Отец подруги. Спасти Дикого

Р-р-р-р... С трудом заставляю себя отвести взгляд. Потому что сейчас не время. Потому что я не идиот, который ставит член выше собственной жизни.

Кто-то хотел меня убить... Но хуже всего, что это кто-то из своих. Только свои знали, где я буду в тот вечер и почему буду один. Я буквально ощущаю смрад предательства. Моё животное чутьё и интуиция никогда меня не подводили, но вот теперь я лежу здесь, в этой проклятой больнице, и единственный человек, которому я могу верить, — это медсестричка Маша.

Да, конечно, я пробил её. Ещё в первый день. Тонкая, дрожащая ниточка, которая связывает её с этим миром. Алкаш-отчим, пьющая мать, маленький брат в квартире, где стены пропахли страхом. Никаких связей с моими врагами. Никаких долгов, которые можно было бы использовать. Никаких любовников, которые могли бы её завербовать. Она чиста. Как снег, который ещё не успели затоптать.

Эта девочка не испорчена, не продажна. Ещё не научена играть в игры, где каждый смотрит тебе в глаза и улыбается, держа нож за спиной.

Кривлюсь, словно от зубной боли, когда Эльза запускает свои зубки и коготки в девочку, пытаясь показать, кто тут самая главная самка. Моя помощница умеет быть настоящей стервой, когда хочет. Мне это даже нравится, ведь мы с ней одного поля ягоды: безжалостные, беспринципные, живущие по своим правилам. Только вот в последнее время Эльза стала путать берега и почему-то решила, что раз я трахаю её уже несколько лет, то она имеет право претендовать на место моей избранницы.

Не вмешиваюсь, когда помощница оставляет свои ядовитые словесные укусы на открытой Машеньке. Пожалуй, мне даже жаль мышку, которую сейчас сожрёт змея. Маленькая медсестричка не знает, что её чистота — это уязвимость. А уязвимость — это слабость. А слабость я ненавижу.

Но когда в глазах Маши вспыхивает злость, обида и оскорблённое достоинство, вижу в ней совсем другую женщину. Она только что ответила Эльзе — и в её обычно тихом, робком голосе была сталь. Та самая сталь, которую я не ожидал увидеть в этом хрупком, тонком теле. Малышка не сломалась, дала отпор. И от этого внутри разливается странное, почти забытое чувство.

Моя!

Маша даже не знает, что я думаю о ней так, что внутри меня уже всё решилось. Что мысленно уже раздаю приказы людям, которым доверяю на сто процентов, чтобы они присматривали за её домом и не позволили пьяным тварям там куражиться.

Выпроваживаю Эльзу, которая не хочет уходить. Кажется, дикая сучка забыла, кто здесь хозяин. Придётся напомнить, но потом. Сейчас меня интересует совсем другая женщина.

— Ты хотела сделать укол, — говорю спокойно, стараясь не пожирать Машу глазами. Никаких эмоций. Никаких намёков на то, что внутри всё кипит, пульсирует, требует выхода.

Она кивает, и я вижу, как её пальцы дрожат, когда она берёт шприц. Смесь гнева, страха, волнения и желания этой девчонки для меня как самый крепкий коктейль.

Когда она касается моей кожи, я чувствую, как по телу проходит электрический разряд. Она всего лишь делает укол, а я стояком вот-вот проломлю кровать. Кроет, словно пацана в пубертат. Но в отличие от подростка, я руковожу членом, а не он мной.

Развернув голову, смотрю на неё, пока она делает укол. На её сосредоточенное лицо, на то, как кусает губу, когда вводит иглу, как её дыхание становится глубже, когда заканчивает.

— Всё, — шепчет она с облегчением и отворачивается, густо покраснев.

Кайфую от её смущения.

— Молодец! — произношу резко, злясь на самого себя. — А теперь иди в соседнюю палату, которую выделили специально для тебя. Мне нужно сделать несколько звонков. Позову, когда понадобишься, жди!

