Малиновый сочень для медведя

Она засыпает, чувствуя, как жар между бёдер не остывает.

Маша не помнит, как заснула, но просыпается от того, что кто-то открывает дверь без стука, и свет из коридора падает ей прямо на лицо, выхватывая из темноты железную спинку кровати, серое одеяло и собственную голую ногу.

Логов стоит на пороге в тёмных брюках и белой рубашке, закатанной до локтей, и на его предплечьях Маша снова видит тёмные волосы, а свет лампы из коридора делает их не просто светлыми, а почти белыми, и глаза его сегодня тяжёлые, как свинцовое небо перед грозой, и в глубине этих серых льдинок вспыхивают золотистые искры, когда он переводит взгляд с её лица на её тело, прикрытое только тонким одеялом.

– Вставай, – говорит он и подходит к кровати. Несмотря на рост он ступает почти бесшумно, и Маша видит, что ступни у него широкие, с длинными пальцами и аккуратными ногтями, и эта внезапная деталь – ухоженные мужские ноги – кажется ей самой шокирующей из всех, потому что она ожидала чего угодно, но не того, что Логов окажется настолько аккуратным в каждой мелочи.

– Поднимись на четвереньки, – приказывает он, и его голос звучит так же ровно, как вчера у порога, словно он не заставляет её принимать унизительную позу, а просто диктует условия очередной сделки.

Маша не шевелится несколько секунд, надеясь, что это страшный сон, что сейчас она проснётся в своей съёмной однушке, где пахнет кошками и дешёвым стиральным порошком, но подушка под её щекой пахнет хвоей, и одеяло колючее, и над ней стоит чужой мужчина с золотыми искрами в глазах, и она понимает: это не сон, это её новая реальность, из которой нет выхода, потому что коллекторы, мама, долги – всё это никуда не делось, а просто отодвинулось за дверь этой комнаты.

Она медленно поднимается, опираясь на ладони и колени, и одеяло сползает с её спины. Она чувствует, как прохладный воздух касается голой кожи, и от этого прикосновения соски твердеют, и Маша надеется, что он не видит, что он смотрит ей в затылок, а не на грудь, но она ошибается, потому что Логов обходит кровать и встаёт так, чтобы видеть её лицо, прижатое к подушке.

– Пункт 6.9, первое требование, – произносит он, и его голос звучит как зачитывание приговора, монотонно и безжалостно.

Маша закрывает глаза и слышит, как он расстёгивает пуговицы на рубашке, и звук этот кажется ей оглушительным в тишине комнаты. Она открывает глаза на секунду и видит, как рубашка падает на пол, а потом ремень, и ширинка на брюках, и брюки, и она не смотрит дальше, не может смотреть, но краем глаза замечает, что Логов не торопится, двигается так же спокойно, как если бы он переодевался после деловой встречи, а не раздевался перед голой женщиной, стоящей на четвереньках.

– Пункт 6.9, подпункт А, – продолжает он, и его голос приближается, потому что он садится на край кровати, и матрас прогибается под его весом. Маша чувствует тепло его тела, как от печки в деревенской бане. – Исполнение обязательств производится по требованию Заказчика без предварительного уведомления.

Он кладёт руку на её поясницу, и ладонь у него широкая, горячая, с грубой кожей, и Маша вздрагивает от этого прикосновения, потому что её тело уже откликнулось, уже предало её, уже готово, и влажность между ног становится такой очевидной, что она чувствует, как та стекает по внутренней стороне бедра.

– Пункт 6.9, подпункт Б, – он проводит ладонью по её ягодицам, раздвигает их большими пальцами, и Маша сжимается, пытаясь предотвратить то, что должно произойти, но он только гладит, только изучает, не торопится, и от этой неторопливости становится ещё страшнее, потому что спешка означала бы, что он хочет побыстрее закончить, а медленное, методичное исследование означает, что он будет продолжать столько, сколько захочет.

– Заказчик имеет право выбирать форму и способ исполнения в одностороннем порядке.

Он наклоняется, и Маша чувствует его дыхание – горячее, влажное – на коже ягодиц, и прежде чем она успевает понять, что происходит, он проводит языком, и этот язык – широкий и шершавый, касается самого чувствительного места, и Маша не кричит, она впивается зубами в подушку, потому что это слишком: слишком интимно, слишком грязно, слишком унизительно, и она не ожидала этого, она думала, что будет обычный секс, как у всех, а не это. Не это позорное, срамное, животное лизание, от которого всё внутри переворачивается и сжимается в тугой горячий узел.

