Последняя Печать

Лебедев остановил извозчика. Они сели в закрытые сани, и лошадь неторопливо тронулась.

Несколько минут Соболев молчал, рассматривая улицу через мутное стекло. Петербург просыпался. Открывались лавки, мальчишки разносили газеты, у подъездов появлялись чиновники в шинелях. Возле булочной собралась небольшая очередь, и пар от дыхания людей смешивался с туманом.

Лебедев положил кожаную папку на колени.

— Теперь объясните, почему Артемьев выбрал вас, — сказал он. — Не архивное начальство, не прокурора, не чиновника, который ведал операцией, а человека, собирающего старые печати.

— Возможно, именно потому, что я не принадлежу к архивному начальству.

— У вас чин и связи не хуже, чем у половины людей в министерстве.

— Но я не включён в их внутреннюю зависимость. Если акт 1889 года оказался ложным, Артемьев мог не знать, кому из нынешних или бывших начальников следует доверять.

— Значит, он подозревал собственное ведомство.

— Пока мы знаем только то, что он вынес контрольный оттиск за пределы ведомства.

— Незаконно?

— Скорее всего. Такие карточки не полагается отправлять частным лицам.

— Тогда почему он рискнул?

— Потому что считал риск оправданным.

Лебедев постучал пальцем по кожаному футляру.

— Но сам оттиск ничего не доказывает. Вы это уже сказали.

— Не доказывает сохранность печати, — уточнил Соболев. — Зато точно указывает, какой акт нужно проверить. Представьте, что Артемьев написал бы только номер дела. Дело можно перепутать, перенумеровать, объявить ошибочно указанным. Контрольный оттиск имеет редкий рисунок и характерный дефект. Он задаёт направление, которое трудно подменить.

— Почему не написать название печати словами?

— Название можно переписать. Оттиск позволяет проверить подлинность самого указания.

Лебедев задумался.

— То есть Артемьев опасался не только того, что письмо перехватят, но и того, что после его смерти содержание письма объявят выдумкой.

— Это одно из возможных объяснений.

— Вы часто пользуетесь этой оговоркой.

— Она защищает от влюблённости в первую версию.

— Мне первая версия пока нравится, — признался Лебедев. — Артемьев нашёл документ, доказывающий, что печать не уничтожили. Владелец печати или человек, связанный с ней, пришёл ночью и убил его.

— В вашей версии уже имеется владелец, хотя мы не знаем, сохранилась ли сама печать.

— Тогда убийца пришёл за документом о ней.

— Возможно.

— Вы нарочно произносите это слово так, чтобы оно звучало как возражение?

— Я произношу его как напоминание.

Сани повернули на более широкую улицу. Навстречу прошёл трамвайный вагон, звякнув колоколом. Из-под колёс полетела грязная снежная крошка.

Лебедев продолжил:

— Допустим, Артемьев не доверял начальству. Но почему именно вы? В Петербурге немало людей, способных отличить одну государственную печать от другой.

— Немало людей умеют сравнить два оттиска. Гораздо меньше тех, кто помнит судьбу печати, снятой с употребления двадцать два года назад.

— Вы помнили её?

— Помнил изображение и дату уничтожения. Но всё равно проверил по альбому.

— А если бы вы ошиблись?

— Тогда карточка привела бы нас к другому делу. Именно поэтому нельзя строить вывод на памяти.

Лебедев откинулся на спинку.

— Артемьев мог отправить вам копию ведомости уничтожения.

— Ведомость хранится в его архиве. Копию легко заменить вместе с оригиналом. Контрольный оттиск существовал отдельно от акта и был изготовлен раньше. Он связывает несколько документов.

— Значит, архивариус подготовил путь проверки.

— Похоже на то.

— Тогда он действительно ожидал опасности.

Соболев посмотрел на Лебедева.

— Не торопитесь превращать осторожность в предчувствие убийства. Архивариус мог опасаться увольнения, обвинения в утрате документов или служебного давления. Люди редко правильно угадывают форму грозящей им опасности.

