Абиссинец 1889. Том 5

Моренченко настороженно наблюдал со стороны.

— Духи вернули Иллариону дыхание, — сказал Пасса. — Но вернули вашими руками. Потому долг его жизни теперь и перед вами.

— Нет меж нами долгов, дедушка, — ответил я. — Илька наш брат.

Пасса кивнул.

Он долго смотрел в огонь, потом произнес:

— Зимой по белым дорогам идет не только зверь. По ним идут люди, богатство и беда.

Мне сразу вспомнился встречный обоз, вооруженные конвойные и низкие окованные ящики под рогожей. Допытываться у шамана я не стал. У Пассы ответов без загадок не бывает.

Решили в гасни не ночевать и дотянуть до Лончаково, вроде как времени впритык, но еще должны успеть. Пока Моренченко готовил лошадей, я вернулся к Ильке проститься.

Анинэ стояла у входа в де.

— Андрей, — заговорила она по-русски, подбирая слова. — Ила правда жить будет?

— Опасность миновала, но ему покой нужен.

Анинэ серьезно кивнула.

— Я смотреть буду. Не пущу его охота.

Изнутри раздался недовольный голос:

— Я все слышу!

Анинэ впервые при мне звонко рассмеялась.

— Вот видишь, — сказал я. — Раз ругается, значит, дело идет на лад.

Мы попрощались с Илькой и Пассой. Анда проводил нас до самой опушки, потом развернулся и пошел обратно в гасян.

Ближе к вечеру погода испортилась. Ветер погнал с сопок противную снежную взвесь. Она секла лицо и забивалась за ворот.

Часть дороги перемело. Колея угадывалась лишь местами, поэтому Моренченко правил осторожно. Мы уже пожалели, что не остались в гасяне на ночевку.

Семен устроился рядом с Сашкой на облучке. Я сидел сзади, на сене, и время от времени оборачивался, глядя на дорогу впереди.

— Нет, Саня, — продолжал давний спор Рыжий. — В корыто ты сам тогда упал, а я тебя лишь легонько подтолкнул.

— Легонько? Ты мне обе ноги подсек.

— Так по правилам было.

— В кулачном бою ноги не подсекают.

Я слушал их перебранку и уже хотел попросить угомониться, когда пристяжная вдруг шарахнулась в сторону. Коренная тоже нервно всхрапнула, натянула постромки и попыталась перейти на рысь.

Моренченко придержал лошадей.

— Тихо, тихо… Чего удумали?

Я обернулся, но на дороге ничего не было. Только снег, кусты и темнеющий лес по обеим сторонам.

Лес справа будто вымер. Между деревьями мелькнула серая тень. Потом еще одна, уже дальше.

— Сема, справа.

Рыжий повернул голову.

— Вижу.

Снег у края дороги был истоптан. Следы шли параллельно нашим саням: крупные лапы, местами след в след.

Моренченко остановился на миг, соскочил с облучка и осмотрел их.

— Волки, твою ж…!

— Давно идут?

— Кажись, с самого поворота тянутся. Я-то думал, тени мерещатся.

Он быстро вернулся на место.

— Не останавливаемся. Оружие приготовить, но пока не палить. Далеко они, только порох зазря пожжем и лошадей перепугаем.

Семен снял с плеча «Винчестер», быстро зарядил трубчатый магазин и дослал патрон. Я вложил патрон в берданку и проверил револьвер.

Волки шли по обеим сторонам дороги, временами исчезали в чаще и снова показывались впереди. Один раз крупный серый зверь вышел к кустам и спокойно посмотрел на нас. Потом отвернулся и растворился между деревьями.

— Проверяют, — сказал Моренченко. — На коней примеряются.

Сумерки сгущались. Снежная взвесь перешла в мелкий снег. Дальше двадцати саженей дорогу было не разобрать.

