Последняя Печать

Дом напоминал хорошо собранную декорацию старого рода.

Лакей провёл гостей в малую гостиную.

На столике возле окна стоял серебряный кофейник. В камине горели дрова, а на подоконнике лежала раскрытая французская газета. Комната была тёплой, но из высоких окон тянуло холодом.

Князь Андрей Сергеевич Вяземский вошёл через боковую дверь.

Это был высокий мужчина лет пятидесяти с небольшим. Седина тронула виски, но волосы оставались густыми. Лицо казалось спокойным, почти неподвижным; только глаза внимательно переходили от Соболева к Лебедеву, оценивая не столько людей, сколько порядок предстоящего разговора.

Князь был одет в тёмный домашний сюртук. Правую руку держал возле жилета, левую свободно опустил вдоль тела.

— Дмитрий Петрович, Александр Николаевич, — произнёс он с лёгким поклоном. — Обстоятельства нашего знакомства едва ли можно назвать приятными. Прошу садиться.

— Благодарю, Андрей Сергеевич, — ответил Соболев. — Нам необходимо задать несколько вопросов о Николае Егоровиче Артемьеве и его письме вашей супруге.

— Я ожидал этого после вчерашнего визита княгини в архив. Елизавета Аркадьевна сейчас спустится.

Матвей — человек, которого весь Петербург знал как князя Вяземского, — говорил без заметного волнения. Он не торопился и не старался заполнить каждую паузу словами.

Соболев вспомнил групповую фотографию, указанную в описи Артемьева, но пока не найденную. Если снимок существовал, Елизавета скрыла его и от следствия, и, возможно, от мужа.

— Вы были знакомы с Артемьевым? — спросил Лебедев.

— Видел его несколько раз в министерстве, — ответил Матвей. — Близкого знакомства между нами не было.

— Он обращался к вам в последнее время?

— Непосредственно ко мне — нет.

— Но писал вашей супруге.

— Именно это я и сказал. Ко мне он не обращался.

Лебедев положил на стол папку.

— Елизавета Аркадьевна сообщила, что вы заметили конверт и спросили о его содержимом.

— Разумеется. Государственный архив не входит в круг обычной переписки моей жены.

— Что она вам ответила?

— Что Артемьев просил узнать человека, связанного с каким-то старым делом.

— Вы удовлетворились таким объяснением?

Матвей едва заметно улыбнулся.

— Александр Николаевич, муж, полностью удовлетворённый объяснениями жены, либо очень счастлив, либо очень невнимателен. Я не отношу себя ни к одному из этих редких типов.

— Тогда вы продолжили расспрашивать?

— Продолжил.

— Обыскивали её комнату?

Взгляд Матвея стал холоднее.

— Вы выбираете резкие слова.

— Я выбираю точные. Елизавета Аркадьевна утверждает, что вы искали письмо среди её вещей.

— Я попросил показать конверт. Она сказала, что оставила его в другой комнате. Я попытался найти его сам. Если вы желаете назвать это обыском, возражать не стану.

— Нашли?

— Нет.

— Почему прекратили поиски?

— Вошёл слуга и напомнил о назначенной встрече. Позднее я решил, что придаю обычному архивному запросу слишком большое значение.

Соболев посмотрел на него.

— Но содержание письма вас всё же беспокоило.

— Меня беспокоило, почему жена отказывается его показать.

— Возможно, она опасалась вашей реакции.

— Тогда нам следует обсуждать не Артемьева, а мой брак, — спокойно ответил Матвей. — Сомневаюсь, что судебный следователь поручил вам именно это.

В комнату вошла Елизавета.

Сегодня на ней было тёмно-зелёное платье с высоким воротом. Волосы были уложены просто, без украшений. Она выглядела спокойнее, чем накануне в архиве, но Соболев заметил, что, увидев мужа, Елизавета замедлила шаг.

На правой руке снова находился перстень с чёрной лилией.

