Последняя Печать

— Пока нить хранится в конверте, ей ничего не угрожает. А версия без проверки способна испортиться быстрее любой улики.

После того как тело осмотрели и подготовили к переносу, внимание перешло к письменному столу.

Соболев начал с предметов, лежавших на полу. Папки упали веером, но большинство оставалось закрытым. Металлический пресс находился возле стены, далеко от обычного места. На одном его краю виднелась свежая царапина.

— Возможно, Артемьев пытался им защищаться, — предположил Лебедев.

— Или сбил со стола во время борьбы, — ответил Соболев. — Следов крови нет. Не будем назначать пресс оружием без необходимости.

На промокательной бумаге лежал лист с текстом письма.

Соболев сразу узнал его: это была служебная копия послания, полученного утром. Совпадали дата, обращение и все строки до подписи.

Но ниже рукой другого человека было написано:

«Вы уже опоздали».

Чернила оказались того же тёмно-синего оттенка, что и в чернильнице Артемьева. Перо лежало рядом.

Ярцев прочитал приписку и посмотрел на Соболева.

— В вашем экземпляре этой строки нет?

— Нет.

— Покажите оригинал.

Лебедев достал конверт, а Соболев передал письмо. Секретарь разложил оба листа рядом, не позволяя краям соприкасаться.

Тексты совпадали до последнего слова Артемьева. На копии после подписи стояла карандашная пометка: «Отправлено 23 января». Приписка была сделана ниже, пером.

— Автор знал, что письмо ушло, — сказал Лебедев. — И оставил ответ вам.

— Или хотел, чтобы мы так решили, — заметил Соболев.

— Как ещё можно понять эту фразу?

— Она может относиться не ко мне, а к Артемьеву. Может быть угрозой, насмешкой или попыткой убедить следствие, что нужный документ уже уничтожен. Значение станет яснее, когда мы узнаем, что пропало.

Ярцев наклонился над листом.

— Почерк вам знаком?

— Нет. Буквы поставлены уверенно, но строка слишком короткая для надёжного вывода. Необходимо сравнение с достаточным количеством образцов.

— Отпечатки пальцев? — спросил секретарь.

Лебедев покачал головой.

— На бумаге работали сам Артемьев и канцеляристы. Даже если удастся проявить следы, отделить вчерашние от прежних будет трудно.

— Лист следует сохранить отдельно, — сказал Соболев. — И перо тоже. Возможно, автор воспользовался тем, что лежало на столе.

Ярцев распорядился упаковать письмо после фотографирования.

В правом ящике стола обнаружилась личная опись Артемьева. Она была составлена карандашом на нескольких листах и не являлась официальным документом. Архивариус перечислял материалы, которые временно извлекал из дела №4387.

Напротив трёх пунктов стояли короткие пометки:

«Контрольный оттиск — отправлен Д. П. С.»

«Фотографическая копия регистрационного разворота — 2 экз.»

«Признание М. К. — подлинник, 4 листа; копия, 4 листа».

Лебедев перечитал последнюю строку.

— Признание Матвея Костомарова?

— Возможно, — ответил Соболев. — Инициалы совпадают с письмом, которое мы ещё не видели, но полного имени здесь нет.

— Подлинник отсутствует, — заметил Ярцев.

Они проверили жестяную коробку, стол, открытый шкаф и папку №4387. Четырёх листов признания не оказалось.

Не нашли и рукописной копии.

— Получается, убийца забрал оба экземпляра, — сказал Лебедев.

Соболев ещё раз прочитал формулировку.

— Не обязательно. Здесь указано, что копия изготовлена, но не сказано, что она хранилась в кабинете.

— Фотографических отпечатков тоже должно быть два. Где они?

В коробке их не было.

Ярцев нахмурился.

— Либо убийца забрал оба, либо Артемьев заранее вынес их из архива.

— Контрольный оттиск он отправил мне, — напомнил Соболев. — Следовательно, часть материалов действительно переместил. Необходимо установить, кому он мог передать копию признания и фотоотпечатки.