Моренченко подгонял лошадей, не давая им сорваться в скачку. Если понесут по такой дороге, на первом же повороте сани перевернут или полоз разлетится на каком камне.

Вой донесся слева. Ему ответили справа и еще впереди.

— Обходят, — произнес Рыжий, взводя курок.

— Не дергайся. Пока по бокам держатся.

— Куда?

Моренченко молча кивнул вперед. Дорога начинала спускаться в узкий распадок. Слева поднимался крутой заснеженный склон. Справа тянулись густой кустарник и глубокий овраг. Развернуть розвальни там будет невозможно, а лошадям придется сбавить ход.

— Похоже, на спуск нас выдавливают, серые твари.

Сзади на дорогу вышли сразу три волка.

Я повернул голову вперед.

На левом склоне появился крупный волк. Следом показался второй. Из кустов справа бесшумно вышли еще несколько серых фигур.

Один зверь неторопливо спустился на дорогу и остановился впереди розвальней. Лошади шарахнулись, натянули постромки. Моренченко едва удержал их.

Из темноты по обеим сторонам раздался вой.

Сашка стискивал вожжи, вглядываясь в серую фигуру на дороге.

— Дождались, серые, — процедил он. — Сейчас полезут.

Глава 7. Волчья шкура

Первый волк сорвался с обочины.

Миг назад он стоял среди кустов, почти неразличимый в снежной взвеси, а теперь уже летел к морде коренной. Лошадь взвизгнула, взвилась на дыбы и рванула в сторону. Пристяжная шарахнулась следом, постромки натянулись, розвальни понесло боком.

— Тпру-у! Стой, окаянная! — взревел Моренченко, обеими руками натягивая вожжи.

Правый полоз налетел на скрытый под снегом камень. Сани подбросило и накренило. Я врезался плечом в борт, едва не выронив берданку. Семена швырнуло на Моренченко, но Рыжий уперся сапогами и удержался.

Волк уже заходил к коренной сбоку, метя в горло.

— Лошадей не задень! — крикнул я.

Семен вскинул «Винчестер», высматривая цель. Волк мелькал рядом с конскими ногами, заряд картечи мог зацепить и её.

Коренная шарахнулась еще раз. Волк попал под копыто, отлетел, кувырнулся и тут же поднялся. Между ним и упряжкой на миг открылся просвет.

Грохнул «Винчестер». Зверь завалился на бок и покатился к обочине.

— Есть один! — крикнул Семен, передергивая скобу.

Радоваться было рано. Слева на склон выскочили сразу три серые тени. Справа, из глубокого оврага, донеслось рычание. Казалось, волки держались по краям дороги, не давая лошадям уйти в сторону, и теснили нас к распадку.

Моренченко снова хлестнул вожжами.

— Пошли, родимые! Не стоим!

Розвальни дернулись вперед. Правый полоз выдержал, но прошли по краю.

Я развернулся к правому борту, поймал на мушку волка, бежавшего по склону, и выстрелил.

Зверь в тот же миг нырнул за куст. Пуля ушла в снежную муть.

— Мимо! — крикнул Рыжий.

— Сам вижу!

Второй волк вынырнул с другой стороны, когда я уже перезарядил винтовку, и промчался наперерез саням. Я повел ствол следом, выбрал слабину спуска, но зверь резко сменил направление. Выстрел вспорол снег у него под лапами.

Второй промах подряд.

«Ну ёк-макарёк. С упреждением же надо!» — прозвучал вовремя в голове голос Добрецова.

Розвальни мотало по колее, лошади рвались вперед, зверь то появлялся, то исчезал среди кустов. Я дослал следующий патрон и выдохнул. Третья серая тень пошла справа, не петляя. Волк бежал наискось, собираясь выйти к саням чуть впереди меня.

Я взял упреждение и нажал на спуск.

На этот раз попал. Волк кувыркнулся через голову, взметнув снежную пыль, и остался лежать на дороге.