— Дмитрий Петрович, Александр Николаевич, — произнесла она. — Надеюсь, мне не придётся повторять всё, что я уже сообщила вчера.

— Некоторые вопросы повторятся, — предупредил Соболев. — Не потому, что мы забыли ответы, а потому, что новые обстоятельства изменили их значение.

Елизавета села в кресло напротив мужа.

— Какие обстоятельства?

Лебедев достал лист с фотографической копией одного из писем Сиверцева и положил его на стол.

В углу конверта была отчётливо видна нарисованная тушью чёрная лилия.

— Этот знак обнаружен на переписке нескольких участников операции 1889 года, — объяснил Лебедев. — Пётр Александрович Сиверцев утверждает, что он означал: передать лично, не регистрировать и хранить отдельно.

Матвей взглянул на рисунок.

Если знак оказался для него неожиданностью, он этого не показал.

Елизавета перевела взгляд на собственный перстень.

— Вы сказали, что это старый семейный знак Вяземских, — напомнил Соболев.

— Так объяснил мне муж, — ответила она.

— Андрей Сергеевич, вы подтверждаете?

Матвей взял фотографическую копию письма.

— Я говорил не о гербе, а о частном знаке, который использовала одна из боковых ветвей семьи.

— В известных родословных Вяземских чёрной лилии нет, — сказал Соболев. — Нет её и на сохранившихся личных печатях.

— Родословные не фиксируют каждую прихоть семьи.

— Но Сиверцев отрицает семейное происхождение знака.

— Пётр Александрович мог не знать всех обстоятельств.

Елизавета посмотрела на мужа.

— Ты говорил, что лилия принадлежала твоей матери.

Матвей повернулся к ней не сразу.

— Я сказал, что мать пользовалась похожим рисунком.

— Ты сказал: «Это знак нашей семьи».

— Возможно, я выразился неточно. Прошло много лет.

— С нашей помолвки прошло двенадцать, — ответила Елизавета. — Ты редко бываешь неточен в рассказах о прошлом.

Соболев не вмешивался. Впервые напряжение между супругами проявилось не в движении руки или задержке ответа, а в прямом противоречии.

Матвей положил копию письма на стол.

— Хорошо. Чёрная лилия использовалась в переписке нескольких участников старой операции. Мне нравился рисунок, и я заказал перстень для жены. Никакого особого смысла в этом не было.

— Почему вы назвали её семейным знаком? — спросил Лебедев.

— Потому что объяснение об участниках закрытой операции показалось мне неподходящим разговором во время помолвки.

— Вы не могли просто сказать, что вам нравится цветок?

— Мог. Но не сказал.

— Кто изготовил перстень?

— Ювелир на Большой Морской. Фамилии я не помню. Заказ делался давно.

— Рисунок предоставили вы?

— Да.

— Откуда он у вас?

Матвей посмотрел на копию письма.

— Я видел его на старой переписке.

— На письмах Костомарова? — спросил Соболев.

Елизавета едва заметно напряглась.

— На разных письмах, — ответил Матвей. — Костомаров работал переводчиком при временной канцелярии и мог получать такую корреспонденцию.

— Вы были хорошо с ним знакомы?

— Достаточно хорошо для совместной работы.

— Когда видели его в последний раз?

— В Кронштадте, летом 1889 года.

— До его смерти?

— Разумеется, до смерти.

Соболев отметил, как естественно прозвучали эти слова.

— При каких обстоятельствах он умер?

— Заболел во время операции. Подробностей я не знаю.

— Вы не присутствовали при погребении?

— Нет.

— Но его документы оказались среди ваших бумаг.

— После смерти переводчика часть служебной переписки передали мне как участнику операции.

— Кто передал?

— Вероятно, Бакшеев или Ремезов. Прошло двадцать два года, Дмитрий Петрович. Я не веду дневник каждого полученного конверта.

Елизавета всё это время смотрела на мужа. На словах о смерти Костомарова её лицо стало почти неподвижным.

Лебедев открыл папку.

— Где вы находились вечером двадцать третьего января?