При дальнейшем сравнении личной описи с содержимым дела выяснилось, что отсутствуют также две регистрационные карточки и акт об уничтожении вспомогательных материалов 1889 года.

— Убийца выбирал документы, — заключил Лебедев. — Это не случайный грабитель.

— Он знал, что ищет, — согласился Соболев. — Но мы пока не знаем, нашёл ли всё.

В шкафу оставались десятки бумаг, связанных с операцией лишь косвенно. Часть была перепутана, несколько папок стояли корешками внутрь. Соболев не стал вынимать их без систематической описи.

— Если сейчас начать перебирать всё подряд, мы повторим действия убийцы и уничтожим разницу между его поиском и нашим, — объяснил он. — Сначала следует зафиксировать порядок на полках, положение каждой папки и следы пыли.

Ярцев согласился и вызвал фотографа судебной лаборатории.

К полудню тело Артемьева перенесли в соседнее помещение. После этого пригласили Тихона.

Сторож вошёл, сжимая в руках шапку. За несколько утренних часов он словно постарел. Взгляд его всё время возвращался к пустому месту возле шкафа.

Ярцев посадил его напротив стола.

— Расскажите о вчерашнем вечере последовательно, — сказал судебный следователь. — Не пытайтесь сразу объяснять увиденное. Нам нужны только ваши действия, звуки и время, насколько вы его помните.

Тихон тяжело провёл ладонью по бороде.

— После восьми все разошлись. Николай Егорович остался один. Он велел оставить свет у служебной лестницы и проверить наружный замок.

— Почему свет? — спросил Ярцев.

— Сказал, чтобы я не сломал шею, когда пойду закрывать дверь. Ещё приказал никого не впускать, какие бы бумаги ни показывали.

— Он ждал опасности?

— Я спросил. Николай Егорович ответил, что опасается человеческой уверенности. Больше ничего не объяснил.

— Служебную дверь вы заперли?

— Дважды проверил. Первый раз около половины девятого, второй — перед десятью. Засов вошёл до конца.

— Ключ всё время находился у вас?

— На поясе. Я его не снимал.

Ярцев указал на связку, лежавшую в опечатанном пакете.

— Вы слышали, как дверь открывали?

Тихон закрыл глаза, пытаясь восстановить звуки.

— Слышал что-то металлическое. Решил, что в нижнем коридоре задели решётку или в печи осел уголь. Потом увидел человека.

— Где именно?

— Я стоял у двери своей комнаты. Он прошёл через свет возле второго поворота.

— Вы видели, откуда он появился?

— Нет. Когда выглянул, он уже находился в коридоре.

— Лицо рассмотрели?

— Не рассмотрел. Человек был в шляпе, воротник поднят. Я окликнул его.

— Что он ответил?

— Сказал: «К Николаю Егоровичу. По его распоряжению».

— Каким голосом?

— Спокойным. Не молодым, но и не старческим. Образованным.

— Почему вы его не остановили?

Тихон сжал шапку сильнее.

— Я сказал, что никого не должен впускать. Он ответил: «Меня уже впустили». Потом пошёл дальше. Я решил, что Николай Егорович изменил распоряжение или сам открыл служебную дверь.

— Вы видели ключ в его руках?

— Нет.

— Документы?

— Тоже не видел.

— Время?

— Около без двадцати одиннадцать. Может быть, немного раньше.

Соболев спросил:

— Вы уверены, что посетитель направился именно к этому кабинету?

— Других людей в той части архива не было. И через несколько минут я услышал голоса.

— Слова разобрали?

— Нет. Сначала говорили спокойно. Потом один голос стал громче, но ненадолго.

— Вы узнали голос Артемьева?

— Кажется, да. Второй звучал ниже.

Ярцев продолжил:

— Что произошло около одиннадцати?

— Коридорные часы начали бить. Почти одновременно раздался тяжёлый удар, будто упало что-то металлическое, а затем заскрипел стол или шкаф.

— Вы подошли?

Тихон опустил голову.