— Два! — заорал Семен.

Рыжий развернулся к левому борту и выстрелил по очередной тени. Картечь ударила в снег перед волком. Тот отскочил, но не ушел далеко, продолжая бежать рядом.

За ним мелькнул еще один.

— Сзади тоже идут! — крикнул я.

Моренченко держал упряжку, не давая лошадям сорваться в галоп.

Коренная вдруг споткнулась. Розвальни толкнуло вперед, и Моренченко сам едва не вылетел с облучка.

В этот миг из оврага прыгнул волк.

Зверь взмыл над снегом и вцепился зубами в ременную постромку возле пристяжной. Лошадь взвизгнула, забила задними ногами. Сани повело к краю дороги.

Моренченко выпустил правую вожжу и ударил зверя кнутовищем по морде.

Волк разжал зубы, отлетел, но тут же бросился снова. Сашка чересчур наклонился и едва не вывалился из розвальней.

Семен успел ухватить его за пояс. От резкого движения Рыжий скривился: ребра напомнили о себе, но товарища он не отпустил.

— Ты куда, медведь кубанский?!

— Держи лошадей! — рявкнул Моренченко.

Он дотянулся до лежавшей у облучка берданки и перехватил ее за ствол. Волк прыгнул в третий раз. Сашка встретил его прикладом в нос.

Хрустнуло. Зверя отбросило под полозья, но он еще шевелился, пытаясь подняться.

Моренченко перевернул винтовку и выстрелил сверху.

— Три! — выдохнул он, опуская винтовку.

— Вожжи подбирай! — крикнул Семен.

Моренченко схватил обе вожжи и выправил упряжку. Розвальни чудом удержались на дороге.

Я осмотрелся, вожак нашелся на левом склоне.

Крупнее остальных, темнее, широкогрудый, с тяжелой головой. К лошадям он не лез и под выстрелы не совался. Стоял выше по склону, а ниже мелькали еще несколько серых фигур.

— Вижу вожака, — сказал я.

— Где? — обернулся Семен.

— Слева, у сосны.

Рыжий тоже всмотрелся.

— Далековато.

До него было шагов сто пятьдесят, может, чуть больше. Я упер левый локоть и дождался более-менее ровного участка. Вожак шагнул вниз по склону и остановился.

Мушка прыгала по темной груди. Я задержал дыхание, поймал короткий миг между толчками и плавно дожал спуск.

Зверь резко сел на задние лапы, завалился набок и заскользил вниз по склону.

— Четыре! Вожака взял! — крикнул Рыжий.

Только стая не рассыпалась. Волки на миг замешкались среди деревьев, но один, видать, самый голодный или разъяренный, рванул следом за розвальнями.

Я как раз перезаряжал берданку, когда он догнал нас сзади.

Зверь запрыгнул на полоз, ударился грудью о борт и вцепился зубами в полу моего полушубка. Меня рвануло назад. Рука с винтовкой ушла в сторону, спиной я приложился о доски.

Волк, рыча, тянул вниз, сминая овчину вместе с тканью. Пасть была совсем рядом: желтые клыки, слюна на черных губах и бешеные глаза.

— Андрей! — заорал Семен.

Он развернул «Винчестер», но стрелять не мог: ствол смотрел прямо мне в ноги.

Я уперся сапогом в борт и дернул полушубок на себя. Овчина затрещала, но выдержала. Волк мотнул головой, стараясь стащить меня с розвальней.

Берданка оказалась зажата между нами. Развернуть длинный ствол не выходило.

Я выбросил руку вперед, вцепился в шерсть на загривке и всем телом прижал зверя к борту. Волк разжал пасть и попытался ухватить меня за рукав.

В этот миг я выдернул револьвер, ткнул стволом зверю под нижнюю челюсть и нажал на спуск. Голову хищника отбросило назад. Туша соскользнула и исчезла в снежной пелене.