— Но кто-то пришёл к нему ночью.

— Это нам ещё предстоит установить.

— Замок повреждён.

— Повреждённая скважина не доказывает, что ночной посетитель вошёл именно через неё. Царапина могла появиться раньше.

— Вы способны отнять уверенность даже у царапины.

— Уверенность должна принадлежать выводу, а не предмету.

Лебедев некоторое время смотрел в окно.

— Хорошо. Попробую иначе. Почему Артемьев оставил письмо вам, а не Соболеву-чиновнику? Что он видел в вас — коллекционера, специалиста или человека, который не станет докладывать первому начальнику?

— Возможно, всё сразу.

— Это уже больше похоже на ответ.

— Коллекционер знает предмет вне служебного назначения, — продолжил Соболев. — Для чиновника печать — средство заверения документа. Для коллекционера она имеет происхождение, историю изготовления, дефекты, смену владельцев. Артемьев мог рассчитывать, что я задам вопрос не только о том, какие бумаги ею заверяли, но и о том, куда она исчезла после закрытия канцелярии.

— А если её действительно уничтожили?

— Тогда ложь находится не в судьбе печати, а в другом документе, на который она указывает.

— В деле №4387.

— Вероятно.

Лебедев недовольно покачал головой.

— Вы снова сказали это слово.

— До осмотра дела оно единственно честное.

— Я предпочитаю слова, с которыми можно отправить городовых по адресам.

— Поэтому мы хорошо работаем вместе. Вы заставляете версию двигаться, а я стараюсь не позволить ей убежать дальше доказательств.

— Иногда мне кажется, что вы держите её за воротник слишком крепко.

— Зато реже приходится догонять невиновного.

Лебедев усмехнулся, но сразу посерьёзнел.

— На столе Артемьева лежит много бумаг. Если убийца что-то искал, он мог найти.

— Или мог не найти.

— Откуда такая надежда?

— Это не надежда. Артемьев успел отправить оттиск и указать номер дела. Человек, который предусмотрел одну независимую передачу, мог предусмотреть и другую.

— Тогда убийца вернётся.

— Если поймёт, что искал не всё.

— Или уже понял.

Сани замедлились у перекрёстка. Возница пропустил колонну саней с дровами, затем снова натянул вожжи.

Лебедев спросил:

— Вы считаете, Артемьев мог спрятать копию?

— Я считаю, что необходимо искать не только пропавшие бумаги, но и способ, которым он пытался сохранить их содержание.

— Фотографию?

— Возможно. Нотариальную запись. Вторую копию. Письмо другому человеку. Всё, что создаёт независимое подтверждение.

— Вы говорите так, будто уже знаете его план.

— Я знаю характер архивистов. Они не доверяют единственному экземпляру, если успевают испугаться.

— А если не успевают?

— Тогда нам остаётся выяснять, чего не хватает.

Лебедев вынул из папки небольшой лист.

— Есть ещё одна подробность. В кабинете обнаружены карманные часы. Они идут.

— И что в этом необычного?

— Стекло повреждено, корпус вмят. Врач заметил, что время на них расходится с часами сторожа.

— Насколько?

— Пока не сверяли точно. Несколько минут.

Соболев перевёл взгляд на него.

— Они спешат или отстают?

— Кажется, отстают.

— Часы заводные?

— Карманные, обычные. Я не позволил их трогать.

— Правильно.

— Теперь вы выглядите заинтересованнее, чем после известия об убийстве.

— Часы — свидетель, который не умеет исправлять показания после допроса.

— Утром вы говорили, что исправный механизм способен лгать.

— Способен. Но сначала нужно понять, кто вложил в него ошибку: часовщик, случай или человек.

Лебедев постучал в переднюю стенку саней.

— Быстрее, пожалуйста.

Возница что-то недовольно ответил, однако лошадь прибавила шаг.

Вскоре впереди показалось массивное здание архива. У главного входа стояли полицейские сани и экипаж врача. На ступенях разговаривали два чиновника, кутаясь в шинели. Один из городовых удерживал любопытных на расстоянии.