Она хочет что-то сказать, но чувствует, что сейчас мне не до разговоров. Умница! Она уходит, а я смотрю на закрытую дверь. Пальцы сжимаются в кулаки.

Я хочу её! Но сейчас должен думать о том, кто хотел меня убить. Кто предал. Кто из моих людей оказался продажным ублюдком.

Закуриваю уже, наверное, сотую сигарету, давясь дымом — но это хоть немного прочищает мозги — и набираю номер моего помощника.

— Привет, Рустам! — произношу негромко в трубку, хотя знаю, что меня никто не подслушивает. — Всё сделал, как я приказал? Чтобы через эти трое, данные на которых тебе дал, были в моей палате. А ещё... слушай, купи какой-нибудь веник. Чего ржёшь, долбоёб? Я имею в виду букет цветов! Только сам не выбирай, пусть продавцы сами соберут.

Нажимаю отбой и невольно ухмыляюсь. Кто бы поверил, что Дикий будет покупать цветы. Боюсь, что мой помощник решил, что я окончательно ёбнулся после ранения. Возможно, так и есть!

Глава 9

Сижу в соседней палате на жёстком стуле и смотрю на белую стену. Тишина давит на уши, только где-то в коридоре шаркают шаги да за окном шумит город. Дикий приказал ждать. Сказал, что у него важные разговоры по телефону, и я не должна входить, пока он не позовёт.

И я жду. Как собачка, которую оставили у двери. Как послушная девочка, которая делает то, что велят. Но внутри всё кипит, всё протестует. Но я здесь. И я жду. Ведь от этого зависит судьба моего младшего братика.

В животе урчит, напоминая, что я не ела с утра. Только кофе, который выпила на бегу. Если сейчас не съем чего-нибудь, завалюсь в голодный обморок, а Дикий меня за это отчитает.

Встаю, поправляю платье, накидываю сверху медицинский халат. Решаю быстренько сбегать в столовую, перехватить хоть что-нибудь. Всего пять минут — мой работодатель даже не заметит.

Когда выхожу в коридор, сразу доносятся громкие, раздражённые. Где-то идёт спор не на жизнь, а на смерть. Знакомый противный голос явно принадлежит Раисе Петровные, старшей медсестре, а мужской — низкий, настойчивый — слышу впервые.

— Я сказала, нет! — Раиса стоит в холле, загораживая проход. — Вы не можете пройти! Здесь больница, а не проходной двор!

— Мне нужна Мария Синицына, — отвечает мужчина, и а его почти не вижу. Широкие плечи, синяя форменная куртка, в руках — огромный букет, которые его заслоняют. Алые розы невероятной красоты. Их так много, что они заполняют весь проём, переливаются бархатными лепестками в свете ламп.

Сердце замирает.

— Марии Синицыной здесь нет, — врёт Раиса, и я вижу, как она пытается выпроводить мужчину. — Всё, проваливайте, а то я охрану позову.

— Раиса Петровна, — произношу холодно, выходя из-за угла. — Ну зачем вы человека дезинформируете? Я Мария Синицына. Цветы мне.

Женщина поворачивается, а на её ярко накрашенном лице вспыхивает раздражение, граничащее со злостью. Глаза сужаются, губы кривятся в ядовитой усмешке.

— О, — тянет она, и в голосе — презрение. — Это ты, Синицына. Значит, тебе уже цветы шлют? Неужели принц твой решил осчастливить? Думаешь, он тебя отсюда вытащит? Из дома твоего, где папаша и мамаша квасят без просыпу?

В груди всё закипает. Розы в руках курьера кажутся такими яркими, красивыми — и такими чужими. Внутри разливается холодная злость, которую привыкла прятать глубоко, чтобы не сломаться.

— Раиса Петровна, — говорю тихо, но голос звенит, как натянутая струна. — Моя личная жизнь вас не касается. Отойдите, я забираю цветы.

Она смеётся — резко, гадко.

