Абиссинец 1889. Том 5

— Приедем непременно, — пообещал я.

Поправко протянул Семёну руку.

— Ребро береги, Бирюков!

— Постараюсь.

— Не постарайся, а береги. Второй фляги у тебя может не оказаться в нужный момент!

Платоно-александровские выстроились у выезда. Сухотин отдал команду, и они тронулись дальше. Поправко ещё раз махнул нам рукой и занял своё место в строю.

Козловские ушли следом, увозя окружной обоз. Эпов простился с Овсянниковым на площади и вместе со своими людьми направился к Козловской.

Так сводный отряд, вошедший несколько дней назад в Хабаровку единой колонной, постепенно разошёлся по своим станицам.

После поверки Овсянников велел Семену немедленно показаться Юдинцеву. Рыжий, однако, все равно увязался за мной.

Уже возле куреня бабы Серафимы он спросил:

— Андрюха, я так и не понял. Что там за путаница вышла с той телеграммой?

— Насколько я понял, при переписке спутали два сообщения: к чужому тексту приписали Гленовскую и ее исходящий знак.

— А вечерняя депеша из Гленовской под каким знаком пришла?

— Да откуда ж мне знать, Семён? Не я же в телеграфе сижу и ключом бью.

Семён задумался.

— Вот это бы проверить. Больно странно! Текст перепутать можно, но если у обеих депеш один знак…

Ответить я не успел. Калитка распахнулась, и на крыльцо встречать меня вышла Саша.

Глава 6. Доставить Морозова

— Ну все, мне, похоже, пора к Юдинцеву. Завтра свидимся, — попрощался Семен и зашагал к дому фельдшера.

Саша несколько мгновений стояла на крыльце, глядя на меня, потом спустилась и остановилась рядом.

— Вернулся, слава Богу, — тихо сказала она.

— Как видишь.

Саша оглядела меня с головы до ног. Сначала задержала взгляд на медали, потом перевела его на шашку.

— Поздравляю с наградой, Андрей. И шашка какая красивая, — улыбнулась Саша.

— Благодарствую.

— А Семен куда так спешит?

— К Юдинцеву. Ребро ему знатно помяло, да бок рассекло малость.

— Как же так?

— Ничего серьезного. Ушиб, быстро заживет.

Она взяла мою руку.

— Ты хоть ненадолго теперь останешься?

— Буду стараться.

— Опять «стараться», — вздохнула Саша. — Только это от тебя и слышу.

— Сашенька! — Донесся из дома голос бабы Серафимы, — ты там Андрея до весны на морозе держать собралась? В дом давай веди! Чай, не май месяц!

— Идем уже, — улыбнулась Саша.

В доме было натоплено. Пахло печеной тыквой и хлебом. Баба Серафима сидела у печи и вязала шерстяной чулок. Увидев меня, отложила спицы и перекрестилась.

— Ну вот и вернулся. Иди, садись к теплу, погрейся хоть с дороги. Сашка сейчас поесть подаст.

— Благодарствую, баба Серафима.

Саша поставила на стол миску горячей тыквенной каши с медом, хлеб и кружку узвара. Пока я ел, она устроилась напротив. Все поглядывала на медаль, но расспрашивать не спешила.

— Саша, — сказал я, отодвигая опустевшую миску. — Нам бы еще одно дело надо решить. Рождественский пост уже не за горами.

— Какое?

— Венчание, какое ж еще, — улыбнулся я.

Она опустила глаза. Баба Серафима перестала шелестеть спицами, но сделала вид, будто разговор ее не касается.

— Сейчас пост начнется, — продолжил я. — Потом Рождество, Святки. До Крещения венчать нас все равно не станут. Значит, сыграем свадьбу после Крещения, в первый день, какой отец Филарет дозволит.

Саша посмотрела на меня.

— Успеем с куренем все дела закончить?