Соболев и Лебедев вышли.

Ветер сразу подхватил полы пальто. Соболев затянул шарф, чем заслужил короткий одобрительный взгляд Лебедева.

— Алексей Степанович будет доволен, — заметил Александр Николаевич.

— Не сообщайте ему, что мне потребовался надзор.

— Напротив, это станет доказательством моей полезности.

Они направились к лестнице, но Соболев остановился в нескольких шагах от входа.

Снег перед центральными ступенями был истоптан утренними посетителями, полицейскими и служащими. Однако справа от крыльца, в узкой полосе между стеной и каменным выступом, сохранилось несколько отчётливых следов.

Лебедев прошёл ещё два шага, затем обернулся.

— Что вы увидели?

Соболев не ответил. Он подошёл к стене, стараясь не наступать на нетронутый снег.

Следы принадлежали женщине. Узкая подошва, небольшой каблук, размер заметно меньше мужского. Они начинались у края тротуара, подходили к зданию и останавливались в стороне от ступеней.

На одном месте отпечатки накладывались друг на друга. Женщина переносила вес с ноги на ногу, один раз сделала шаг к входу, затем отступила. Обратная цепочка уходила к улице.

Соболев присел, не касаясь снега.

Края отпечатков были слегка присыпаны тонким слоем снежной пыли. Следы городовых, прибывших утром, оставались резкими.

Лебедев подошёл ближе.

— Служащая архива?

— Возможно, — ответил Соболев. — Но служащая поднялась бы по ступеням.

— Она могла кого-то ждать.

— Именно это она и делала.

— Долго?

Соболев внимательно посмотрел на несколько наложившихся отпечатков.

— Не одну минуту. Она переминалась, дважды меняла положение, подходила к лестнице и возвращалась. Точнее по этим следам не скажу.

— Когда они оставлены?

— До окончания снегопада. Края присыпаны, но углубления не заполнены. Вероятнее всего, поздно вечером, незадолго до полуночи.

Лебедев посмотрел на вход.

— Она могла войти через главную дверь, а потом выйти тем же путём.

— Её следы не поднимаются на первую ступень. По крайней мере отсюда она внутрь не входила.

— Может быть, передумала.

— Или ждала человека, который находился в здании.

Городовой возле крыльца заметил их и направился навстречу.

— Ваше превосходительство, судебный следователь ожидает внутри.

— Никому не позволяйте подходить к этой стороне крыльца, — распорядился Соболев. — Поставьте человека у стены и сохраните следы до составления протокола.

Городовой посмотрел на снег.

— Женские?

— Именно.

— Утром здесь женщин не было. Только чиновники и доктор.

— Тем важнее их сохранить.

Городовой отошёл исполнять распоряжение.

Лебедев ещё раз проследил взглядом цепочку отпечатков, уходившую к улице.

— Выходит, пока Артемьев работал в архиве, неизвестная женщина стояла перед зданием и не решалась войти.

Соболев выпрямился.

За тяжёлой дверью архива лежал мёртвый человек, оставивший ему письмо и оттиск уничтоженной печати. Возле служебного замка находилась свежая царапина. Карманные часы погибшего продолжали идти, показывая неправильное время.

А теперь к этим отдельным фактам добавилась женщина, которая пришла ночью, остановилась в нескольких шагах от входа и ушла, так и не переступив порог.

Соболев посмотрел на узкие следы.

— Она не просто проходила мимо, Александр Николаевич, — тихо произнёс он. — Она знала, что в архиве кто-то есть.

Глава II. Мёртвый архивариус

«Мёртвый не отвечает на вопросы. Но вокруг него остаются вещи, не успевшие научиться лгать».

Из записной книжки Д. П. Соболева

24 января 1911 года

Судебный следователь Сергей Борисович Ярцев ожидал их в вестибюле архива.

Это был сухощавый мужчина лет сорока пяти, с тщательно подстриженными бакенбардами и лицом человека, давно привыкшего отвечать за чужие ошибки. Форменный сюртук сидел на нём безукоризненно, только расстёгнутая верхняя пуговица выдавала поспешность, с которой его вызвали утром.

