурака.

Логов не двигается. Не пытается потушить. Только переводит взгляд с неё на пламя, с пламени на неё. И на его губах – нет, не ухмылка. Ледяное любопытство. Он ждёт, что она сделает дальше. Побежит за водой? Закричит? Или сама прыгнет в этот костёр?

Маша застывает. Горит бумага, пахнет горелым и ванилью. Ей хочется плюнуть ему в лицо ещё раз. Хочется завыть, как тогда в клинике, когда сказали «всё бесполезно». Хочется быть сильной. Но сильные не сидят в однушке с отключённым светом и не звонят незнакомым мужикам.

– Уходите, – говорит она. Но выходит так тихо, что сама себя не слышит.

– Приползёте сами через три дня, – говорит он. И выходит.

Дверь закрывается. Маша стоит посреди комнаты. Свеча догорает, ваниль сменяется запахом гари. Слово «приползёте» впивается в затылок, как заноза. Она уверена, что не приползёт.

Совсем. Никогда.

Спорим?

Но в глубине, там, куда она боится заглядывать, кто-то шепчет: «А если бы ты согласилась?» Крыша. Еда. Никаких коллекторов. И он… этот… с пальцами, как у грузчика, и с глазами, которые видят насквозь. Он бы тебя трогал. По требованию».

Маша зажимает уши ладонями. Громко, чтобы перекричать себя, говорит:

– Пошёл ты, Логов!

Глава 2. Сама приползла

Три дня превращаются в три круга ада, и каждый новый круг Маша проходит босиком по раскалённым углям собственной гордости.

На второй день после визита Логова коллекторы не просто звонят в домофон, а перекрывают канализационный стояк во всём подъезде, и соседи сверху орут так, что люстра в прихожей мелко дребезжит, а снизу кто-то стучит шваброй по потолку с требованием выйти и разобраться. Маша сидит на корточках посреди кухни и смотрит, как из сливного отверстия раковины медленно поднимается мутная вода с неприятным запахом, и это зрелище гипнотизирует её ровно до того момента, пока не слышится настойчивое жужжание. Телефон вибрирует, высвечивая «Мама».

– Ты что там наделала? – голос мамы звучит на грани истерики, и Маша слышит, как на заднем плане Серёжа что-то пьяно бормочет про «эту дуру, которая всё просрала». – Мне только что позвонили какие-то люди и сказали, что если ты не заплатишь, то они приедут в Тулу и разберутся со мной. Лично.

Челюсти сводит так, что мышцы на скулах начинают болеть. Но злость эта, как всегда, не находит выхода наружу. Она оседает под рёбрами, тяжелеет, давит на диафрагму.

Она вешает трубку, не попрощавшись, и понимает, что выбор у неё как в столовой: либо она остаётся в этой квартире и ждёт, когда коллекторы выполнят обещание и приедут к матери, либо она делает то, что сказал тот страшный человек с венами-канатами на руках и холодными глазами.

К восьми вечера того же дня Маша натягивает джинсы, свитер с высоким воротом и вечно промокающие ботинки, единственные которые у неё есть, а сверху набрасывает старый плащ, купленный ещё на аспирантскую стипендию, и заказывает такси через приложение, потому что ехать на общественном транспорте в пригород ночью – это уже не экономия, а чистой воды мазохизм.

Таксист, грузный мужчина с запахом жареной картошки с заднего сиденья, всю дорогу косится на неё и дважды спрашивает, точно ли ей нужно в этот посёлок. Маша не отвечает, только смотрит на залитое дождём стекло и считает столбы освещения, которые проплывают мимо с интервалом в несколько секунд. Каждый новый фонарь – на один шаг ближе к его дому. Как шаг к краю обрыва, когда ноги уже не слушаются, а тело летит само.

Дом Логова находится в конце улицы, за высоким кованым забором, и таксист тормозит у калитки с явным облегчением, берёт оплату картой и сразу уезжает, даже не дождавшись, когда Маша зайдёт внутрь.

Дом стоит в глубине участка, за аккуратной живой изгородью из низкорослых елей, и фасад его сложен из тёмно-серого кирпича с грубой фактурой, напоминающей необработанный камень – холодный, шершавый, непроницаемый для посторонних взглядов. Огромные панорамные окна первого этажа сейчас кажутся чёрными провалами, потому что свет горит только где-то в глубине, и эти чёрные квадраты отражают ночное небо, разрезанное косыми нитями дождя.

Крыша дома пологая, почти плоская, с широкими карнизами, нависающими над стенами, и Маша задирает голову, пытаясь разглядеть второй этаж, но окна там не подсвечены, и только силуэт широкой террасы с коваными перилами угадывается на фоне туч.

Вдоль забора тянутся фонари на высоких столбах, излучающие мертвенный свет, который смешивается с тьмой и делает каждый куст, каждую дорожку нереально чёткими, почти осязаемыми, как на рентгеновском снимке.