Но Логов не останавливается, он продолжает, и его язык – влажный и настойчивый – вылизывает её долго, методично, и Маша кусает подушку, чтобы не застонать, чтобы не выдать того, что происходит внизу живота, где уже нарастает, пульсирует, кипит что-то огромное, неудержимое, и она чувствует, как её тело выгибается само собой, как бёдра начинают двигаться навстречу его языку, и это предательство собственного тела – самое страшное, что с ней когда-либо случалось, страшнее коллекторов, страшнее долгов, страшнее маминого равнодушия.

Иногда он отрывается на секунду, чтобы тихо сказать:

– Пункт 6.9, подпункт В – исполнитель не имеет права отказываться от любого вида контакта.

И снова возвращается к своему занятию. Маша кусает подушку, чтобы не закричать, но из горла вырываются всхлипы.

– Скажи «я согласна на исполнение», – приказывает он, отрываясь от неё на секунду, и его голос низкий, хриплый, и в этом хрипе проскальзывает что-то звериное, нетерпеливое, но он сдерживается, ждёт, и Маша слышит, как он тяжело дышит, и чувствует, как его пальцы впиваются в её бёдра.

– Я согласна на исполнение, – шепчет она в подушку, и голос её ломается, и слёзы текут по щекам, смешиваясь со слюной. Она ненавидит себя за то, что произносит эти слова, за то, что подчиняется, за то, что хочет, чтобы он продолжал, и эта ненависть такая жгучая, такая острая, что почти заглушает стыд, но не заглушает возбуждение, которое уже достигло предела.

– Громче, – требует он.

– Я согласна на исполнение! – кричит она в подушку, и её голос тонет в перьях, и этот крик – не подчинение, нет, это уже мольба о разрядке, потому что тело больше не слушается, оно хочет только одного – продолжения, финала, взрыва.

Он возвращается к её телу, но теперь его язык двигается быстрее, жёстче, и он проникает глубже, и Маша чувствует каждую складочку, каждый миллиметр своей кожи.

Он вводит в неё палец – один, потом два – и двигает ими в такт языку.

– Кончай, – приказывает он, и это слово произносит не как просьбу, а как команду, и Маша подчиняется.

Она понимает, что сейчас, вот прямо сейчас, она кончит, и кончит от того, что чужой мужчина лижет её, и эта мысль становится последней точкой.

Оргазм накрывает её с такой силой, что она теряет контроль над собственным голосом. Она кричит в подушку нечленораздельно, сквозь слёзы, и её тело выгибается дугой, и бёдра трясутся, и пальцы впиваются в простыню, и она чувствует, как пустота внутри сжимается и разжимается снова и снова, и всё это время язык Логова продолжает своё дело, доводя её до полного истощения. Она плачет и кончает одновременно, и это самое унизительное и самое сладкое, что она когда-либо испытывала.

Логов ждёт, пока спазм закончится, пока её тело перестанет дрожать, а потом переворачивает её на спину, и она видит его – с мокрыми от её соков губами, с серыми глазами, в которых золотые искры пляшут как бешеные, и лицо его напряжено, скулы заострены, и она понимает, что он тоже на пределе, что его контроль вот-вот треснет.

Логов встаёт. Она слышит, как он идёт к двери. Не в ванную, а сразу к выходу. Он даже не прикоснулся к себе – она видит краем глаза, что он всё ещё возбуждён, но не собирается ничего с этим делать. Он не получил разрядки. Он просто использовал её тело, чтобы доставить ей удовольствие, а себе – нет. Себе он заберёт что-то другое.

– Завтрак через пятнадцать минут, – говорит он холодно, стоя уже в дверях. – Телефона и интернета у тебя не будет, чтобы не наделала глупостей. Наденешь фартук и приготовишь малиновый пирог к моему возвращению. Плохо испечёшь – накажу.

Он выходит. Дверь закрывается.

Маша остаётся лежать на боку, голая, мокрая, с горящим промежностью и дрожащими ногами. Между бёдер всё течёт, и она чувствует запах своего возбуждения – кисловатый, острый. И запах его слюны на своей коже.

Она ненавидит себя.

Она ненавидит его.

Но её тело помнит каждое прикосновение и хочет ещё.

И это самое страшное.