— Успеем. Осталось немного: протопить как следует да мелочи доделать. Если не будем поспевать, попрошу Степана Анисимовича людей на помощь дать. Сладим, не переживай.

— Ты сперва у него спроси, — улыбнулась она.

— Спрошу. Но решать нам с тобой. Как отец Филарет день назначит, тогда и сыграем. Согласна?

Саша не ответила сразу. Пальцами разгладила край скатерти, потом тихо сказала:

— Согласна, и говорено о том не раз.

— Вот и добре.

Баба Серафима прокашлялась.

— А меня, стало быть, уже и спрашивать не станете?

— Баба Серафима, — я повернулся к ней, — так на рукобитии по рукам ударили, теперь-то уж обратной дороги нет.

— Ишь, какой решительный стал, — усмехнулась она. — Только до Крещения смотри опять куда-нибудь не пропади.

— Это уж я постараюсь.

— Опять ты свое «постараюсь», — в один голос произнесли Саша с бабой Серафимой и рассмеялись.

Только тут я вспомнил про привезенное из Хабаровки. Подхватил с лавки свертки и стал развязывать.

— Саш, тут заказ для тебя. Еще три комплекта маскировочной одежды надо пошить.

Я выложил на стол несколько зеленых отрезов и рулон белой ткани. Отдельно достал куски для ремонта моего первого костюма, порядком потрепанного в походе к Ульме.

Саша оживилась. Развернула один отрез, провела ладонью по полотну, потом поднесла к свету.

— Эта крепче прежней, добротная какая.

Она проверила кромку, потерла ткань между пальцами, потянула в разные стороны.

— Тут на три комплекта, не меньше.

— Ровно три. И мой восстановить надо. Сама видишь, во что я его превратил.

Следом я достал кошель, отсчитал деньги и положил перед ней.

— А это тебе за работу. Почитай, первый настоящий заработок за шитье. Не подарок и не на хозяйство. Твои деньги, за твой труд.

Она замерла.

— Андрей, я не возьму.

— И чего ты такое удумала?

— Ты мне ткань принес, я тебе и твоим товарищам одежду сошью. Какая же тут плата?

— Не я плачу, Саша. Заказ есть заказ. Не возьмешь — придется другую мастерицу искать.

Баба Серафима хмыкнула возле печи.

— Бери, дурочка, отказываться грех от такой работы.

Саша наконец придвинула деньги к себе.

— Только быстро не жди. Три новых комплекта, да еще твой чинить — это тебе не рубаху на скорую руку сметать. Одними руками больно не разгонишься.

— Возьми помощницу.

— Кого?

— Нюрку, например.

Саша рассмеялась:

— Нюра тебе так сошьет, что рукав к штанине пристрочит, а потом еще станет доказывать, что так и было. Или что у тебя ноги не оттуда растут. Простые швы она осилит, коли уговорю. Можно вдову Звягину попросить. У нее рука хорошая, да и приварок семье не помешает. Но кроить, примерять и ответственные места стану сама.

— Тебе виднее, ты мастер.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Какой еще мастер?

— Самый настоящий. Заказ уже получила, серебро за него тоже. Значит, мастер.

Саша опустила глаза, но довольную улыбку скрыть не смогла. Видать, мысль о собственном заработке пришлась ей по душе.

— Погодь, — сказала она. — Ты еще полушубок не видел.

Она вышла в соседнюю комнату и вернулась с дедовским полушубком, который мы нашли на выселке. Только теперь старая вещь выглядела совсем иначе. Рукава укорочены, плечи ушиты, локти укреплены ровдугой. Вместо старых крючков стояли новые застежки, воротник обшит темным мехом.

— Надевай.

Я стянул чекмень и просунул руки в рукава. Полушубок сел как влитой. Нигде не тянул, ничего лишнего не болталось. Я поднял руки, свел плечи.

— Как?

— Справно. Будто по мне и шили.