Калитка открывается без скрипа, плавно. Гравий хрустит под ногами. Справа от дорожки – гараж на две машины, но ворота его закрыты. Слева – небольшой сад с кустами, подстриженными в форме шаров и конусов, и эти геометрические фигуры в темноте выглядят как шахматные фигуры, расставленные сумасшедшим игроком.

Ступени крыльца – из тёмного, почти чёрного дерева, широкие, низкие, и перила кованые, с узором из переплетённых ветвей и листьев. Дверь массивная, дубовая, с матовыми вставками из тёмного стекла, и ручка на ней массивная, бронзовая, в форме звериной лапы, сжимающей кольцо. Маша не сразу решается нажать на звонок. Стоит секунду, другую, собираясь с духом

Дождь льёт как из ведра: настоящий, хлёсткий, с крупными каплями, которые затекают за шиворот, стекают по позвоночнику, и она не может сдержать дрожь. Маша жмёт на кнопку звонка, и её палец дрожит так сильно, что приходится придерживать его другой рукой.

Логов открывает не сразу, и за время ожидания Маша успевает промокнуть до нитки, и сейчас вода течёт с её волос на лицо, смешиваясь со слезами. Дверь распахивается, и на пороге стоит Логов в тёмно-синем банном халате из махровой ткани, и халат этот не завязан, а только накинут, так что Маша видит широкую полосу влажной кожи от ключиц до солнечного сплетения, где начинается тёмная, курчавая поросль, спускающаяся ниже, туда, куда взгляд заглядывать не должен, но всё равно заглядывает.

На шее у него отчётливо блестят капли воды, и одна из них медленно ползёт вниз, огибает выступающий кадык и теряется где-то в углублении между грудных мышц, и Маша прослеживает эту траекторию с такой жадной концентрацией, как будто от этого зависит её жизнь.

Волосы у Логова ещё влажные, пряди прилипают ко лбу и затылку, и в мягком свете прихожей они кажутся темными, с редкими серебряными нитями у висков.

Воздух из прихожей пахнет хвоей и мускусом, и этот запах такой плотный, такой насыщенный и тяжёлый, что Маша почти чувствует его вкус на языке – горьковатый, терпкий, с древесной ноткой, как настойка на кедровых орехах – горькая, терпкая, обжигающая. Только сейчас жжёт не горло, а низ живота.

Логов не улыбается, не проявляет ни капли радости или удовлетворения от её появления. Серые глаза с золотыми всполохами, которые вспыхивают, когда он переводит взгляд с её лица на тело – цепко сканируют её фигуру с ног до головы и обратно, задерживаясь на мокрой майке, которая облепила грудь так, что под тканью угадываются очертания сосков, и на дрожащих бёдрах, и на сжатых в кулаки пальцах.

Он не торопится, его взгляд скользит по ней, как грубая ладонь, которую приложили без спросу, и от этого воображаемого прикосновения по коже Маши бегут мурашки, начиная от затылка и заканчивая копчиком, и она ненавидит себя за то, что не может остановить эту реакцию, не может приказать телу не чувствовать, не отвечать на его безмолвную оценку.

– Я говорил, что приползёшь, – произносит он, и голос его звучит низко, с лёгкой хрипотцой, словно он только что проснулся или долго молчал, и этот тембр вибрирует где-то в грудной клетке, отзываясь глухим отзвуком в животе.

Маша хочет сказать что-то острое, что-то колкое, чтобы вернуть себе хотя бы иллюзию контроля, но язык прилипает к нёбу, и из горла вырывается только сиплый выдох, похожий на всхлип.

А между ног становится влажно – горячо, липко, предательски, и Маша сжимает бёдра, надеясь, что он не заметит, что он не обладает каким-то звериным чутьём, способным уловить этот запах возбуждения, который, кажется, заполнил всю прихожую.

Но Логов уже разворачивается, бросая через плечо:

– Заходи и раздевайся у порога. Полотенце в шкафу справа.

И его халат на секунду распахивается шире, и Маша остаётся стоять, парализованная, с мокрыми трусами.

«Я пропала». Это всё, что остаётся в голове.

Маша переступает порог, и её мокрые ботинки оставляют на паркетном полу тёмные влажные следы.

Прихожая огромная, с высоким потолком и матовыми светильниками, которые излучают мягкий, рассеянный свет, и этот свет не режет глаза после уличной темноты, но заставляет каждую деталь выглядеть слишком отчётливой: деревянные панели на стенах, зеркало в тяжёлой раме, кованую вешалку, на которой висит только одно пальто – мужское, чёрное, длинное.

Маша снимает ботинки. В доме тепло, даже жарко, и эта разница между ледяным дождём и сухим, обволакивающим теплом ударяет в голову сильнее, чем любой алкоголь.

Она стаскивает промокший плащ и вешает его на свободный крючок, не спрашивая разрешения, потом снимает свитер, и под ним оказывается простая чёрная майка, которая тоже промокла, и Логов наблюдает за её манипуляциями со спокойствием хирурга, который ожидает, когда пациент сам разденется перед операцией.