— Пять, твою ж… — выдохнул Семен.

Оставшиеся звери еще какое-то время бежали рядом. Серые силуэты возникали меж стволами, скользили по склонам и снова пропадали, больше не решаясь нападать.

Стая отступала.

Один за другим они растворялись в морозной тайге. Последним ушел крупный волчара: задержался на опушке, посмотрел нам вслед и скрылся между деревьями.

Моренченко не сбавлял хода, пока распадок не остался позади. Лишь на более открытом месте, где дорога выходила к продуваемой ветром поляне, он натянул вожжи.

Лошади остановились, тяжело храпя. От разгоряченных спин валил пар.

— Все целы? — спросил Сашка, оборачиваясь.

— Кажись, более или менее, — ответил Семен.

Я ощупал руки, ноги, грудь. На левой поле полушубка темнели глубокие следы зубов. Овчина была прокушена, но до моей шкуры клыки не добрались.

— Ежели бы не овчина, эта тварюга тебе полруки оттяпала, — сказал Моренченко, разглядывая прореху.

— И волк еще не самый матерый попался. Другой бы целиком утащил, — добавил Рыжий.

— Не дождется.

На поляне мы споро осмотрели себя, лошадей и розвальни. У Моренченко была содрана кожа на ладони. Семен ушиб колено и растревожил не до конца зажившую рану. У меня пострадал только полушубок.

С лошадьми вышло хуже.

На крупе пристяжной темнела рваная рана. Волк все-таки достал ее зубами. Кровь стекала по шерсти, но на ногу кобыла наступала уверенно.

— Сухожилие не задел, — определил Моренченко, осторожно ощупав рану. — Мясо только рванул. Заживет, если гнить не начнет.

Снегом счистили кровь только с шерсти вокруг раны. В дорожной суме были выданные Юдинцевым карболовый раствор, чистая корпия и бинты. Моренченко обработал укусы, я помог наложить повязку.

Следом занялись упряжью.

Одну постромку волк почти перекусил: держались лишь несколько сыромятных жил. Сашка временно стянул поврежденное место запасным ремнем. Потом проверили полозья. После удара о камень переднее крепление разболталось, но сам полоз уцелел. Его подтянули веревкой и подбили деревянным клином.

С оружием тоже разобрались. В «Винчестере» Семена оставалось несколько патронов, да десяток в патронташе. У меня патронов для берданки хватало, да и к револьверу был небольшой запас. Приклад винтовки Моренченко теперь украшала глубокая царапина, а пострелять ему толком и не довелось.

— Ох и заваруха, — выдохнул Семен, усаживаясь на снег и осторожно вытягивая ногу. — Коли бы не я, Саня, утащил бы тебя серый.

Моренченко на мгновение задумался.

— Какой еще серый?

— Тот, что на пристяжную прыгнул. Ты с облучка чуть не вылетел, я тебя за пояс удержал.

— Так это я вас спасал. Не ударь я волка, он бы и тебя покусал.

— Может, и так.

— Добре, — хмыкнул Саня.

Они посмотрели друг на друга и вдруг одновременно рассмеялись.

— Ладно, — поднялся Моренченко. — Волков собирать надо, пока стая обратно не вернулась.

Мы проехали немного назад. Пять туш стянули к дороге и погрузили на розвальни. Вожак оказался особенно крупным, настоящий матерый зверь. Остальные тоже были не мелкие.

Я предложил отвезти добычу Алексею Ли.

— Шкуры хорошие, мех вон какой густой. Леха со своими земляками снимет, засолит, а позже выделает.

— А что им за работу? — спросил Семен.

— Жир, кости, сухожилия оставим им. Может, еще что по своим обычаям используют, слыхал я про то. Мясо собакам пойдет, если хорошо проварить.

— А шкуры нам? — уточнил Моренченко.

— Все пять.

— Тогда годится.