— Ой, не смеши меня! Думаешь, этот мужик тебя с собой возьмёт, когда выпишется? Он поматросит и бросит. Я знаю таких самцов: приходят, берут, что хотят, и уходят. А ты останешься у разбитого корыта. Со своим братцем-недоноском и пьяными родителями.

Каждое слово этой злобной фурии как удар. Но внутри меня вдруг просыпается что-то новое, незнакомое — не страх, не обида. Ярость. Я так долго старалась быть незаметной и удобной, сдерживала свои эмоции, но сейчас будто взрываюсь изнутри.

— Знаете, Раиса Петровна, — говорю, медленно, чеканя слова, — когда человек счастлив в своей жизни, он не пытается уничтожить или обесценить чужое счастье. А вы пытаетесь. И это многое говорит о вашей собственной. Вам жаль? Что у меня есть мужчина, а у вас — нет? Жаль, что я моложе и красивее? Так и скажите, не стесняйтесь.

Ведьма открывает рот, но я уже поворачиваюсь к курьеру, забираю цветы. Они такие тяжёлые, что едва удерживаю эту красоту в руках.

— Спасибо, — говорю коротко, и курьер кивает, уходит.

Раиса стоит с побагровевшим лицом, но уже не смотрю на неё. Я иду по коридору, сжимая цветы так крепко, что пальцы белеют. В груди после бури пустота и звон. Но я не жалею о том, что сказала.

Вхожу в палату Дикого, забыв о запрете. Он сидит на кровати, телефон отложен в сторону, а пальцы сплетены на груди. Замечаю напряжение в его позе.

— Рана беспокоит, сделать обезболивающий укол? — предлагаю с тревогой.

Чёрные бездонные глаза смотрят на меня, потом на букет, который всё ещё держу в руках.

— Красиво, — говорит мужчина, и в голосе — лёгкая усмешка. — Что-то празднуешь?

— Я не знаю, кто это прислал...

Он поднимает бровь, и в его взгляде мелькает что-то тёплое, почти человеческое.

— И даже нет предположений?

Сердце замирает. Розы в руках становятся ещё тяжелее.

— Это вы? Зачем?

Мужчина молчит, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Спасибо, — шепчу, и больше не могу сказать ничего.

Он кивает, и вдруг его лицо становится серьёзным. Исчезает лёгкая улыбка, пропадает та тёплая искра, что мелькала в глазах. Передо мной снова хищник, который готов к броску. И к счастью, пока он вычеркнул меня из списка своих жертв, на которых открыта охота.

— Садись, — говорит жёстко, и голос становится стальным. — Есть разговор.

Сажусь на стул напротив, и Дикий смотрит на меня долго, пристально, словно пытается залезть мне в голову.

— Скоро ко мне начнут приходить люди, — продолжает он. — Несколько человек. Я хочу, чтобы ты была здесь. В палате. Смотрела на них, запоминала их лица, слова, жесты.

— Зачем? — удивляюсь.

— Потому что я доверяю тебе, — отвечает с горечью. — Кто-то из них хочет меня убить. И я должен знать, кто.

Паника и страх накрывают разом, чувствую, как ладони становятся мокрыми, а пульс разгоняется за секунду. Мне что, придётся оказаться в комнате с убийцей? И как я его должна вычислить? Я же не Эркюль Пуаро, — мои серые клеточки не заточены под раскрытие преступлений.

— Вы думаете, это кто-то из твоих?

— Я знаю, — голос жёсткий, безжалостный. — Только свои были в курсе, где я буду, и что буду один. Это предательство, Маша. И я должен найти того, кто это сделал... и наказать. Не бойся, от тебя ничего не требуется. И тебе ничего не угрожает, ведь ты всего лишь моя сиделка, которая заботится о скорейшем выздоровлении пациента.