Возле Ярцева стоял секретарь с раскрытой папкой. На небольшом столе уже лежали журнал посетителей, связка ключей и лист предварительного протокола.

— Благодарю, что приехали без задержки, Дмитрий Петрович, — сказал судебный следователь. — Александр Николаевич сообщил, что письмо Артемьева и контрольный оттиск находятся при вас.

— Письмо у меня, оттиск хранит Лебедев, — ответил Соболев. — Конверт передан ему под расписку, поэтому до внесения в протокол мы решили не менять установленную цепь хранения.

— Разумно, — одобрил Ярцев. — Сначала осмотрим помещение и тело, затем приобщим письмо. До вашего приезда в кабинете находились только я, врач и секретарь. Мы старались ничего не передвигать.

Соболев указал на правую сторону крыльца, видимую через стеклянную дверь.

— Перед входом сохранились женские следы. Они оставлены поздно вечером, до окончания снегопада. Женщина подошла к зданию, некоторое время стояла возле стены и ушла, не поднявшись по ступеням.

Ярцев повернулся к секретарю.

— Внесите в протокол. Попросите городового оградить место и вызовите человека, способного снять размеры отпечатков.

Секретарь быстро записал распоряжение.

— Вы уверены, что следы относятся к ночи убийства? — спросил судебный следователь.

— Края слегка присыпаны последним снегом, а утренние отпечатки остаются резкими, — пояснил Соболев. — Точное время по ним не определить, но они появились раньше следов врача, полицейских и служащих. Женщина стояла там достаточно долго: несколько отпечатков наложились друг на друга.

— Она могла ждать извозчика.

— Могла, — согласился Соболев. — Но для этого ей пришлось бы выбрать самое неудобное место: в стороне от освещённого подъезда, почти вплотную к стене. Пока я утверждаю только одно — она не проходила мимо.

Ярцев посмотрел на Лебедева.

— Кто-нибудь из утренних посетителей был женщиной?

— До нашего приезда — никто, — ответил Лебедев. — Я уже спросил городового, врача и канцеляристов.

— Тогда следы сохраняем как возможную улику, — решил Ярцев. — Но не придаём им значения раньше времени.

Соболев едва заметно улыбнулся.

— В этом мы согласны.

Внутренний вестибюль был отделан серым камнем. У стены стояла длинная скамья, над ней висели объявления о правилах допуска в архив. Утренний холод ещё не успел выйти из помещения, и дыхание людей превращалось в слабый пар.

Из глубины здания тянуло нагретой пылью, сырым сукном и чернилами.

— Тело находится в личном кабинете Артемьева, — сообщил Ярцев. — Но сначала я хотел бы показать служебный вход. Повреждение небольшое, и его легко задеть одеждой.

Они прошли по узкому боковому коридору. Газовые рожки здесь горели слабее, чем в главной части здания. В конце коридора находилась обитая железными полосами дверь.

Возле замочной скважины виднелась свежая царапина. Она начиналась на латунной накладке и уходила вниз, будто ключ не сразу попал в отверстие.

Соболев присел и осмотрел повреждение через лупу. На краю скважины блестела тонкая металлическая заусеница.

— Дверь утром была заперта? — спросил он.

— Тихон утверждает, что открыл её своим ключом после обнаружения тела, — ответил Ярцев. — До этого никто к замку не прикасался.

— Кто ещё располагает ключами?

— Один находится у сторожа. Запасной хранится в шкафу дежурной канцелярии.

— Запасной проверили?

— Он на месте, — сообщил Лебедев. — Шкаф опечатан до осмотра журнала выдачи.

Соболев попросил ключ Тихона. Секретарь передал ему связку, предварительно отметив это в протоколе.

Официальный ключ вошёл в замок плавно. Соболев повернул его сначала вправо, затем влево. Засов двигался туго, но металл не касался наружного края накладки.