— Дошёл до поворота и окликнул Николая Егоровича. Ответа не получил. Дверь кабинета была плотно закрыта. Я не вошёл.

— Почему?

— Николай Егорович часто сердился, если его отвлекали. Я решил, что посетитель уронил папки, а потом они продолжили разговор тише.

— Вы не проверили, вышел ли человек?

— Слышал шаги в сторону служебной лестницы. Потом скрипнул замок. Когда я дошёл до двери, она была закрыта.

— Вы снова проверили кабинет?

Тихон покачал головой.

— Нет. Подумал, что Николай Егорович остался работать. Он нередко уходил через главный вход, не предупреждая меня.

— Значит, ночью вы не убедились, что он жив?

— Не убедился.

Последние слова прозвучали едва слышно.

Тихон сжал губы, но лицо его дрогнуло.

— Если бы я вошёл сразу, он мог быть ещё жив, — произнёс сторож. — Доктор сказал, что Николай Егорович не умер мгновенно. Я стоял через два коридора и боялся рассердить начальника.

Ярцев ответил без резкости:

— Мы не знаем, успели бы вы помочь. Посетитель мог оставаться рядом и напасть на вас. Сейчас важнее вспомнить всё, что позволит его найти.

Соболев посмотрел на часы Артемьева, уже упакованные в коробку.

— Когда раздался удар, коридорные часы только начали бить или уже заканчивали?

Тихон задумался.

— Кажется, удар пришёлся между первыми звуками. Я ещё считал: один, два… Потом услышал грохот.

— Значит, это произошло около одиннадцати, а не без шести минут, — сказал Лебедев.

Соболев не ответил. Показания сторожа подтверждали лишь приблизительное время. Коридорные часы тоже могли иметь собственную ошибку, которую предстояло проверить.

Допрос прервало появление секретаря.

— Сергей Борисович, прибыла княгиня Вяземская, — сообщил он. — Вы посылали ей записку из-за найденного в столе адреса.

Ярцев кивнул.

Имя Елизаветы Аркадьевны обнаружили в записной книжке Артемьева рядом с датой 20 января и коротким вопросом: «Ответ получен?»

Кроме того, в журнале исходящей корреспонденции сохранилась запись об отправлении конверта в дом Вяземских.

— Проведите её в соседний кабинет, — распорядился судебный следователь. — Тихон пока останется здесь.

Елизавета вошла через несколько минут.

На ней было тёмное зимнее пальто с меховой отделкой и небольшая шляпа с вуалью. Она держалась прямо, но слишком крепко сжимала муфту. Снег на её обуви ещё не растаял.

Соболев отметил узкие женские ботинки с небольшим каблуком. Подобная обувь могла оставить следы у стены, но тот же фасон носили сотни петербургских женщин.

Ярцев представился и предложил ей сесть.

— Благодарю, что приехали так быстро, Елизавета Аркадьевна.

— Ваша записка была достаточно тревожной, — ответила она. — В ней говорилось о смерти Николая Егоровича, но не объяснялись обстоятельства.

— Артемьев убит прошлой ночью.

Елизавета побледнела. Её пальцы ещё сильнее сжали муфту.

— Убит?

— В собственном кабинете.

Она опустила взгляд.

— Я знала, что он испуган, но не думала, что опасность настолько близка.

Ярцев немного подался вперёд.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Артемьевым?

— Лично — несколько месяцев назад. Недавно он прислал мне письмо.

— О чём?

— Просил помочь опознать человека, связанного со старым государственным делом.

— К письму что-нибудь прилагалось?

Елизавета не сразу ответила.

— В конверте находился вопрос. Я не смогла дать Николаю Егоровичу определённого ответа.

Соболев заметил, что она не сказала: «Ничего не прилагалось». Формулировка позволяла уклониться от прямой лжи, не сообщив правды.

— Почему архивариус обратился именно к вам? — спросил Соболев.

Елизавета впервые посмотрела на него внимательно.

— Вероятно, фамилия моего мужа встретилась в старых материалах.