Туши притянули веревками, и розвальни заметно просели. Раненую пристяжную теперь приходилось особенно беречь, поэтому дальше пошли спокойным шагом.

До Лончаково было далеко, а ночевать на морозной дороге с раненой лошадью и поврежденной упряжью не хотелось. На лесистом склоне еще мелькали серые тени. Волки держались следом, словно ждали, не ослабеет ли лошадь.

Я вспомнил о сторожевом посте лесной стражи.

— Тут неподалеку пост Антипа Семеновича. Того самого объездчика, которого мы отбивали у людей Домбровского.

— Дорогу знаешь?

— Найдем. От тракта должна уходить старая просека.

— Тогда туда правим, — решил Моренченко. — Переночуем, лошадей обиходим, упряжь починим, а поутру двинемся дальше.

Свернули на заметенную просеку. Поначалу розвальни шли тяжело, несколько раз приходилось слезать и пробивать им путь, но вскоре между деревьями показался тонкий дымок.

Сторожевой пост стоял на прежнем месте: низкий сруб, сарай, тесная поветка для лошадей и длинный лодочный навес у замерзшей протоки.

Антип Семенович вышел на крыльцо с ружьем. Сначала не признал нас в сумерках, а разглядев меня, расплылся в улыбке.

— Громов? Андрей? Ну и гости! Добро пожаловать, братцы! Вы чего это на санях притащили?

— Волков.

— Вижу, что не лебядей. Где ж вы хоть столько набрали?

— Сами за нами решили прогуляться, — ответил Семен. — Повечерять, видать, собиралися.

Антип оглядел разорванный полушубок, окровавленную повязку на лошади и покачал головой.

— Знатно они вас встретили.

— Заводите коней под поветку. Волков от жилья подальше надо оттащить, не то мои собаки до утра с ума сойдут.

Коней тщательно выводили шагом, давая им полностью остыть после дикого бега, и досуха растёрли бока соломенными жгутами от пота и грязи. Раненую пристяжную завели под навес, сняли хомут со шлеёй, промыли рану тёплой водой и поменяли повязку. Через час, когда животные окончательно успокоились, дали им тёплой, заправленной горстью ржаной муки воды и подкинули в ясли сена.

Овса в кормушки положили совсем понемногу, буквально по одной небольшой мере на брата, чтобы после тяжёлой дороги не заварить коням желудки. На спины накинули попоны. Постромку починили уже как надо. Антип достал сыромятный ремень, шило и дратву. Моренченко вырезал повреждённый клыками участок и сшил ремни внахлёст. Крепление полоза тоже подтянули, выбив треснувшую чеку и забив новый дубовый клин.

Внутри поста было тесно, но тепло. По стенам висели старые капканы, на гвоздях сушилась рыба, возле печи стояли пешни, багры и лыжи.

Антип поставил на огонь котелок с мясной похлебкой и добавил крупы. На стол легли хлеб и вяленые ястыки кеты. После морозной дороги горячая похлебка пришлась к месту.

— Мы сегодня один обоз встретили, — сказал Семен, дуя на ложку. — В крытых санях, под сильной охраной. Нас чуть в овраг не загнали, чтобы дорогу уступили.

Антип Семенович поднял глаза.

— Да ты что!

— Несколько саней. Низкие, тяжелые, полозья железом оббиты. Охраны с десяток, а то и больше.

— Наверное, приисковый транспорт.

— Золотишко? — оживился Рыжий.

— Не поручусь. — Антип пожал плечами. — Но, когда морозы устоятся, с приисков начинают вывозить добытое. Летом тяжелые подводы в грязи вязнут, а зимой промерзшая дорога большой вес держит.

— Куда везут?

— Маршрут знает лишь конвой да начальство. — Антип усмехнулся. — Любопытным про то знать ни к чему. Из-за приискового золота народу тут пропало, мама не горюй! Увидал такой транспорт, уступи дорогу и забудь.

Он помешал похлебку.