Мужчина замолкает, словно взвешивая что-то, а потом продолжает:

— После того как я буду заканчивать разговор с каждым, ты будешь провожать посетителей. Скорее всего, они будут предлагать помощь и какие-то денежные средства, а ты скажешь им, что меня переводят в другой корпус. Твоя задача запомнить, кому из моих посетителей какой номер моей новой палаты озвучить. Вот фотографии тех, кто ко мне придёт, над ними указаны номера палат. Сможешь не запутаться?

Это похоже на какой-то шпионский детектив. Я ничего не понимаю, хочу спросить Дикого, что он задумал, но мужчина закуривает и отворачивается от меня.

— Всё сделаешь и можешь быть свободна. Я заплачу тебе хорошие деньги за преданность и расторопность, Маша. На этом наш контракт будет прекращён! — выдыхает мужчина вместе с дымом.

Глава 10

Первый мужчина появляется через полчаса. Слышу его тяжёлые шаги ещё до того, как дверь открывается. Сердце пропускает удар, но я заставляю себя выглядеть спокойной, хотя руки дрожат.

Поворачиваюсь, держа в руках поднос с едой, и делаю вид, что занята приготовлениями к кормлению пациента, но краем глаза разглядываю вошедшего.

Высокий, под два метра ростом, широкоплечий детина лет сорока. Огромные руки, сбитые костяшки, на лице шрам через бровь. Одет просто, но дорого: чёрная водолазка, кожаная куртка. Глаза светлые, почти белые, как у полярного волка. Цепкий тяжёлый взгляд скользит по палате, задерживается на мне на секунду дольше, чем нужно, и внутри меня всё словно леденеет от страха.

— Роман, — низкий рокочущий голос незнакомца наполняет палату. — Выглядишь хреново.

— Спасибо, что зашёл, Тимур, — Дикий усмехается, но я чувствую, как мой пациент напряжён. Каждый мускул мощного тела обрисовывается ещё чётче, а ноздри раздуваются, как у принюхивающегося хищника. — Присаживайся.

Тимур садится на стул, который стоит в углу, но в просторной палате всё равно тесно от его присутствия. Я перемещаюсь к тумбочке, открываю упаковку с одноразовыми шприцами. Пальцы всё ещё чуть дрожат, но беру себя в руки.

— Чего хотел? — спрашивает Тимур хмуро, и его светлые глаза впиваются в лицо Дикого.

— Разбираюсь, что происходит, Тим. Какая-то сука меня предала... — отвечает тот лениво. — Ты слышал что-то в городе?

— Тихо пока, — посетитель качает головой. — Но пацаны шевелятся. Кто-то хочет твоё место.

— Мы ещё посмотрим, хер им, а не моё место! — Дикий откидывается на подушку. — Как там наш новый филиал?

— Работает, — коротко отвечает Тимур, кидая на меня подозрительный взгляд.

Я в это время наливаю воду в стакан, стараясь не смотреть на него в упор, но каждое движение запоминаю. Мужчина сидит, широко расставив ноги, локти на коленях, пальцы постукивают по бедру. Смотрит на Дикого открыто и прямо.

— Нашёл себе сиделку? — вдруг спрашивает он резко.

— Да, — Дикий усмехается. — Хорошая девочка. Делает всё, что скажу, так что не зыркай на неё так, не пугай малышку, ей ещё капельницу мне ставить.

Чувствую на себе взгляд пациента и стараюсь не краснеть. Подхожу, подаю таблетки, стараясь улыбаться и выглядеть сладкой дурочкой. Наверное, получается у меня так себя, потому что Дикий хмурится, а затем задорно и звучно шлёпает меня по попе. Подпрыгиваю на месте и пищу недовольно, но понимаю, что это уж точно выпадает из роли готовой на всё сиделки, занимающейся не только уходом за раненым, но и удовлетворением его сексуальных потребностей.

— Роман Владимирович, ну не при людях же! — смеюсь игриво и легонько хлопаю его по ладони. И вам нужно принять лекарство, а потом тихий час. Вы должны соблюдать предписания доктора.