— В Ораниенбауме.

— По какой причине?

— Осматривал складское помещение и встречался с управляющим по поводу земельного участка.

— Когда вы выехали из Петербурга?

— Днём.

— Ночевали там?

— Да.

— Где именно?

— В гостинице возле почтовой станции. Загородный дом зимой почти не отапливается, поэтому оставаться в нём на ночь неудобно.

— Кто может подтвердить ваше присутствие?

— Гостиничный служащий, телеграфист и управляющий. Кроме того, у меня сохранилась телеграмма.

Матвей подошёл к секретеру у стены. Достал небольшой ключ, открыл верхний ящик и вынул сложенный бланк.

Он передал его Соболеву.

Телеграмма была адресована управляющему петербургским домом князя Вяземского:

«Осмотр затянулся. Остаюсь Ораниенбауме до утра. Предупредите княгиню. Вяземский».

В верхней части стоял оттиск ораниенбаумской телеграфной конторы. Время отправления — 22:54.

— Когда её доставили сюда? — спросил Соболев.

Матвей позвонил. Вошёл лакей, открывавший дверь.

— Василий, вспомните, во сколько позавчера принесли эту телеграмму.

Лакей посмотрел на бланк.

— После одиннадцати, ваше сиятельство. Кажется, около половины двенадцатого.

— Кто принял?

— Я.

— Кому передали?

— Положил на стол господина управляющего. Елизавета Аркадьевна уже поднялась к себе.

Соболев посмотрел на Елизавету.

— Когда вы узнали о телеграмме?

— Утром, — ответила она.

— Вас не удивило, что муж остался в Ораниенбауме?

— Он иногда задерживался по делам.

— Вы ожидали его возвращения вечером?

— Да.

— Но не стали выяснять причину задержки ночью?

— Мне сообщили, что пришла телеграмма. Этого было достаточно.

Лакей вышел.

Лебедев взял бланк и осмотрел штемпель.

— Отправление в 22:54 подтверждает только то, что в это время кто-то подал телеграмму в Ораниенбауме.

Матвей посмотрел на него.

— Вы предполагаете, что я заранее послал туда человека, способного пользоваться моим именем?

— Я пока ничего не предполагаю. Объясняю доказательную силу документа.

— Телеграфист видел отправителя.

— Мы обязательно его опросим.

— Опросите и гостиничного служащего.

— Это также предусмотрено.

Матвей вернулся к креслу.

— Тогда вопрос моего местонахождения будет закрыт.

— Если свидетели узнают именно вас, — уточнил Соболев.

Впервые уверенность Матвея дала едва заметную трещину. Он не изменился в лице, но слишком тщательно расправил манжету левой рукой.

— Вы намерены привезти их в Петербург для опознания?

— Решение примет судебный следователь. Можно начать с фотографии.

— Разумеется.

Елизавета перевела взгляд с мужа на телеграмму.

— Андрей, почему ты не сказал, что ночевал в гостинице?

Матвей посмотрел на неё.

— Я сказал, что задержался в Ораниенбауме.

— Утром ты приехал из загородного дома.

— Я заехал туда после гостиницы.

— До рассвета?

— Рано утром.

— Управляющий говорил, что увидел тебя, когда только начали топить печи.

— Елизавета, — произнёс Матвей мягко, но в голосе прозвучало предупреждение, — моя поездка не является тайной. Не нужно превращать неточность в подозрение.

— Я ничего не превращаю. Только вспоминаю.

Соболев сложил телеграмму.

— Мы изымем её под расписку.

Матвей помедлил, затем кивнул.

— Если это поможет быстрее закончить унизительную проверку, забирайте.

Лебедев заполнил расписку, указав номер бланка, текст и время отправления.

— Теперь о письме Артемьева, — сказал Соболев. — Елизавета Аркадьевна, вчера вы сообщили, что получили вопрос с просьбой опознать человека.

— Именно так.

— Конверт сохранился?

Елизавета посмотрела на мужа.