– Я сказал – разденься у порога, – повторяет он, и в голосе появляется лёгкое металлическое дребезжание, как если бы кто-то провёл ногтем по лезвию ножа. – Полотенце в шкафу. После этого наденешь мою футболку и пойдёшь за мной.

Маша открывает шкаф, встроенный в стену, и внутри на полках лежат аккуратно сложенные вещи, все тёмных тонов, и одно белое полотенце на нижней полке, большое, пушистое, пахнущее той же хвоей, что и сам хозяин дома.

Она вытирается быстро, дёргаными движениями, чувствуя, как махра полотенца царапает замёрзшую кожу, а Логов стоит у двери, скрестив руки, и не отводит взгляда, но и не пялится – просто смотрит, как контролёр в метро проверяет проездной: без интереса, по обязанности.

Влажные джинсы липнут к ногам, и Маша с трудом стягивает их, оставляя на полу мокрый комок, а затем надевает протянутую футболку – огромную, чёрную, с длинными рукавами, которая доходит ей почти до колен и пахнет чем-то древесным и слегка сладковатым, как кора после летнего ливня.

– Следуй за мной, – говорит Логов и разворачивается, не проверяя, идёт ли она за ним.

Он ведёт её по коридору мимо гостиной с огромным камином, в котором ещё тлеют угли, и Маша успевает заметить кожаный диван, низкий журнальный стол, а на стенах – несколько картин с лесными пейзажами.

Комната для Маши находится в конце коридора, и Логов открывает дверь, пропуская её вперёд.

Комната маленькая, но чистая – настолько чистая, что пахнет даже не дезинфекцией, а какой-то стерильной пустотой. Стены выкрашены в бледно-серый цвет, на полу лежит простой ковёр, в углу стоит платяной шкаф из светлого дерева, а у окна – железная кровать с туго натянутой белой простынёй и серым шерстяным одеялом.

Железная кровать – не те, что показывают по ящику с кованными спинками, а грубая, больничная, с панцирной сеткой, которая наверняка будет скрипеть при каждом движении.

– Завтра в восемь утра – собеседование, – говорит Логов с порога, не заходя внутрь. – Спать будешь голой. Футболку снимешь и положишь на стул в углу.

Маша открывает рот, чтобы возразить или спросить зачем, но он уже разворачивается и уходит, и его шаги гулко отдаются в коридоре, а затем стихают где-то в гостиной.

Она стоит посреди комнаты несколько минут, сжимая руками подол футболки, и чувствует, как влага от волос пропитывает воротник, и капли падают на плечи, и эти капли холодные, хотя в комнате жарко.

Потом она стаскивает футболку через голову, и она остаётся совершенно голой под серым потолком с единственной лампой без абажура.

Кровать встречает её скрипом панцирной сетки, и одеяло оказывается колючим и жёстким, но тёплым, и Маша зарывается в него с головой, как в единственное убежище, которое у неё осталось.

Слёзы приходят не сразу – сначала ком в горле, потом первая судорога, потом тихое всхлипывание, а затем она плачет уже в полную силу, уткнувшись лицом в подушку, которая пахнет стиральным порошком и чужим, мужским, тяжёлым запахом.

Она плачет от страха, от унижения, от того, что мама не защитила её даже на расстоянии, от того, что Серёжа пьёт мамину пенсию и никто ему слова не скажет, от того, что её собственная жизнь разлетелась на куски, и эти куски невозможно склеить даже самым дорогим клеем.

Но между ног – влажно.

И это влажно не от слёз, не от воды, не от холода, а от чего-то такого, что Маша отказывается признавать даже в самых тёмных уголках своего сознания, потому что если признать это сейчас, то у неё не останется ничего – ни гордости, ни самоуважения, ни права называть себя жертвой, а не добровольной участницей этой страшной, грязной игры.

Она зажимает бёдра плотнее, словно это может остановить предательскую влажность, и плачет ещё громче, но теперь уже от стыда, который смешивается со страхом и превращается в липкую, противную субстанцию, заполняющую всё нутро до отказа.

За стеной что-то шумит – возможно, Логов переставляет мебель, но Маша не уверена, и эта неопределённость заставляет её напряжённо вслушиваться в каждый звук, кроме собственных рыданий. Она переворачивается на спину, смотрит в потолок, и единственная лампочка без абажура режет глаза своим тусклым, жёлтым светом, таким безжалостным и честным, что хочется закрыться руками.

«Завтра в восемь – собеседование», – звучит в голове голос Логова, спокойный и равнодушный, как приговор судьи, который уже вынес тысячу таких же решений и ни об одном не пожалел.

Маша закрывает глаза, и перед внутренним взором возникают две картинки: коллекторы, ломающие дверь в мамину квартиру в Туле, и этот дом, железная кровать и полотенце, пахнущее хвоей. И Логов.

Она выбирает второе, хотя каждая клетка её тела кричит о том, что выбор здесь – это иллюзия, что она уже сделала его три дня назад, когда подписала в уме то, что отказалась подписать на бумаге.