Пациент берёт таблетки, глотает, запивая водой. Его пальцы касаются моих, когда отдаёт стакан. Одно короткое прикосновение, но по телу пробегает разряд.

— Ну, бывай, — Тимур поднимается, и с ухмылкой смотрит на меня. — Хорошего тихого часа, Дикий! На связи.

— Сиделка тебя проводит, — бросает Дикий небрежно. — А то запрёшься в палату к сердечникам случайно, они все от инфаркта отъедут.

Тимур кивает и выходит, а я выскакиваю следом.

— Долго ещё Роме в этой богадельне ещё валяться? — хмуро интересуется он.

— Это лучше у доктора узнать. Роман Владимирович чудом выжил, он просто в рубашке родился. Но ему уже лучше, поэтому его переведут в пятый корпус, здесь только тяжёлые пациенты лежат. Так что в следующий раз уже навестите больного в тридцать седьмой палате.

Второй посетитель появляется через час.

Он полная противоположность первого: невысокий, жилистый, нервный. В руках — телефон, который крутит постоянно, словно не может найти места. Чёрные волосы зачёсаны назад, открывая узкое лицо. Почему-то этот тип напоминает мне хорька.

— Здоров, Ром, — кивает мужчина.

— Костя, — Дикий поднимает голову, и я чувствую, как меняется его настроение. Становится холоднее, настороженнее. — Что нового?

— Я насчёт Васи, — Костя садится на стул, и я вижу, как его пальцы подрагивают. — Он что-то мутное крутит. Говорят, встречался с людьми...

— Какими людьми? — голос Дикого становится низким, опасным. — Хуль ты загадками говоришь.

— Да ты знаешь, — Костя оглядывается на меня, и я чувствую на себе его взгляд. — Тут такие дела, что лучше при бабе не говорить.

— Моя сиделка нихера в наших делах не сечёт. Говори! Мне что, клещами из тебя вытягивать.

Посетитель морщится, на его лбу выступает пот. Он рассказывает о каких-то встречах, о людях, которых видели с Василием. Говорит быстро, сбивчиво, так, что часть вообще не могу разобрать. Я стою у стола, делаю вид, что перебираю бинты, но каждое слово и жест стараюсь запомнить, зафиксировать в голове.

Когда Костантин уходит, я выбегаю за ним.

— Пациента переводят в сорок пятую палату, в другом корпусе, который возле ворот. Передайте остальным, кто решит посетить.

Мужчина резко оборачивается, и в его взгляде появляется тревога.

— Что? Почему?

— Я не знаю, возможно дело в том, что Роман Владимирович идёт на поправку.

Третий посетитель появляется ближе к вечеру.

Я уже устала от постоянного напряжения. Мне кажется, что за мной кто-то следит, шарахаюсь от каждой тени, перебирая в голове всё, что услышала и увидела. Этот мужчина самый молодой из всех, лет тридцати. Красивый, ухоженный, уверенный. Одет в костюм-тройку, от него пахнет дорогим парфюмом.

— Роман, — красавиц входит с белозубой улыбкой. — Ну что, очухался?

— Да, Денис, — Дикий улыбается, но я вижу, как в его глазах появляется настороженность. — Садись.

Мужчина удобно устраивается на стуле, вытягивая ноги, и я замечаю, что он даже не смотрит на меня. Как будто меня нет. Он говорит о делах, о каких-то цифрах, о контрактах, при этом голос такой мягкий и плавный, что словно попадаю под гипноз и теряю нить повествования.

Когда посетитель покидает комнату, я выхожу следом, у вновь рассказываю, что Дикого переводят в другую палату, но теперь уже пятнадцатую. Денис улыбается тепло, почти дружелюбно.

— Спасибо, милая. Присмотри за Ромой! — произносит вроде искренне, но я чувствую какую-то фальшь.

Когда возвращаюсь в палату, Дикий с нетерпением барабанит пальцами по кровати.

— Ну? — спрашивает резко. — Что скажешь?