Глава 3. Аркадий

Зал суда пахнет пылью, старыми бумагами и чужим отчаянием. Аркадий Логов сидит на скамье для представителей истца, закинув ногу на ногу, и его взгляд скользит по сторонам без всякого интереса, но на самом деле он фиксирует каждую мелочь: подрагивающую кисть помощницы судьи, слишком прямой позвоночник мужа-ответчика, нервно теребящего галстук, и влажные ладони женщины, сидящей рядом с ним – его клиентки, которую зовут Елена, и она, как и он, медведица.

Ей тридцать два года, она вышла замуж за человека пять лет назад, и сейчас её супруг требует признать брак недействительным, потому что она скрыла свою истинную природу, а он, видите ли, не подписывался на жизнь с оборотнем, который каждое полнолуние превращается в зверя и пугает его престарелую мать, живущую с ними в трёхкомнатной квартире в спальном районе.

Аркадий уже изучил дело вдоль и поперёк и знает, что на самом деле муж просто хочет избавиться от жены, потому что встретил другую – молодую, без наследственных хворей, зато с маленькой квартирой в центре, доставшейся от бабушки.

– Ваша честь, – произносит Аркадий, когда судья предоставляет ему слово, и его голос звучит низко, ровно, без капли пафоса, но с уверенностью, от которой по залу пробегает холодок. Зал затихает на несколько секунд. – Мой доверитель, гражданка Ветрова, не нарушала условий брачного контракта, поскольку пункт о «предоставлении полной информации о состоянии здоровья» не включает в себя обязательство раскрывать данные о генетической принадлежности к виду Ursus arctos в его оборотнической ипостаси.

Он делает паузу, выдерживает взгляд судьи, который уже трижды рассматривал аналогичные дела и каждый раз выносил решение в пользу человека, потому что закон в этом вопросе на стороне большинства, а оборотни – меньшинство, с которым можно не церемониться.

– Более того, – продолжает Аркадий и поворачивается к ответчику, заставляя того сжаться под тяжестью его взгляда, – мой доверитель не обязана была сообщать о своей способности к трансформации, поскольку на момент заключения брака эта способность находилась в латентной фазе из-за медицинских препаратов, назначенных ей лечащим врачом, и сам ответчик, подписывая брачный контракт, поставил галочку в графе «я не имею возражений против любых особенностей здоровья супруги».

Он зачитывает соответствующую выдержку из документа, и секретарша суда старательно печатает каждое слово, а муж ответчика бледнеет, потому что он действительно ставил эту галочку, не глядя, и сейчас его собственный адвокат – молодой парень в дешёвом пиджаке – уже не знает, куда спрятать глаза.

– Ложь! – не выдерживает муж, вскакивая с места, и его лицо багровеет. – Вы все врёте, вы, адвокаты, за деньги мать родную продадите! Эта тварь каждую ночь выла у меня под дверью, а я должен был делать вид, что ничего не происходит!

Елена, клиентка Аркадия, всхлипывает и опускает голову, и её светлые волосы падают на лицо, закрывая глаза, в которых уже стоят слёзы.

Аркадий не оборачивается к ней, не гладит по плечу – он знает, что нежность сейчас будет выглядеть как слабость, а слабость в этом зале равноценна поражению. Вместо этого он медленно поднимается, поправляет запонки на манжетах – серебряные, с гравировкой в виде дубовых листьев, и поворачивается к мужу, и его глаза сейчас не серые – стальные, с золотыми искрами, которые мечутся как отблески пламени.

– Вы, гражданин Ветров, подписали контракт, – говорит он тихо, но от этого голоса стынет кровь у присяжных, и даже судья невольно выпрямляется на стуле. – Вы обещали любить, беречь и уважать, пока смерть не разлучит вас. Вы не уточняли, в каком обличье ваша жена должна находиться в момент этой любви. Более того, вы знали о её происхождении, потому что её мать, тоже медведица, присутствовала на свадьбе и не скрывала своей сущности – вы просто предпочли закрыть на это глаза, потому что Елена принесла в приданое квартиру в центре, на которой вы сейчас живёте и которую хотите оставить себе, признав брак недействительным.

– Как вы смеете! – выкрикивает муж, но его голос срывается, потому что каждое слово попадает в цель, и защищать ему нечем, кроме грязных оскорблений.