— Этим ключом царапину оставить трудно, — заключил Соболев. — Его бородка пригнана точно. Другой входил под небольшим углом или имел грубо обработанный край.

— Дубликат? — спросил Лебедев.

— Одна из возможных причин, — ответил Соболев. — Если дубликат изготовили недавно и не успели проверить на самом замке, его владелец мог несколько раз промахнуться или приложить лишнее усилие.

— Можно установить давность царапины? — поинтересовался Ярцев.

— Только приблизительно. Металл внутри светлый, без пыли и окисления. Повреждение свежее, но появилось оно прошлой ночью или несколько дней назад, по одному виду я не скажу.

Судебный следователь повернулся к секретарю.

— Запишите именно так. Не «след дубликата», а «свежее повреждение, которое мог оставить плохо пригнанный ключ».

— Благодарю, Сергей Борисович, — сказал Соболев. — Иначе через два дня предположение превратилось бы в установленный факт.

Они вернулись в главный коридор.

У дверей кабинета Артемьева дежурил городовой. На полу перед порогом лежала чистая дорожка, чтобы входящие не заносили снег. Печать на двери уже сняли, но створку оставили в том положении, в каком её обнаружили утром.

В кабинете горела настольная лампа.

Её жёлтый свет казался ненужным в сером зимнем дне, но никто не решился погасить лампу до окончания осмотра. На письменном столе лежали раскрытые папки, опрокинутая чернильница, перья, сургуч и металлический пресс. Несколько листов упали на пол. Один стул был перевёрнут, другой отодвинут к стене.

Возле шкафа лежал Николай Егорович Артемьев.

Он находился на левом боку, лицом к столу. Одна рука была согнута под телом, другая вытянута в сторону упавших карманных часов. На жилете темнело пятно. Очки архивариуса лежали возле ножки стола, одно стекло треснуло.

Рядом с телом работал врач — коренастый седой человек с тяжёлыми веками и красными от холода руками. Он поднялся, когда вошли Соболев и Лебедев.

— Доктор Владимир Карлович Рейнгард, — представил его Ярцев. — Он прибыл вскоре после обнаружения тела.

Врач коротко поклонился.

— Осмотр ещё не завершён, — предупредил Рейнгард. — Я не переворачивал тело полностью, чтобы не изменить положение одежды и предметов.

— Что можно сказать предварительно? — спросил Ярцев.

— Одна проникающая рана в верхней части живота, немного левее середины. Удар нанесён узким острым предметом. Смерть наступила от внутреннего кровотечения. Пострадавший оставался в сознании недолго — вероятно, несколько минут.

Лебедев посмотрел на пятно на жилете.

— Орудие могло быть небольшим ножом?

— Безусловно. Длина клинка устанавливается приблизительно, поскольку он не вошёл до рукояти. Но широкий кухонный нож оставил бы другую рану.

— В кабинете должен находиться архивный нож, — заметил Ярцев. — Им разрезали бечёвки и вскрывали пакеты.

Секретарь посмотрел на стол.

— На подставке пустое место. Остались ножницы, ножа нет.

— Кто может подтвердить, что он находился здесь вчера? — спросил Соболев.

— Тихон и младший архивный чиновник, — ответил Ярцев. — Оба утверждают, что Артемьев пользовался им каждый день. Описание внесём после допроса.

Соболев не приближался к телу, пока врач не указал, куда можно поставить ногу. Пол возле шкафа был покрыт тонким слоем пыли. На нём различались смазанные следы подошв, однако борьба и утреннее обнаружение тела нарушили первоначальный рисунок.

— Время смерти? — спросил Соболев.

Рейнгард сложил руки на груди.

— Между без четверти одиннадцатью и четвертью двенадцатого ночи. Возможно небольшое отклонение в ту или другую сторону.

— Насколько небольшое?

— Я предпочту не изображать точность, которой медицина пока не располагает, — ответил врач. — Температура помещения менялась, печь погасла ночью, тело лежит возле холодной стены. Состояние крови и мышц даёт промежуток, но не минуту.