— Так по тебе и шила. Здесь, — Саша распахнула левую полу, — внутренний карман под бумаги. Глубокий, с клапаном. С другой стороны поменьше: для денег, спичек или чего сам положишь. Только тяжелого не суй, а не то оттянется.

Я провел ладонью по ровным швам.

— Благодарствую.

— Носи на здоровье, — сказала она.

— А теперь ступай домой, умаялся, вижу, с дороги. И не забудь Степану Анисимовичу сказать, что мы про курень и свадьбу говорили.

— Скажу, не переживай, — подмигнул я ей.

На следующее утро ударил мороз. Тихие протоки Уссури уже схватило льдом, вдоль основного русла громоздились белые торосы. Фарватер еще нес редкие льдины и парил на холоде.

По ночам река грохотала, лед трещал, наползал на берега и ломал прибрежный тальник.

Возле правления собирались казаки. В руках пешни, багры, длинные шесты и мотки веревок. Овсянников стоял на крыльце и распределял людей.

— Сегодня проверяем только ближнюю протоку и выход к островку. На основное русло без приказа не соваться. Впереди двое с пешнями, за ними человек с веревкой. Остальные держат расстояние.

Он заметил меня.

— Громов, прибыл? Поступаешь под начало Завьялова.

— Так точно.

К реке спускались цепочкой. Первым шел Макар Завьялов, за ним я с бухтой длинной веревки через плечо. Остальные растянулись следом, сохраняя промежутки.

На протоке лед казался крепким. Местами его припорошило снегом, поверхность выглядела белой и ровной. Завьялов бил пешней перед собой, каждый раз пробуя новый участок.

— Лед с виду ладный, а верить ему нельзя, — сказал он. — Особливо возле камыша, ключей и быстрого течения.

Шагах в тридцати от берега пешня отскочила с глухим звуком.

— Тут вершка четыре будет. Человека держит, а коня сюда пока рано.

Мы поставили первую вешку. Тонкую жердь вморозили в прорубленную лунку и обвязали пучком еловых ветвей.

Дальше лед потемнел. На поверхности выступила вода. Завьялов сменил направление и пошел по дуге, проверяя каждый шаг.

— Не кучиться! — предупредил он. — В одно место не наступать.

Я держался сзади, понемногу стравливая веревку. Вдруг Макар поднял руку. Пешня с первого удара пробила верхний слой, со второго ушла почти по рукоять. В лунку сразу хлынула вода.

— Назад! — приказал он.

Мы осторожно отступили по собственным следам. До крепкого льда было не больше десяти шагов, но разница оказалась огромной. Там пешня только оставляла вмятины, здесь проваливалась почти без сопротивления.

— Ключ подо льдом, — объяснил Завьялов. — Вода снизу теплее, потому и подмывает. Снегом присыплет, с берега не заметишь.

Опасное место обозначили длинными жердями и еловыми ветками, чтобы метки были видны издали и дозору, и случайному путнику.

На островке казаки устроили небольшой секрет. В камышах расчистили углубление, откуда просматривалась протока, набросали настил из жердей и наметили два пути отхода.

К полудню проверили проход до противоположного берега протоки. На основное русло так и не вышли: лед там еще ходил и прогибался, под ним было сильное течение.

На обратном пути Макар Завьялов остановился у первой вешки и оглядел широкую белую полосу реки.

— Летом Уссури чужого задерживает, — сказал он. — Лодки видать далеко, ежели не туман, течение сильное, опять же, все переправы наперечет. А зимой река сама дорогой становится. Иди хоть где, коли лед знаешь. Вот потому служба теперь иначе пойдет.

— Будем каждый день лед проверять.

— Почитай каждый. И следы читать нужно. С той стороны человек пройдет, свежий снег все покажет. Да и наши чаще станут менять места секретов и время выходов, чтоб хунхузы к распорядку не привыкли.