— Вы сообщили мужу о письме?

— Он заметил конверт.

— И прочитал его?

— Не думаю.

— Но спросил о содержимом?

— Разумеется. Переписка с государственным архивом редко бывает обычным светским делом.

Ярцев спросил:

— Как вы объяснили ему письмо?

— Сказала, что Артемьев проверяет старые сведения и просит вспомнить человека, которого я могла видеть много лет назад.

— Ваш муж удовлетворился объяснением?

На этот раз Елизавета ответила не сразу.

— Он не любит вопросов, касающихся прошлого.

— Это не ответ, Елизавета Аркадьевна, — спокойно заметил Ярцев.

— Тогда скажу точнее: он счёл объяснение недостаточным.

Соболев посмотрел на её правую руку.

Когда Елизавета сняла перчатку, на среднем пальце блеснул старый перстень. В центре находился овальный чёрный камень или эмаль, на которой была вырезана лилия с узкими вытянутыми лепестками.

Изображение совпадало со знаком на письмах, найденных у Сиверцева.

— Необычный перстень, — произнёс Соболев.

Елизавета машинально прикрыла его другой рукой.

— Подарок мужа.

— Он назвал значение рисунка?

— Сказал, что это старый семейный знак.

— Среди известных мне гербов Вяземских такого изображения нет.

Елизавета подняла голову.

— Вы хорошо знакомы с княжескими гербами?

— Достаточно, чтобы не принять чёрную лилию за родовой знак.

— Тогда, вероятно, муж не счёл нужным говорить мне правду.

В её голосе впервые прозвучала не осторожность, а усталость.

Ярцев вернулся к главному вопросу:

— Где вы находились вчера между десятью и одиннадцатью часами вечера?

Елизавета перевела взгляд на судебного следователя.

— Дома.

— Кто может это подтвердить?

— Горничная видела меня около десяти. После этого я попросила не беспокоить.

— До какого времени вы оставались в комнате?

— До утра.

Соболев посмотрел на её ботинки. Снег на них был свежим, утренним. Он не имел права связывать их с ночными следами без сравнения и свидетельств.

— Вы когда-нибудь приезжали к Артемьеву в архив вечером? — спросил он.

— Нет.

— Вчера возле здания долго стояла женщина. Она не вошла и ушла до полуночи.

Елизавета сохранила спокойствие, но большой палец её левой руки медленно провёл по краю перстня.

— В Петербурге много женщин, Дмитрий Петрович.

— Именно поэтому я пока не называю эту женщину.

— Но смотрите на мою обувь.

— Я смотрю на всё, что может иметь отношение к делу.

— Тогда смотрите внимательнее, — произнесла Елизавета. — Иногда сходство означает только то, что две женщины покупают обувь у одного мастера.

— Согласен. Поэтому сравнение ещё ничего не докажет без других обстоятельств.

Ярцев вмешался прежде, чем разговор превратился в спор:

— Вы знали, над каким делом работал Артемьев?

— Только то, что оно относилось к 1889 году.

— Номер 4387 вам знаком?

— Теперь знаком. Он был указан в письме.

Это была первая прямая подробность, которую Елизавета сообщила о содержании конверта.

Соболев отметил её, но не стал уточнять.

— Вам знакомо имя Матвея Костомарова? — спросил Ярцев.

Елизавета замерла.

Из коридора донёсся скрип тележки и приглушённые шаги служащих. В кабинете никто не двигался.

— Я встречала это имя в старых бумагах мужа, — наконец ответила она.

— Кем был Костомаров?

— Мне этого не объясняли.

— Он жив?

Елизавета подняла взгляд на Ярцева.

— Насколько мне известно, он умер много лет назад.

— Почему тогда его признание находилось в кабинете Артемьева?

— Об этом вам следовало спросить самого Николая Егоровича.

— Его убили, — напомнил Ярцев. — Поэтому мы спрашиваем тех, кому он писал перед смертью.

Елизавета отвела глаза.

— Я не знаю, где находилось признание и что в нём было.