— Кажется, он лежит в моём письменном столе.

Матвей не вмешался.

Елизавета позвонила горничной и попросила принести небольшой кожаный бювар из спальни. Через несколько минут девушка внесла его и поставила перед хозяйкой.

Елизавета открыла бювар. В одном из отделений находился плотный конверт с почерком Артемьева.

Соболев надел тонкие перчатки и извлёк сложенный лист.

Текст был коротким:

«Многоуважаемая Елизавета Аркадьевна.

Прошу Вас внимательно рассмотреть прилагаемое изображение и сообщить, знаком ли Вам человек, отмеченный карандашом. Ответ желательно передать лично или через доверенного человека. До получения ответа прошу никому не показывать изображение и не обсуждать мою просьбу.

Н. Е. Артемьев».

Соболев положил лист рядом с пустым конвертом.

— Где изображение?

Елизавета сохранила спокойствие.

— Его не было.

— Артемьев дважды пишет о приложении.

— Возможно, забыл вложить.

— Он внёс в личную опись два фотоотпечатка и отдельно указал отправление в ваш дом.

— Об этом я ничего не знаю.

— Вчера вы сказали, что не смогли дать определённого ответа, — напомнил Соболев. — Как можно не узнать человека на изображении, которого вы не видели?

Елизавета на мгновение закрыла глаза.

— Я говорила о просьбе Артемьева в целом.

— Вы сказали, что он просил опознать человека.

— Это следовало из текста.

— А номер дела №4387?

Елизавета посмотрела на письмо. Номера в нём не было.

— Вероятно, я увидела его на конверте.

Соболев перевернул конверт. На нём стояли только адрес и фамилия отправителя.

— Номера здесь тоже нет.

Матвей вмешался:

— Дмитрий Петрович, вы допрашиваете мою жену так, будто она подозревается в убийстве.

— Елизавета Аркадьевна скрывает часть содержимого последнего письма убитого, — ответил Соболев. — Пока я пытаюсь установить причину.

— Возможно, она ошиблась или растерялась.

— Возможно. Но фотография исчезла, а Артемьев погиб через несколько дней после её отправления.

Елизавета подняла голову.

— Я не убивала Николая Егоровича.

— Я этого не утверждал.

— Но нашли женские следы.

Матвей резко повернулся к ней.

— Какие следы?

Елизавета поняла, что произнесла лишнее.

— Дмитрий Петрович спрашивал меня о них вчера.

— Возле архива? — уточнил Матвей.

— Да.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что не знала, имеют ли они отношение ко мне.

Матвей медленно посмотрел на её обувь.

— Имеют?

— Я была дома.

— Это не ответ на вопрос.

— Такой же ответ ты дал мне о гостинице, — произнесла Елизавета.

Соболев видел, как разговор, ещё недавно подчинявшийся Матвею, выходит из-под его контроля.

Лебедев спросил:

— Андрей Сергеевич, вы видели этот конверт до сегодняшнего дня?

— Видел на столе жены.

— Держали в руках?

— Возможно. Я не запоминаю каждое движение.

— Читали письмо?

— Нет.

— Искали приложение?

— Я не знал, что там должно быть изображение.

— Но обыскивали комнату.

— Искал сам конверт.

— Зачем, если содержание вас не интересовало?

Матвей посмотрел на него с холодным раздражением.

— Меня интересовало, почему жена его скрывает. Это не означает, что я знал о фотографии.

— Теперь знаете.

— Теперь знаю.

Соболев аккуратно вернул письмо на стол, но конверт оставил возле папки Лебедева.

— Письмо и конверт придётся приобщить к делу. Они подтверждают существование пропавшего приложения.

Елизавета кивнула.

— Забирайте.

Матвей ничего не сказал.

Лебедев составил вторую расписку.

— Вчера Елизавета Аркадьевна упомянула старые бумаги, в которых встречалось имя Матвея Костомарова, — продолжил Соболев. — Нам необходимо их увидеть.