Возле восстановленной кузницы нас уже ждал Архип Федорович. На снегу перед дверью лежали подковы с острыми шипами. Кузнец напомнил то, что, по сути, и так все знали:

— Дозорным перед каждым выходом подковы проверять. Запасные подковы, гвозди и шипы возить с собой. На лед в метель без них даже не суйтесь.

Когда вернулись к правлению, на площади появился всадник. Он спешился, передал повод дежурному и поднялся на крыльцо.

— Из Козловской, — расслышал я. — Письмо от доктора Балохина, насчет Иллариона Морозова.

Услышав фамилию Ильки, я следом прошел в правление и уселся на лавку у кабинета атамана. Минут через пять Овсянников вызвал к себе.

— Морозова можно забирать. Балохин советует отвезти его в гасян, к родне.

— Дозвольте выехать завтра поутру, Глеб Маркелович.

— Дозволяю, Андрей. Пойдешь с Моренченко и...

— Разрешите еще Семена Бирюкова взять?

— Так он же калечный вроде? — приподнял бровь атаман.

— Ушиб у него. Верхом нельзя, а в санях доедет. Да и как пластун по дороге лишним не будет.

— Добре, на конюшне возьмите розвальни и лошадей.

Атаман повернулся к Парамону:

— Оформи маршрут до Козловской и дальше к гасяну. Срок два дня.

Готовились основательно. На дно розвальней уложили толстый слой сена, по бортам привязали тулупы и запасные попоны. Пелагея Александровна собрала харч. Юдинцев выдал чистую корпию, бинты и склянку карболового раствора.

С Рыжим Юдинцев перед отъездом поговорил отдельно. Ребро, по словам фельдшера, заживало, но верхом Семену по-прежнему было нельзя. Тяжести не таскать, шашкой не махать, без нужды не стрелять. В санях ехать дозволил, велев беречь бок и не геройствовать.

Гостинцы для гасяна тоже нашлись: мука, кирпичный чай, соль, немного сахара и табака для Пассы.

Перед выездом я заглянул к Саше. Она вышла во двор, оглядела меня и первым делом застегнула верхний ремешок полушубка.

— Ветер за ворот задувать станет.

— Я не малое дитя, сам бы справился.

Саша сунула мне запасные шерстяные рукавицы.

— Малое дитя хотя бы слушает, когда ему говорят.

— Куда еще одни-то, Саша? У меня рукавицы имеются.

— Те промокнут, а сухие, как найдешь.

Спорить я не стал и спрятал рукавицы за пазуху.

— Вернемся послезавтра, если погода позволит.

— Ангела-хранителя вам в дорогу.

У правления уже ждали Рыжий с Моренченко. Семен явился в новом полушубке и подаренной Сайной выдровой папахе. На плече висел «Винчестер». Моренченко устроился на облучке в шинели, берданку положил за спиной.

В розвальни запрягли пару невысоких мохнатых забайкальских лошадок.

— Сема, давай назад, — сказал Моренченко. — Не маячь под рукой. Здесь править надо, а не советы раздавать.

— Дык я и вижу, что советы тебе пригодятся. Вожжи неправильно держишь.

— Держу как надо.

— Если как надо, чего пристяжная в сторону косит?

Моренченко повернул к нему голову.

— Бирюков, ты у нас нынче жених гольдский или ямщик? Садись назад.

Семен перебрался на сено.

— Гляди не угробь нас. Я твою манеру править еще в дороге от Хабаровки приметил. Рывками дергаешь, лошадь пугаешь.

— Сейчас тебя дерну, Рыжий, за усы.

— Давайте хоть из станицы выедем, потом грызитесь, — вмешался я.

Сашка цыкнул, лошади дружно тронули розвальни, и мы покатили к Козловскому тракту.

Поначалу дорога шла спокойно, лишь снег под полозьями скрипел. На подъемах мы с Семеном слезали и шли рядом, чтобы лошадям было полегче.

— Вот теперь сносно, — заметил Рыжий.