Из задних рядов зала, где сидят зеваки и случайные свидетели, поднимается женщина – пожилая, седая, с тяжёлой челюстью и цепкими глазами, в которых Аркадий мгновенно узнаёт чистокровную медведицу, причём старую, битую жизнью, такую, которая не лезет за словом в карман и не боится никого, даже судей.

– Ты не знаешь, что такое истинная пара! – кричит она, и её голос перекрывает шум зала. – Ты просто сломленный зверь, Логов! У тебя нет ни сердца, ни совести, одна гнилая сделка! Истинность выбирает кровь, а не адвокаты!

Зал замирает. Аркадий чувствует на себе десятки взглядов – любопытных, осуждающих, сочувствующих. Он мог бы проигнорировать эти слова, мог бы вернуться к своим аргументам, но что-то внутри него – не зверь, нет, зверь сейчас спокоен, а что-то более глубокое, более личное, заставляет его повернуться к старухе и ответить.

– Истинность по крови – ложь. Выбор – вот что делает пару. – Произносит он, и его голос дрожит впервые за сегодня, всего на полтона, но те, кто умеет слушать, слышат эту дрожь, и старуха медведица замолкает, потому что в его глазах потому что она видит в его глазах то, чего не видела ни разу за семьдесят лет – не злость, не боль, а холодное, выверенное убеждение, оторое он носил в себе двадцать лет и никому не показывал.

Он замолкает, и в зале слышно только, как скрипит стул под секретаршей, которая забыла печатать и просто слушает, открыв рот.

– Я защищаю право своей клиентки на выбор, – добавляет Аркадий уже спокойнее, возвращаясь к своему месту. – Она выбрала этого мужчину, и он её выбрал. Тот факт, что он оказался трусом и предателем, не отменяет её права на справедливость.

Судья кашляет, делает пометку в блокноте и объявляет перерыв до завтра, но Аркадий уже знает, что дело выиграно.

Через час Логов уже в своём кабинете в центре города: высокий потолок, панорамное окно. Стерильно, холодно, на столе только ноутбук и чашка остывшего кофе. Он сидит в кресле из чёрной кожи, перед монитором, на котором светится папка с досье. «Мария Викторовна Смирнова, 24 года, бухгалтер-фрилансер». Он пролистывает страницы: долг 3,2 миллиона, поручитель – мать, брат-алкоголик, кредиты на ремонт чужой квартиры. В графе «семейное положение» – холоста. Фотография: испуганные глаза, полные губы, тёмные волосы собраны в хвост.

В груди шевелится зверь – он чувствует её даже через фотографию. Запаха, конечно, нет, но память подбрасывает образ: её страх, смешанный с запахом малины и дешёвого стирального порошка. Он почуял его давно, когда она случайно перешла ему дорогу у здания суда.

Телефон на столе вибрирует. Номер знакомый – коллекторское агентство «Щит и меч».

– Логов, – отвечает он, даже не поздоровавшись.

– По Смирновой вы что-то решаете? – спрашивают с того конца. – Она ваша?

– Моя.

– Так вот, мы решили применить к ней крайние меры. Она не платит уже полгода.

Аркадий молчит три секунды. Этого достаточно, чтобы собеседник на том конце провода начал нервничать.

– Её долг выкуплен мной, – говорит он спокойно, как о погоде за окном. – Полчаса назад. Проверьте.

Пауза. Слышно, как коллектор что-то щёлкает мышкой.

– Действительно… Но вы не имели права без уведомления…

– Имел. Пункт 12.4 кредитного договора. Отвалите.

Он вешает трубку, не дожидаясь ответа. Откидывается на спинку кресла. Зверь внутри довольно урчит – она уже в его доме, уже спит в его постели. Долг выкуплен ещё вчера. Коллекторы отцепились. И она здесь, в его доме, спит в железной кровати, насквозь пропахшая его запахом. Он сделал всё, чтобы у неё не осталось выбора. И она его сделала – приползла сама, как он и предсказывал. Она пока не знает, что выбор уже сделан. Но скоро узнает.

Аркадий берёт со стола её фотографию. Смотрит в глаза. Нажимает на кнопку селектора:

– Ирина, отмените все встречи на сегодня. У меня появилось личное дело.

Секретарша что-то отвечает, но он уже не слушает. Он смотрит на дождь за окном – серый, холодный, обещающий грязь и слякоть. Уголок губ дёргается – почти улыбка, даже усмешка. Он гасит её сразу.