— В последние седмицы возле постов чужой люд крутится. Расспрашивают, где зимняя дорога хорошая, какие гати уже промерзли, когда обозы пойдут. Одни корневщиками называются, другие промысловиками. Только настоящий промысловик про такое языком чесать не станет.

Мы с Семеном переглянулись.

— Сообщали куда надо? — спросил я.

— Сообщал. На то и моя служба: примечать и докладывать. А выводы пускай начальство делает.

Ночью волки снова дали о себе знать.

Вой разнесся над протокой. Ему ответили со стороны дороги, затем дальше по склону. Собаки Антипа зарычали под навесом, лошади забеспокоились.

Моренченко прислушался.

— После такой встречи на рожон они, может, и не полезут. Только совсем стая не ушла. Еще поглядит за нами.

Караул несли по очереди. На моей смене до поры было тихо. Мороз крепчал, снег поскрипывал под сапогами. Я стоял у угла поста, прикрывая берданку полой от снега.

На дальнем склоне мелькнула тень. Потом еще две.

Волки сидели среди деревьев, слишком далеко для выстрела, и смотрели на пост. Серые силуэты почти сливались со снегом, временами поблескивали глаза.

Они не приближались.

Через час меня сменил Рыжий. Я забрался на нары и провалился в сон.

На рассвете снова осмотрели лошадь. Рана выглядела чистой. Оставалось надеяться, что не загноится. Антип дал нам еще корпии и старый ремень про запас.

— Заезжайте, коли путь рядом пройдет, — сказал он на прощание. — Вам я завсегда рад.

— Благодарствуем за кров и хлеб, Антип Семенович.

— С Богом, братцы!

Тронулись, как только рассвело. Ночной мороз укрепил дорогу, розвальни пошли легче, а волчьи туши окончательно окоченели.

В Лончаково въехали без новых приключений. Лошадей сразу отвели к конюшне, волчьи туши оставили на морозе. После этого мы втроем отправились в станичное правление.

Докладывал Моренченко, как старший в дороге.

Овсянников стоял над картой и задавал вопросы один за другим:

— Где именно встретили стаю?

— Вот здесь, — показал Моренченко. — Перед узким распадком, на дороге к посту Антипа Семеновича.

— Сколько было зверей?

— Не меньше дюжины, может, больше. В темноте точно не сосчитать.

— Убили сколько?

— Пять.

— Следов ближе к станице не видели?

— На обратном пути нет.

— Сани?

— Полоз цел, крепление подтянули. Постромку заменили.

— А лошадки как?

— Рана рваная у одной, но на ногу наступает. Конюх уже смотрит.

Глеб Маркелович сделал несколько отметок.

— Скорее всего, стая спустилась из северных распадков. Ранние морозы, дичь отошла, вот волки и начали пробовать лошадей на дороге. Значит так, записывай, Парамон.

Писарь обмакнул перо.

— Предупредить дальние заимки, лесные посты и охотников. Женщин и подростков в тайгу по одному не выпускать. Зимним разъездам проверять волчьи следы возле дорог. На опасных участках поставить у дороги предупреждающие вешки. Если нападение повторится, соберем облаву.

Он повернулся к Моренченко:

— Туши уже решили куда девать?

— Хотели отвезти Алексею Ли. Китайцы шкуры снимут и обработают.

— Добре.

За оврагом, ближе к Кубанской улице, стояли фанзы семи китайских семей, принявших русское подданство. Из наружных труб тянулся дым. Сперва он проходил по каналам под широкими глинобитными лежанками, прогревал их и только потом уходил наружу. В такую зиму теплые лежанки были спасением. Во дворе несколько мужчин чинили ограду.

При виде пяти окоченевших волчьих туш вся работа остановилась.

Лешка Ли подошел, присел возле вожака и раздвинул шерсть на загривке.

— Хороший мех. Зимний, густой, шкура хороший будет.