— Бирюков, я тебе сейчас вожжи в одно укромное место засуну.

— Чего сразу сердиться? Добрый совет даю.

— На обратном пути сам править будешь.

— С удовольствием. Хоть увидишь, как надо.

После драки из-за Нюрки оба держались друг с другом настороже. Пока отделывались подначками, но я посматривал, чтобы снова не сцепились.

Тракт тянулся между сопками. Снега лежало пока немного, колея еще угадывалась.

Ближе к полудню дорога сузилась. Справа поднимался крутой склон, слева начинался глубокий заснеженный овраг. Двум саням здесь было никак не разойтись, и, как назло, впереди послышался топот копыт.

Из-за поворота показались трое казаков верхом. Шли один за другим, винтовки висели на ремнях, воротники подняты. Увидев нас, передний вскинул руку.

— С дороги! Сани в сторону, живо!

Моренченко натянул вожжи. Лошади остановились.

— Куда же в сторону? — крикнул он. — Справа пригорок, слева овраг!

— Освободи тракт! — повторил казак, подъезжая ближе. — Встречный обоз идет.

Место для встречи и правда было скверное. До небольшой площадки у поваленной лиственницы оставалось шагов тридцать, но добраться туда можно было только пятясь по узкой колее.

— Обождите малость, — сказал Моренченко. — Дайте спокойно отвести сани.

— Приказано очистить тракт.

— Ты ослеп, служивый? — вспыхнул Рыжий. — Куда мы их денем, неужто под ваши полозья?

Второй конвойный положил ладонь на приклад.

— Тихо, братцы, — сказал я, шагнув вперед. — Чего зазря зубоскалить? Вон площадка у лиственницы. Придержите свой обоз на минуту, мы отведем сани и дорогу освободим.

Передний посмотрел на меня, потом на склон и коротко кивнул.

— Разворачивайтесь. Только быстро, сейчас уж из-за поворота выедут.

Мы взялись за дело. Моренченко осторожно осадил лошадей. Я перехватил пристяжную под уздцы. Семен уперся здоровым плечом в задок розвальней, не давая полозу соскользнуть в овраг. Сани медленно попятились к площадке.

Когда добрались до лиственницы, Рыжий первым делом прижал ладонь к левому боку и поморщился.

— Юдинцев тебя прибьет, — сказал я.

— Не было такого, не видал ни разу, — попытался что-то сморозить он.

Вскоре показался и сам встречный обоз. Сперва прошли еще двое верховых. За ними тяжело двигались крытые сани, запряженные парой крепких лошадей. Окованные широкие полозья, груз укрыт толстой рогожей и брезентом, сверху перехвачен ремнями.

По обеим сторонам саней шли вооруженные сопровождающие. Замыкал обоз отдельный конный разъезд.

Двое казаков встали между нашей площадкой и трактом, внимательно наблюдая за каждым движением. Один даже велел не хвататься за винтовки.

Сани проходили медленно. Шли тяжело, хотя под рогожами почти ничего не возвышалось. На повороте, по очертаниям я понял, что там какие-то ящики. Рядом с возницей сидел чиновник с кожаным саквояжем, который он прижимал к груди.

Никто не разговаривал. Даже возницы подгоняли лошадей короткими щелчками языка, без окриков.

Последний конвойный остановился возле нас.

— За обозом не следовать. Пять минут ждете здесь, потом продолжаете путь.

— Может, нам еще глаза завязать? — спросил Рыжий.

— Бирюков, — процедил Моренченко.

Конвойный только смерил Семена взглядом и тронул коня. Скоро сани скрылись за поворотом. Еще некоторое время доносились скрип полозьев и мерный топот.

Рыжий сплюнул в снег.

— Ишь как ощетинились. Не муку, видать, в этих коробах на ярмарку везут.

Моренченко некоторое время смотрел вслед.

— С приисков, должно быть, золотишко. Простой груз так стеречь не станут.