Соболев услышал в её ответе ту же осторожность, что и прежде. Она отрицала знание содержания, но не удивилась существованию документа.

— Вы сказали, что Артемьев был испуган, — напомнил он. — Откуда вы это поняли, если получили только письменный вопрос?

— По его почерку.

— Почерк позволяет увидеть страх?

— Если человек пишет вам несколько раз за двадцать лет, а потом внезапно подчёркивает каждое второе слово, вы замечаете перемену.

— Значит, вы переписывались с ним и раньше?

Елизавета поняла, что сказала больше, чем собиралась.

— Несколько раз. Он помогал разбирать бумаги, оставшиеся после одного из знакомых моего мужа.

— Ардатова?

На лице Елизаветы ничего не изменилось, но рука снова коснулась перстня.

— Этого имени я не называла.

— Нет. Его назвал я.

Ярцев закрыл папку.

— На сегодня достаточно. Вам придётся дать официальные показания ещё раз после проверки переписки. Прошу не покидать Петербург и не уничтожать никаких писем или домашних документов.

— Я ничего не собираюсь уничтожать, — ответила Елизавета.

Она надела перчатку, скрыв перстень.

У двери Елизавета остановилась.

— Дмитрий Петрович, — произнесла она, не поворачиваясь, — если человек много лет живёт рядом с тайной, это не означает, что он знает её содержание. Иногда тайна занимает в доме больше места, чем сам хозяин, но остаётся такой же безымянной.

— А иногда человек просто боится произнести имя, — ответил Соболев.

— Возможно. Но страх ещё не делает его виновным.

— Как и молчание не делает его невиновным.

Елизавета вышла.

Лебедев проводил её взглядом.

— Она знает больше, чем сказала.

— Несомненно, — согласился Ярцев. — Но пока её ложь нельзя отделить от страха за мужа и собственное положение.

— Она уклонилась от ответа о содержимом конверта, — заметил Соболев. — И слишком спокойно приняла существование признания.

— Прикажете установить наблюдение? — спросил Лебедев.

Ярцев кивнул.

— Негласное. Без демонстративного городового у подъезда. Проверим горничную, кучера и время её возвращения домой.

Тихона снова ввели в кабинет, чтобы уточнить описание посетителя.

Сторож выглядел ещё более измученным. Он успел увидеть, как вынесли тело Артемьева, и теперь говорил медленнее, тщательно отделяя воспоминание от догадки.

Соболев положил перед ним лист бумаги и карандаш.

— Представьте коридор таким, каким он был вчера вечером. Где находились вы и где впервые увидели человека?

Тихон провёл линию, обозначив стену, затем поставил два креста.

— Я стоял здесь. Он прошёл возле второго рожка.

— Свет падал спереди или со спины?

— Сбоку. Лица всё равно не увидел: шляпа низко, воротник высоко.

— Вы уверены, что это было пальто, а не шинель?

Тихон нахмурился.

— Сначала я решил, что пальто тёмное. В коридоре свет жёлтый, всё кажется почти чёрным.

— Почему теперь сомневаетесь?

— Когда он прошёл под рожком, на плече блеснул растаявший снег. Ткань вокруг была светлее. Не чёрная и не тёмно-синяя.

Лебедев указал на опечатанный конверт с нитью.

— Серое?

Тихон посмотрел на конверт, затем снова закрыл глаза.

— Да, Александр Николаевич. Серое шерстяное пальто. Длинное, старого покроя.

— Воротник? — спросил Соболев.

— Очень высокий. Поднят почти до шляпы. Поэтому лица я и не рассмотрел.

— Рост?

— Выше среднего. Но не настолько, чтобы я запомнил его только из-за роста.

— Возраст?

— По походке не старик. Шёл прямо, не торопился.

Тихон открыл глаза и посмотрел на место, где лежал Артемьев.

— Николай Егорович велел никого не впускать, а я увидел чужого человека и поверил одной спокойной фразе.

— Он уже находился внутри, — напомнил Ярцев. — Вы не открывали ему дверь.