— Она сказала, что встречала имя, а не что хранит бумаги, — возразил Матвей.

— Имя должно было где-то встретиться.

— В переписке, доставшейся мне после операции.

— Где она находится?

— Часть здесь, часть в загородном доме, часть давно уничтожена.

— Покажите то, что хранится здесь.

Матвей откинулся на спинку кресла.

— На каком основании?

— Пока — на основании вашего добровольного желания подтвердить собственные объяснения. Если вы откажетесь, я сообщу Ярцеву, и он решит, достаточно ли оснований для обыска.

— Угроза, облечённая в вежливую форму.

— Предупреждение о порядке дальнейших действий.

Елизавета посмотрела на мужа.

— Покажи им бумаги, Андрей. Если там нет ничего, связанного со смертью Артемьева, отказ только усилит подозрения.

— Ты удивительно легко распоряжаешься моей перепиской.

— После того как ты обыскал мою комнату, разговор о неприкосновенности бумаг звучит неубедительно.

Матвей несколько секунд смотрел на неё, затем поднялся.

— Хорошо. Переписка находится в библиотеке. Вы сможете осмотреть её в моём присутствии. Ничего из дома без расписки не выносится.

— Это соответствует нашим намерениям, — ответил Соболев.

Библиотека занимала угловую комнату с двумя окнами. Книжные шкафы доходили до потолка, но многие полки были заполнены не книгами, а одинаковыми кожаными корешками, купленными, вероятно, для внешнего порядка. Под окном стоял широкий письменный стол, на нём — бронзовая чернильница, лупа и нож для разрезания бумаги.

На стенах висели три портрета мужчин в военных мундирах. Ни один не был подписан.

Матвей открыл нижнее отделение секретера и достал деревянную шкатулку.

— Здесь бумаги, которые остались после закрытия временной канцелярии, — объяснил он. — Большая часть не представляет интереса: счета, записки о переводах, копии распоряжений.

— Почему они хранятся в вашем доме? — спросил Лебедев.

— После операции материалы разделили. Некоторые документы передали непосредственным участникам, чтобы они могли завершить расчёты и переписку.

— Необычный способ закрывать государственное дело.

— Операция сама была необычной.

Матвей поставил шкатулку на стол и открыл.

Внутри находились конверты, перевязанные выцветшими лентами. На нескольких виднелась чёрная лилия.

Соболев не стал сразу брать бумаги.

— Вы утверждали, что рисунок мог принадлежать боковой ветви Вяземских. Но здесь он стоит на служебной переписке.

— Я уже объяснил: он использовался участниками операции. Позднее я выбрал тот же знак для перстня.

— Ваша жена говорит, что вы связывали его с матерью.

— Моя мать видела подобные письма. Возможно, пользовалась рисунком в личной переписке. Одно не исключает другого.

— Удобное свойство старых историй, — заметил Лебедев. — Каждое новое объяснение можно присоединить к предыдущему.

Матвей пропустил замечание.

Он развязал верхнюю стопку и передал её Соболеву.

Письма относились преимущественно к осени 1889 года. В них обсуждались дорожные расходы, возвращение курьеров и передача имущества временной канцелярии. Настоящие цели операции не назывались.

Соболев читал медленно, отмечая даты и почерки. Лебедев составлял перечень.

В третьей пачке находились бумаги более позднего времени: 1890, 1891, 1892 годы.

— Канцелярия к этому времени уже была закрыта, — заметил Соболев.

— Оставались незавершённые расчёты и личная переписка, — ответил Матвей.

— Чёрная лилия продолжала использоваться?

— Некоторое время.

Один из конвертов был надорван по краю. Из него выступал уголок сложенного листа. На лицевой стороне стояло:

«Матвею Константиновичу Костомарову. Лично».

Соболев положил конверт отдельно.

Матвей сразу заметил движение.

— Это бумаги самого Костомарова, переданные мне после его смерти.

— Разрешите прочитать?

— Письмо личное.