— Золото? — Семен сразу перестал злиться. — И много там?

— Может, золото, мне от куда знать сколько. Зимой с приисков вывозят, когда дорога промерзнет и сани пойдут.

— А куда везут?

— Не знаю и гадать не берусь.

Мы вернулись на тракт и продолжили путь.

Козловская встретила нас дымом печей и звоном колокола над Николаевской церковью. Мы направились прямиком к лазарету.

Балохин стоял у стола и что-то записывал в журнал. Увидев нас, отложил перо.

— Наконец-то. Я уж думал, до весны за Морозовым никто не явится, да и он извелся в ожидании.

— Как он, Алексей Юрьевич?

— Живой, раз уж выписываю.

Илька сидел на кровати в одной рубахе и натягивал мягкие сапоги. За прошедшее время он сильно похудел. Скулы заострились, кожа побледнела.

Заметив нас, улыбнулся.

— Здорово были, братцы.

— Слава Богу, Илька, — ответил я, осторожно его обнимая. — Ну что, выкарабкался?

— Как видишь.

Семен хлопнул побратима по здоровому плечу.

— Я же говорил, не отпустят тебя духи так просто.

— Именно так, — согласился Илька.

— Тихо! — вмешался Балохин. — Сейчас духи у меня получат все указания по уходу.

Он сунул мне в руки пузырек лекарства, сверток чистой корпии и сложенный лист.

— Здесь все написал для его деда. Рану промывать чистой кипяченой водой, повязку менять каждый день, руки перед тем мыть. Никакой ханшины. Никакой охоты. Никакой верховой езды. Никаких тяжелых работ.

— Я и так…

— Молчать, Морозов. Я тебя еще на месяц оставить могу.

Илька сразу угомонился.

— Если появится жар, боль усилится, начнется кашель с кровью или одышка, немедля везете обратно, — продолжил доктор. — Понятно?

— Понятно, Алексей Юрьевич.

— И передайте своему шаману: лечить по-своему я ему не запрещаю, но в рану неизвестные настойки лить не надо. Столько сил я положил, скажите, чтобы не угробил мне его.

Илька улыбнулся.

— Дед все равно сделает, как считает нужным.

— Тогда хотя бы письмо ему отдай. Может, прочтет кто.

Мы помогли Ильке надеть теплую одежду, вывели во двор и уложили в розвальни. Он ворчал, что мог бы сидеть и на облучке, но Балохин вышел на крыльцо и пригрозил вернуть его в лазарет. Пришлось побратиму лечь на сено.

Мы укрыли его тулупом и попоной. В лазарете нам выдали нагретые кирпичи в мешках. Их положили к ногам Ильки, укрыв хорошенько.

— Словно старика немощного везете, — проворчал побратим.

— Спи давай, старик, — сказал Семен. — До гасяна путь неблизкий.

Моренченко тронул вожжи, и розвальни покатили по снегу.

Первое время Илька прислушивался к нашим разговорам. Потом закрыл глаза и уснул.

Семен теперь сидел рядом с Моренченко на облучке.

— Помниться мне, Саня, на масленичных боях у нас один мордоворот меня в сугроб швырнул? — сказал Семен, разглядывая затылок Моренченко. — Смотрю теперь на тебя и думаю: не ты ли это был?

— Это где?

— На сборах возле Усть-Лабинской. Стенка на стенку тогда сошлись.

— Погоди. Там еще один рыжий черт мне ногу подставил, и я в корыто с водой рухнул.

Семен повернулся ко мне.

— Слыхал, Андрюха? Признается!

Моренченко натянул вожжи, обходя занесенную колею.

— Так это ты был, чтоб тебя?

— Я, а ты, значит, тот самый медведь?

— Так ты мне тогда сапог порвал.

— А ты меня в сугроб по пояс воткнул.

Они замолчали, припоминая подробности.