— Снять сможешь? — спросил я.

— Снять. Мездру вычистить, солью пройти и сушить. Полная выделка уже потом. Быстро нельзя, шкура испортится.

— Так и договоримся. Все пять шкур вернешь нам после выделки.

Ли кивнул:

— Шкуры тебе верну. Чистые, мягкие будут, только не быстро. Мясо, кость, жир я заберу. За работу платить не надо.

— Годится.

Ли позвал еще троих. Они принесли ножи, деревянные скребки и широкие лотки. Туши у огня греть не стали, а занесли в прохладный сарай, чтобы отходили понемногу.

— Желчь тоже забрать? — спросил Ли.

— Забирай.

Китаец заулыбался:

— Чудо не обещаю. Старики используют, как деды учили. Жир тоже нужен, кость, сухожилия. Мясо собакам сварим.

Один из стариков вынес маленький глиняный горшочек и протянул мне.

— А это что?

— Мазь, — пояснил Ли. — Жир животный, камфора и трава. Спина мерзнуть, растирать. Нога болеть, растирать. Много не надо, кожу жечь будет.

Я передал горшочек Семену. Ему сейчас нужней.

От поселения я пошел к куреню бабы Серафимы. Саша наверняка уже знала, что мы вернулись. Хотелось повидать ее и успокоить, заодно показать разодранный волком полушубок, глядишь и починит.

Когда я постучал в калитку, уже стемнело. Вскоре засов отодвинулся.

— Доброго вечера, бабушка Серафима.

— И тебе доброго, Андрюша. Наконец-то объявился, — сказала она, пропуская меня во двор. — Сашенька со вчерашнего вечера места себе не находит, все на дорогу поглядывает.

В горнице за большим столом сидели Саша и Нюрка, склонившись над темно-зеленым сукном.

— Здорово вечеряли, девицы-красавицы, — поздоровался я.

— Слава Богу, Андрей, скажешь тоже! — отозвалась Нюрка.

Саша поднялась мне навстречу и почти сразу перевела взгляд на разодранную полу полушубка.

— Слава Богу, вернулся. Мы уж думали, опять что стряслось. Где вас столько носило?

— Волки на дороге задержали. Потом пришлось ночевать на посту у Антипа Семеновича. Сам я цел, не тревожься.

— Цел он… — Саша подошла ближе и осторожно развела края прорехи. — Сымай полушубок, герой, пока дальше не расползлось.

Я разделся в сенях и вернулся в горницу. Саша разложила полушубок под лампой, осмотрела следы клыков и достала из корзины кусок ровдуги.

— Просто стянуть не выйдет. Изнутри поставлю кожаную накладку и двойным швом пройду. Следы зубов останутся, зато дальше не поползет.

— Даже лучше. Будет что детям рассказать.

— Вы сперва этих детей заведите, а то у вас то волки, то еще не пойми кто, — усмехнулась Нюрка.

Я махнул рукой и кивнул на разложенные по столу сукно и желтую материю для лампасов.

— Чей заказ?

— Макара Остапенко. Новый чекмень и шаровары заказал через Нюру.

Анна Григорьевна, сидевшая напротив, прищурилась над иглой.

— Вы долго еще ворковать станете? Я из-за вас третий раз ниткой мимо ушка тычу.

Саша рассмеялась и снова склонилась над полушубком.

Дождавшись, пока Саша залатает полушубок, я попрощался и отправился домой.

На следующий день Овсянников собрал в правлении десятников, урядников, проводников и тех, кого назначали в зимние разъезды. На столе лежала карта Уссури, сухопутного тракта и телеграфной линии.

Порядок уже знали: безопасный путь по реке отмечать вешками, после метелей проверять заново, опасные места у ключей, полыней и быстрого течения обозначать отдельно. Сухопутный тракт оставался запасной дорогой, а вместе с ним приходилось следить и за телеграфной линией.