– Ты уже моя, Маша, – произносит он вслух. – Просто пока не знаешь об этом.

Он убирает фото в ящик, запирает его на ключ и ждёт. Зверь чует её запах даже через закрытую дверь – малину, страх и то, что скоро станет его.

Он встаёт, надевает пальто, проверяет, на месте ли контракт. Выходит из кабинета. В приёмной Ирина провожает его удивлённым взглядом – никогда не видел, чтобы шеф улыбался. А он и не улыбается. Просто внутри зверь довольно скалится.

Он представляет, как откроет дверь. Она будет стоять на кухне – босиком, в одном белом фартуке, который он приготовил, с голой спиной и голыми ногами, смущённая, красная, дрожащая. На столе будет малиновый пирог – горячий, рассыпчатый, пахнущий ягодами и маслом. Она обернётся, и в её глазах будет страх, и стыд, и то самое влажное желание, которое она пытается скрыть.

Он нажмёт ей на плечи, заставит встать на колени, возьмёт пирог и отломит кусок. Поднесёт к её губам. Она откроет рот – не потому что хочет есть, а потому что боится отказать. И он накормит её, глядя, как малиновый сок стекает по подбородку на грудь, на фартук.

Логов выходит из кабинета, спускается на лифте в подземный паркинг, садится в свой чёрный «Мерседес» и едет не домой, а в центр, где на Петровке, в старом особняке с коваными воротами, находится ювелирная мастерская «Север», которую держит его старый знакомый.

– Что на этот раз? – спрашивает Эрнст, вытирая руки о замшевый фартук.

– Ожерелье, – отвечает Аркадий, садясь в кожаное кресло напротив витрины, где под стеклом поблёскивают кольца, серьги, подвески. – Из медвежьих зубов.

Эрнст поднимает бровь, он явно заинтригован.

– Ты собираешься подарить свои клыки женщине? – переспрашивает он, доставая из сейфа несколько образцов – настоящие медвежьи зубы, крупные, с желтоватой эмалью, и искусственные, из полированного серебра с вкраплениями бриллиантов. – Это серьёзный шаг. Такие вещи дарят только истинной паре. Или той, кого хотят сделать ею против её воли.

Аркадий молчит, разглядывая образцы, и его пальцы – длинные, с квадратными ногтями – гладят холодный металл.

– Против воли – слишком громко сказано, – произносит он наконец. – Сделай из серебра, с чёрным титановым напылением. Клыки моей формы, я пришлю слепок. И добавь малиновый камень. Гранат или рубин. В центре, между клыками.

Эрнст хмыкает, но спорить не начинает. Он достаёт блокнот, делает набросок, и Аркадий смотрит, как под карандашом мастера рождается эскиз: два острых клыка, соединённые тонкой цепочкой, а между ними – кроваво-красный камень в форме капли.

– Через три дня будет готово, – говорит Эрнст, закрывая блокнот. – Дорого.

– Не вопрос, – отвечает Аркадий, вставая.

Он выходит из мастерской, и свежий воздух ударяет в лицо, смешиваясь с запахом бензина и мокрого асфальта. Он садится в машину, заводит двигатель и едет к ней. Зверь внутри довольно урчит, представляя, как этот кулон – его клыки и малиновый камень – будет лежать на её шее, касаться её ключиц, пульсировать в такт её сердцу.

«Скоро ты будешь носить меня на себе, Маша, – думает он, вдавливая педаль газа в пол. – И не сможешь снять. Никогда».

Охота началась.

Но добыча сама бежит в капкан.

Глава 4. Наказание и награда

Пирог подгорает уже через десять минут, потому что Маша, во‑первых, никогда в жизни не пекла малиновые сочни, а во‑вторых, её руки до сих пор дрожат после утреннего сеанса вылизывания, и каждый раз, когда она засыпает муку в миску, ей кажется, что она чувствует его язык на своей коже.

Она нашла фартук в ящике кухонного гарнитура – белый, с рюшами, такой короткий, что прикрывает только грудь и бёдра ровно настолько, чтобы оставить голыми ноги, спину и почти всё остальное. Она надела его, как велела записка, оставленная на столе: «Жди. К обеду испечёшь пирог. Фартук в ящике». Ни слова про трусы. Ни слова про лифчик. Маша решила, что это проверка, и оставила на себе только бельё – чёрное, кружевное, единственное красивое, которое у неё осталось с тех времён, когда она ещё думала, что может кому‑то понравиться.