— Зато старика мы вдвоем из свалки вынесли, — сказал Моренченко уже спокойнее. — Помнишь? Ему плохо стало, а молодняк вокруг продолжал толкаться.

— Помню. Я его за руки тащил.

— А я за ноги.

— Вот как оно и бывает, — протянул Рыжий.

Проснувшийся Илька приоткрыл глаза.

— И кто победил тогда?

— Я, — одновременно ответили оба.

Мы с Илькой рассмеялись.

Через некоторое время Моренченко заговорил серьезнее:

— Семен. Про Нюрку хотел...

Рыжий тоже перестал улыбаться.

— Чего про нее?

— Она уж сама решит, кто ей люб. Из-за девки промеж своих резаться не стану.

— И я не стану. Только ежели выберет меня, морду не криви.

— А коли меня выберет?

— Тогда, глядишь, к Сайне пойду.

— Значит, она у тебя в запасе? — нахмурился Моренченко.

— Шуткую. Сайна хорошая девка, да с ней тоже непросто. Мы с ней и поговорить-то толком ни разу не успели. У них свои правила.

Сашка протянул ему руку.

— Значит, уговор: никаких драк и подначек?

Семен крепко пожал ее.

— Уговор, Саня!

Гасян встретил нас собачьим лаем. Илька приподнялся, окликнул собак по-гольдски, и те сразу угомонились.

На шум из де вышли люди: мужчины, женщины, ребятишки.

Пасса появился одним из первых. Старик подошел к саням, положил ладонь внуку на лоб, затем на грудь и что-то тихо сказал.

Мы помогли Ильке выбраться из розвальней и довели его до теплого де.

Анинэ держалась чуть поодаль. При людях она лишь поклонилась Ильке и спросила о здоровье. Потом, когда остальные занялись поклажей, подошла к лежанке и осторожно взяла его за руку.

Побратим посмотрел на нее и улыбнулся.

Долго разглядывать их я не стал. Вышел наружу и сразу понял, что гасян окончательно перешел на зимний уклад.

У прорубей мужчины проверяли подледные сети. Свежую рыбу складывали прямо на снегу длинными рядами, и мороз быстро ее прихватывал.

Возле такто стояли собачьи нарты с широкими полозьями. Ребятишки на краю поляны учились ходить на охотничьих лыжах, падали в снег и поднимались с хохотом. Над гасяном низко стелился дым.

— А где полосатый? — спросил Семен, озираясь.

Будто услышав его, из-за дальнего амбара вышел Анда.

Тигр вырос еще сильнее. Высокий в плечах, тяжелый, широколапый. Полосатая туша двигалась мягко, почти неслышно.

Он узнал меня сразу. Подошел, втянул носом воздух и обнюхал новый полушубок. Потом ткнулся головой мне в живот так, что я сделал шаг назад.

— Здорово, Анда, — сказал я, почесывая его за ухом.

Анда глухо уркнул, потерся боком о мои ноги и направился к Семену.

Рыжий сразу придержал руками подаренную Сайной папаху.

— Ты даже не думай, полосатый. Второй такой тебе не достанется.

Анда потянулся мордой к меху и прихватил край папахи зубами. Рыжий едва успел снять ее и прижать к груди.

Моренченко оторопело смотрел на здоровенного зверя.

— Так вот кто твою прежнюю папаху пожрал?

Моренченко придержал свою папаху и отступил за сани.

Анда фыркнул, словно разочаровался, и вернулся ко мне.

Перед отъездом Пасса собрал нас в своем де. Ильку перенесли туда на лежанке и укрыли шкурой. Я достал записку Балохина и прочел вслух все, что доктор велел передать. Пасса выслушал до конца, не перебивая.

Потом шаман бросил в огонь веточку можжевельника. По де поплыл терпкий дым. Пасса окурил внука, что-то тихо напевая и постукивая пальцами по небольшому бубну. Затем поднял руки к огню, поблагодарил духов тайги и воды и поочередно коснулся наших с Семеном плеч.