Сажусь на стул, на котором сидели сегодняшние посетители, и выдыхаю.

— Скажу, что не обязательно было хватать меня за попу! — изрекаю недовольно.

Мужчина кривится, словно от зубной боли, а тёмные глаза становятся непроглядно чёрными от раздражения. Лучше сейчас не провоцировать его.

— Тимур... Тяжёлый, но спокойный. Он не врал, мне кажется, он вообще не умеет врать, — говорю, и сама удивляюсь своей уверенности. — Его руки говорят больше, чем он сам. Сидел открыто, не зажимался.

— Дальше!

— Костя... А вот он чего-то боится. Я знаю, как выглядит и пахнет страх! — признаюсь, на мгновение погружаясь в ежедневный ужас, который испытывали мы с братом, но быстро выныриваю из воспоминаний.

— А Денис?

Я молчу, собираясь с мыслями. Внутри какое-то странное чувство, которое не могу объяснить.

— Денис, — говорю, старательно подбирая слова. — слишком правильный. Слишком гладкий. Он контролирует себя, словно следит за самим собой со стороны.

Дикий молчит и смотрит на меня с некоторым удивлением. Его рука сама собой тянется к пачке, но застывает.

— А ты молодец, — говорит он, наконец, и в голосе чувствуется что-то похожее на уважение.

— Я просто была внимательна, — опускаю глаза. — Жизнь научила меня обращать внимание на мелочи и составлять из них общую картину. И, кажется, теперь я понимаю ваш замысел. Вы хотите проверить, в какую из палат придёт убийца?

Всего мгновение, и Дикий вдруг оказывается рядом, вжимает меня в стену, а сильная рука сдавливает моё горло так, что становится тяжело дышать.

— Кто тебе сказал? — рычит он, вглядываясь в моё лицо с такой яростью, что дышать становится ещё тяжелее.

От усталости, голода и недостатка кислорода темнеет в глазах, а затем сознание покидает меня.

Глава 11

Дикий

Маша оседает вниз, как тряпичная кукла, у которой перерезали нитки. Я едва успеваю подхватить её, и в моих руках она почти ничего не весит — перо, пух, сухой лист, который ветер сорвал с ветки.

— Твою мать! — рявкаю зло.

Несу малышку на кровать. Светлые пряди рассыпаются по моей руке, и впервые я вижу, какие у неё тонкие, почти прозрачные веки. И эти синие круги под глазами, которые даже макияж не может скрыть.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я не хотел её пугать. Просто... потерял контроль. На секунду. На одно мгновение. Какого хрена она так легко прочитала мой план? Я не привык, чтобы кто-то видел меня насквозь, особенно та, кто моложе меня на... сколько? Лет десять? Пятнадцать? Малышка совсем.

Пальцы сами собой нащупывают пульс на её шее. Слабый, но ровный. Дышит. Просто отключилась. Голодная, перепуганная, не спавшая ночами — и тут ещё я со своей выходкой.

— Маша, — говорю низко, осторожно касаясь её щеки. — Очнись!

Девчонка не реагирует. Ресницы дрожат, но глаза не открываются.

Оглядываюсь по сторонам, и взгляд падает на тумбочку. Там, среди бинтов и упаковок шприцев, стоит пузырёк с нашатырём. Тянусь за ним, открываю, подношу к её носу, придерживая затылок свободной рукой.

— Давай, малышка, — говорю почти шёпотом. — Просыпайся.

Она дёргается, морщится, отворачивает голову, и я убираю пузырёк. Ресницы поднимаются, и я смотрю в её зелёные глаза, которые всё ещё затуманены, но в них уже просыпается сознание. И там нет страха. Только обида. Настоящая, детская, почти щенячья обида за то, что я... что сделал ей больно.