Но когда она начала месить тесто, мука прилипла к пальцам, к запястьям, к предплечьям, и она сняла лифчик, потому что он жал и мешал, а потом сняла трусы, потому что от волнения и жары в кухне они промокли насквозь и противно липли к коже. И сейчас она стоит у плиты совершенно голая, если не считать белого фартука, который при каждом движении задирается и открывает ягодицы, и она чувствует, как прохладный воздух касается самых сокровенных мест, и это ощущение заставляет её внутренности сжиматься в тугой узел.

Рецепт она нашла в потрепанной книге, на которой и лежала записка. Настоящая книга рецептов семейства Логовых, вся исписанная от руки разными почерками, и все сплошные рецепты малиновых пирогов. Маша выбрала что попроще: смешать масло, муку, сахар, яйца, добавить сметану, вымесить, раскатать, вырезать кружки, положить в центр каждого ложку малинового варенья, защипнуть края, смазать желтком – и в духовку.

Варенье в банке оказалось домашним, густым, почти чёрным, с целыми ягодами, и Маша, зачерпывая его ложкой, чувствовала запах лета, детства, чего‑то такого, что никогда к ней не вернётся.

Но что‑то пошло не так с самого начала. Тесто получилось слишком крутым, потому что она переборщила с мукой, потом долила молока, потом снова муки, и в итоге оно стало напоминать пластилин, который она в детстве лепила на уроках труда.

Она раскатала коржи кое‑как, положила варенье, защипнула края, и сочни вышли кривыми, разнокалиберными, с вареньем, вытекающим из боков. В духовке они начали подгорать снизу, потому что Маша поставила слишком высокую температуру, а когда она убавила огонь, верх остался бледным, а низ превратился в угли.

К тому моменту, когда она слышит звук подъезжающей машины, она уже понимает: пирог – или то, что от него осталось – не просто плох, он ужасен. Она вытаскивает противень из духовки, ставит на стол, и чёрные, обугленные сочни смотрят на неё как насмешка.

Дверь хлопает в прихожей. Тяжёлые шаги приближаются к кухне.

Маша замирает у стола, сжимая в руках лопатку, и её сердце колотится где‑то в горле, а между ног снова становится влажно от предвкушения, которое она отказывается признавать.

Логов входит в кухню, и первое, что он делает – останавливается на пороге и медленно осматривает её с ног до головы, начиная от босых ступней, покрытых белой мучной пылью, заканчивая растрёпанными волосами.

На нём костюм – тёмно‑синий, тройка, с иголочки, и от него пахнет дождём и дорогим одеколоном, и Маша чувствует себя ещё более голой и ничтожной в своём единственном фартуке, испачканном мукой и вареньем.

Он переводит взгляд на стол. На противень. На чёрные, обугленные кругляши, которые когда‑то были малиновыми сочнями. На лужу вытекшего варенья, засохшую на металле. На рассыпанную муку, покрывшую столешницу как ранний снег.

Повисает тишина. Такая тяжёлая, что Маша перестаёт дышать.

– Ты не выполнила задание, – говорит Логов, и его голос не выражает ни злости, ни разочарования – только констатацию факта, как если бы он зачитывал приговор за уклонение от уплаты налогов.

Маша открывает рот, чтобы оправдаться, сказать, что она никогда не пекла, что у неё нет весов, что мука была какая‑то не такая, но он поднимает руку, и она замолкает на полуслове, проглотив остатки гордости.

– Будешь переделывать, – произносит он, медленно снимая пиджак и вешая его на спинку стула. – А пока – наказание.

Маша пятится, упирается спиной в край стола, и лопатка выпадает из её руки, с грохотом ударяясь об кафельный пол. Она хочет сказать «нет», хочет закричать, хочет выбежать из кухни, но её ноги не слушаются, а тело уже реагирует на его близость – соски твердеют под тканью фартука, и она чувствует, как влажность между ног становится горячей и липкой.

Логов подходит к ней вплотную. Его рука ложится ей на затылок, и он сжимает волосы у корней – не больно, но властно, заставляя запрокинуть голову и смотреть ему в глаза. Серые глаза с золотыми искрами сейчас напоминают раскалённый металл, и в них нет ни капли нежности, только холодная, расчётливая жестокость, которая почему‑то не пугает Машу – она возбуждает её до такой степени, что колени начинают подгибаться.