— Значит, часы погибшего не должны заменять медицинский вывод.

— Часы вообще не должны заменять врача, — сухо произнёс Рейнгард. — Особенно если они продолжают идти.

Карманные часы лежали циферблатом вверх. Крышка была открыта. На боковой поверхности корпуса виднелась глубокая вмятина.

Соболев присел рядом, не касаясь их.

— Они идут, — сказал он.

В кабинете было достаточно тихо, чтобы услышать слабое равномерное тиканье.

Ярцев сверился со своими часами.

— Сейчас десять часов сорок одна минута.

Лебедев посмотрел на часы Артемьева.

— На них десять тридцать пять.

Секретарь сверил время по коридорным часам и вернулся.

— Большие часы показывают десять сорок одну. Утром их проверяли по часам дежурного управления.

— Ровно шесть минут, — произнёс Лебедев.

Соболев продолжал рассматривать корпус.

— Цепочка оборвана?

— Нет, — ответил врач. — Карабин вышел из петли жилета. Возможно, при резком движении.

— Вмятина свежая, — сказал Соболев. — На её краю нет грязи или потемнения. Часы ударились о твёрдый предмет.

Лебедев указал на массивную ножку шкафа.

— Здесь имеется светлая отметина.

На тёмном дереве действительно виднелся небольшой скол.

— Размер соответствует краю корпуса, — признал Соболев. — Вероятнее всего, часы упали во время борьбы и ударились о шкаф.

— Но не остановились, — заметил Ярцев.

— Или остановились и снова пошли, — ответил Соболев.

Лебедев посмотрел на него.

— Такое возможно?

— Пока я вижу только повреждение корпуса и неправильное время. Чтобы понять действие механизма, часы придётся осмотреть отдельно. Здесь вскрывать их нельзя.

— Почему нельзя просто считать, что они всегда отставали на шесть минут? — спросил секретарь.

Соболев повернулся к молодому человеку.

— Можно рассмотреть и эту возможность. Но сначала необходимо узнать, правильно ли они шли раньше. Человек, носивший часы ежедневно, обычно замечает постоянную ошибку.

Ярцев распорядился описать положение часов, снять размеры и затем поместить их в отдельную коробку. Соболев попросил до упаковки отметить положение стрелок и текущее расхождение.

Врач снова склонился над телом.

— На одежде есть ещё одна подробность, — сказал Рейнгард. — Я не стал снимать её без следователя.

Он указал на левую сторону сюртука Артемьева, возле верхней пуговицы.

На тёмной ткани зацепилась короткая светло-серая нить. Она была толще обычного швейного волокна и слегка закручивалась на конце.

— Она не принадлежит сюртуку? — спросил Лебедев.

— Ткань одежды погибшего почти чёрная и значительно тоньше, — ответил врач. — Нить шерстяная, вероятно от верхнего платья.

Соболев приблизил лупу, не касаясь находки.

— Один конец оборван резко. На другом остались мелкие волокна подкладки или другой ткани.

— Вы уже можете определить происхождение? — спросил Ярцев.

— Только то, что нить серая и шерстяная. Любой более уверенный вывод сейчас будет фантазией.

Судебный следователь подозвал секретаря. Положение нити описали и нанесли на схему. Затем Рейнгард тонким пинцетом снял её, положил в сложенный лист чистой бумаги и передал Ярцеву.

Секретарь сделал на внешней стороне надпись:

«Серая шерстяная нить, снятая с левой стороны сюртука Н. Е. Артемьева».

Бумагу вложили в конверт. Ярцев, врач и секретарь поставили подписи на клапане, после чего конверт опечатали.

— Если нить осталась во время борьбы, она могла принадлежать убийце, — сказал Лебедев.

— Могла, — согласился Соболев. — Но она могла попасть на одежду раньше: в экипаже, гардеробе, коридоре. Необходимо выяснить, кто видел Артемьева вчера и касался ли кто-нибудь его сюртука.

— Вы опять защищаете первую версию от нас самих, — заметил Лебедев.