— Ты... ты... — её голос срывается, и она пытается оттолкнуть мою руку. — Ты вообще... с ума сошёл? Надо же, наконец-то перестала мне выкать! Я не отвечаю. Просто смотрю, как она пытается подняться, опираясь на локоть, и чувствую, как внутри меня что-то ломается. Такое случалось со мной всего дважды в жизни. Я даже помню, когда именно. Сейчас — третий раз.

Маша садится, проводит рукой по горлу и морщится, касаясь пальцами того места, где секунду назад лежала моя ладонь.

— Ложись! — приказываю резко, прижимая её за плечо обратно к кровати.

— Отпусти! — она пытается вырваться, но сил нет. Голос дрожит, и в нём не страх. Злость. — Я не хочу здесь лежать! Я не хочу быть рядом с тобой!

— Лежи, я сказал! — рычу, прижимая её сильнее. — И объясни, откуда ты знаешь о моём плане!

Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх, и в этих глазах — огонь. Такой яркий, что вспыхиваю вместе с девчонкой.

— Я не дура! — говорит она медленно, чеканя слова, — И просто умею слушать. Запоминать. Сопоставлять. Я выживала в аду, где надо было угадывать настроение пьяного зверя по дыханию! Я знаю, как пахнет ложь. Как дрожат пальцы, когда человек врёт. Какой взгляд бывает у того, кто что-то скрывает. Я — не идиотка!

Её голос срывается, а на глазах выступают слёзы, но Маша не плачет. Сдерживается, сжимает челюсть так, что желваки ходят.

Она снова пытается встать, но я не даю, прижимаю за худенькие плечи к кровати, и она вскрикивает, когда мои пальцы касаются её правого плеча. Вскрикивает громко, испуганно, и её лицо искажается от боли.

— Что? — я ослабляю хватку, озадаченный. — Что случилось?

— Отпусти, — шепчет она, и в голосе появляется мольба. — Пожалуйста. Мне больно.

Я смотрю на её плечо, которое только что сжимал, и замечаю — она прикрывает его рукой. И я видел это движение раньше. Малышка часто прикрывает левую сторону, особенно, когда проходит мимо меня.

Медленно, очень медленно, я снимаю её ладонь. Маша пытается вырваться, но я держу крепко. Я не хочу сделать ей больно. Я хочу понять.

— Что там? — спрашиваю хрипло.

— Ничего, — говорит она слишком быстро.

Не верю. Смотрю на её глаза, и там, кроме обиды, появляется что-то новое. Стыд, который я отлично знаю. Он был и у меня, когда я скрывал свои синяки от матери, которая не хотела видеть, что делает отец. Я был маленьким, но запомнил это чувство на всю жизнь. И сейчас вижу его в этой девчонке.

— Встань, — говорю коротко, но сиделка не успевает ответить, как я подхватываю её на руки. Никак не привыкну к тому, какая она лёгкая. Кажется, стоит подуть ветру — и она улетит.

— Пусти! — бьёт меня кулачком в грудь, но бьёт слабо. — Что ты делаешь?

— Смотрю, — отвечаю и иду к окну.

Палата на втором этаже, но за окном уже темнеет, и жёлтый свет уличных фонарей падает внутрь, освещая нас. Я ставлю её на ноги, разворачиваю к себе спиной, но она сопротивляется, пытается вырваться, прикрываясь руками.

— Не надо, — шепчет испуганно, и в этом шёпоте слышится паника. — Пожалуйста. Не надо.

Но я не слушаю. Резко дёргаю за воротник медицинского халата, и пуговицы разлетаются в стороны, падая на пол. Она вскрикивает, прижимает руки к груди, но я уже вижу. На малышке то самое чёрное платье, которое я купил ей вчера. Оно сидит на ней идеально, но на левом плече, чуть выше ключицы, я замечаю тёмное пятно. Маша поворачивается, пытаясь отойти, её губы трясутся.

— Не надо, — повторяет, и голос ломается. — Прошу тебя...

Сжимаю зубы и рву ткань. Одним движением, от плеча до пояса, и платье падает, собираясь у её ног тёмной лужицей.