— Человек, которому оно адресовано, умер более двадцати лет назад, — сказал Лебедев. — Его право на тайну переписки едва ли пострадает.

— Право государства на тайну может пострадать.

Соболев посмотрел на дату почтового штемпеля.

— Письмо отправлено в ноябре 1891 года.

В комнате никто не заговорил.

Согласно официальным сведениям, Матвей Костомаров умер летом 1889 года.

Соболев осторожно извлёк лист.

Матвей сделал движение, словно хотел остановить его, но удержался.

Письмо было коротким:

«Многоуважаемый Матвей Константинович.

Полученные от Вас бумаги приняты. Условия хранения мне понятны. До наступления указанных Вами обстоятельств содержание останется неизвестным третьим лицам.

Надеюсь, необходимость воспользоваться оставленным Вами распоряжением никогда не возникнет.

П. А. Ардатов».

Дата под подписью совпадала с почтовым штемпелем.

Лебедев перечитал письмо через плечо Соболева.

— Какие бумаги передал Ардатову Костомаров?

— Я не знаю, — ответил Матвей.

— Письмо хранилось у вас.

— В общей пачке документов, полученных после закрытия операции.

— Но оно написано через два года после официальной смерти адресата, — напомнил Соболев.

— Ардатов мог не знать о смерти.

— Тогда кому доставили письмо?

— Возможно, оно вернулось отправителю, а позднее попало в архив операции.

— На конверте нет отметки о возврате, — сказал Лебедев.

Матвей взял письмо, но Соболев удержал край.

— Не трогайте без перчаток.

Князь медленно убрал руку.

— Вы видите тайну там, где может быть канцелярская ошибка.

— Ошибка в дате?

— Или в имени адресата. Ардатов мог использовать старое условное имя.

— Вы только что утверждали, что письмо адресовано умершему переводчику.

— Я предположил.

— В ваших объяснениях слишком быстро меняется основа, Андрей Сергеевич, — сказал Соболев. — Сначала это бумаги умершего Костомарова. Затем Ардатов мог не знать о его смерти. Теперь имя объявлено условным.

Матвей посмотрел ему прямо в глаза.

— Вы пришли в мой дом с готовым подозрением.

— Я пришёл с вопросами. Подозрение создают ответы.

Елизавета стояла возле книжного шкафа. На её лице не было удивления, только напряжённое внимание.

— Ты раньше видел это письмо? — спросила она мужа.

— Не помню.

— Оно лежало в твоей запертой шкатулке.

— Здесь сотни старых бумаг.

— Ты сам раскладывал их после переезда из загородного дома.

— Елизавета, сейчас не время обсуждать устройство моей библиотеки.

— Именно сейчас, Андрей.

Матвей закрыл шкатулку.

— Осмотр закончен.

Лебедев поднял лист описи.

— Письмо придётся изъять.

— Я не даю согласия.

— Тогда мы опечатаем шкатулку и обратимся к судебному следователю.

Матвей сжал губы.

— Вы не имеете права опечатывать мою собственность без постановления.

— Поэтому предлагаем добровольную передачу одного письма под расписку, — спокойно сказал Соболев. — Отказ будет указан в рапорте вместе с датой документа и вашим первоначальным объяснением.

Елизавета подошла к столу.

— Отдай письмо, Андрей.

— Это государственная переписка.

— Тогда тем более ей не место в нашем доме.

Матвей посмотрел на неё. В его лице появилось выражение, которое исчезло почти сразу: не гнев, а холодная оценка человека, неожиданно переставшего подчиняться.

— Составляйте расписку, — произнёс он.

Лебедев подробно описал конверт, лист, почерк, дату и подпись Ардатова. Матвей подписал акт добровольной передачи.

Остальные бумаги оставили в шкатулке. Соболев понимал: после их ухода хозяин может попытаться уничтожить часть переписки. Но открытый отказ передать всё не давал им права немедленно изъять сотни личных документов. Лебедев должен был направить наблюдение к дому, а Ярцев — решить вопрос об обыске.