— Но мог поднять тревогу.

Соболев ответил тихо:

— Вы запомнили его пальто. Возможно, именно это поможет установить человека, которого вы не остановили.

Тихон посмотрел на опечатанный конверт.

За тонкой бумагой лежала короткая шерстяная нить, снятая с одежды мёртвого.

Сторож медленно повторил:

— Серое пальто. И воротник поднят так высоко, будто он заранее не хотел показывать лицо.

Глава III. Человек у лестницы

«Человек возвращается к спрятанной бумаге не потому, что бумага изменилась. Изменился его страх».

Из записной книжки Д. П. Соболева

24 января 1911 года

К четырём часам зимний день уже клонился к вечеру.

Свет за окнами архива стал серым, почти бесцветным. В коридорах зажгли газовые рожки, и жёлтые круги на стенах лишь подчёркивали темноту между дверями. За стеклом снова начинал кружиться мелкий снег, но ветер почти не доносил его до фасада. Женские следы справа от крыльца успели измерить, зарисовать и закрыть деревянным щитом.

Внутри работа продолжалась.

Тело Артемьева увезли, но кабинет всё ещё сохранял присутствие мёртвого хозяина. На столе лежали его очки, запечатанная чернильница и связка перьев. Пустое место в подставке напоминало об исчезнувшем архивном ноже. Карманные часы находились в отдельной коробке под печатью судебного следователя.

Служебную копию письма с припиской «Вы уже опоздали» сфотографировали и упаковали. Оригинал, полученный Соболевым, приобщили к делу после составления подробного протокола.

Соболев стоял перед открытым шкафом и следил, как секретарь Ярцева поочерёдно называл номера папок.

— Четыреста восемьдесят два, ведомости о переводе канцелярских служащих, — читал секретарь. — Четыреста восемьдесят три, переписка с губернскими присутствиями. Четыреста восемьдесят четыре, имущество упразднённого уездного суда.

— Папки вынимайте строго слева направо, — напомнил Соболев. — После фотографирования возвращайте на то же место. Если заметите свежую пыль, оборванную бечёвку или повреждение подкладки, ничего не трогайте.

Секретарь поднял на него утомлённый взгляд.

— Мы начали с девяти утра, Дмитрий Петрович. Если осматривать каждый корешок отдельно, закончим через неделю.

— Если осматривать их вместе, можем закончить сегодня и никогда не узнать, что искал убийца.

— Простите, — вмешался Ярцев, сидевший за столом Артемьева. — Иван Сергеевич работает без перерыва с самого утра. Ему следует передохнуть.

Секретарь благодарно выпрямился.

— Я могу продолжать, Сергей Борисович.

— Именно поэтому вам и нужен перерыв, — ответил судебный следователь. — Человек, который устал настолько, что не замечает собственной усталости, первым перепутает две папки.

Он закрыл протокол.

— Двадцать минут. Затем продолжим с нижней полки.

Секретарь и приглашённый фотограф вышли в коридор.

Лебедев стоял возле окна и просматривал первые сообщения, доставленные из города. На подоконнике рядом с ним лежали три сложенных листа.

— Горничная княгини Вяземской подтверждает, что видела хозяйку около десяти вечера, — сообщил Александр Николаевич. — После этого Елизавета Аркадьевна заперлась у себя и велела не беспокоить.

— Горничная оставалась возле двери до утра? — спросил Соболев.

— Разумеется, нет. Она легла в комнате этажом выше.

— Значит, её показания подтверждают только присутствие княгини в десять часов.

— Кучер утверждает, что экипаж из дома не выезжал.

— Она могла воспользоваться наёмным.

— Или пройти пешком часть дороги.

— Именно.

Лебедев положил сообщение на подоконник.

— Вы всерьёз считаете, что княгиня стояла ночью возле архива?

— Я считаю, что её показания пока не исключают такой возможности.

— Следы подходят по размеру.

— Подобные ботинки носят тысячи женщин. Если мы начнём с обуви, закончим допросом половины Петербурга.