Лотос Серебристый

Я долго молчала.

Где-то в саду стрекотал ночной сверчок. Пахло молоком, сандалом и чуть влажным деревом старого дома.

— И тебе этого достаточно? — спросила я едва слышно.

Джия повернулась ко мне.

— А если достаточно? Это так плохо?

Я не нашлась с ответом.

На утро я сидела перед туалетном столиком и обдумывала слова Джи, пока лао причесывала волосы, закручивая их в узел на затылке. Любовь, о которой мы мечтали... От которой все внутри трепещет. Еще недавно я бы сказала, что нашла такое, теперь же... Я не знала, что думать. С того самого дня, когда произошла драка между Эдвардом Фейном с Даниэлем и Джоном Картером, я не видела мистера Фейна. У Талы он не появлялся, у нас тоже не бывал, что и неудивительно. Но уже завтра состоится матч по конному поло, а это значит, что я увижу его.

Открыв французское окно, я вышла на веранду. Солнце золотило гладь реки, по которой бежала быстрая рябь. Я глубоко вдохнула свежий воздух, напоенный горьковатым запахом листвы и сладкими цветами, и мне стало легче. Даниэля тоже не было. Он в последнее время почти не ночевал дома, все время проводя с Джоном Картером и другими друзьями.

Я обернулась и посмотрела на стоящую рядом лао.

— Я в последние дни не вижу Парамит. Что с ней?

— Чаонинг Киара, она больна, — отвечала с поклоном та.

— Надо будет навестить ее. Вдруг ей нужны лекарства. Но сначала хочу искупать в купели. Приготовь все.

— Слушаю, чаонинг, — прошелестела лао.

Женская купель располагалась во внутреннем дворе дома, к ней вели широкие каменные ступени, поросшие зеленым бархатным мхом, который нежно касался моих голых ступней.

Купель имела полукруглую форму, вода в ней шла из подземного источника и всегда была прозрачной, точно слеза, и ледяной, даже в самый жаркий и душный день. Вокруг были густо посажаны деревья жакаранда, которые роняли свои фиалковые душистые цветы на водную гладь.

Скинув легкий халат-кимоно на траву, я осталась обнаженной, не считая браслетов на запястьях и щиколотках, которые тихо зазвенели, когда я начала заходить в воду.

От холодной воды перехватило дыхание. Цветы жакаранды касались моих плеч, запутались в волосах. Вдохнув поглубже, я задержала дыхание и нырнула, и через пару мгновений выплыла на середине купели. Я легла на воду и стала смотреть на зеленые кроны, сквозь которые пробивались лучи солнца.

Здесь было так тихо, звуки окружающего мира заглушали деревья. Опустила веки, так хотелось все забыть, но вместо этого передо мной вновь и вновь появлялись серые глаза. Все время разные. То смотрящие на меня с нескрываемой страстью, то по-английски вежливо и спокойно, а в следующую секунду со жгучей ненавистью. Этот последний взгляд я не могла забыть, так глубоко он ранил меня, сбил с толку.

"Мне ничего не надо от вас, Киара Марэ" — слышу в голове стальной голос. Почему он так сказал? Разве я отвечаю за выходки брата? Разве я виновата, что рождена Марэ?

Я резко села в воде.

Капли скользнули по плечам. Холод немного привел меня в чувство, а вода помогла справиться с тяжелыми мыслями. Поднявшись в комнату после купания, я надела легкое шифоновое платье и взяла зонт.

Послышался стук и вошла Пея.

— Ты приготовила то, что я просила? — спросила я нянюшку.

— Да, чаонинг, лекарства сложены в сумку — отвечала Пея, — но все же не советую вам этого делать. Господин Марэ будет недоволен, если узнает, что вы ходили в рабочие линии.

— Парамит для меня и Джии значит очень много. Я не могу оставаться безучастной, когда она больна. Отец поймет.

Натянув перчатки, спустилась вниз и пошла к реке. Там за мостом, начинались рабочие линии. Так назывались деревянные хижины, крытые жестью, в которых жили работники. Пея шла за мной, держа в руках небольшую кожаную сумку. Туда были собраны те лекарства, которые могли помочь Парамит.

Первое время, когда отец только стал плантатором, он заботился о работниках, о своих кули, как их здесь называли.

Он строил им хорошие добротные хижины, а не жалкие лачуги, в которых жили работники с других плантаций. Но с тех пор прошло немало времени, многие хижины пострадали от ураганов и гроз и требовали ремонта, а у отца не было теперь ни средств, ни желания делать его. Со времен он стал считать, что излишняя доброта и забота лишь развращают кули и лао, они не ценят это и только хуже начинают работать.

Поднявшись по утоптанной дорожке, с горами мусора по обе стороны, я уже почти дошла до хижины, где жила Парамит с родителями, как вдруг услышала какой-то душераздирающий крик. Он шел из-за деревьев вверху и разлетался на всю округу. Крик боли, крик страдания. Я вздрогнула.

— Пея, что это?

Но нянюшка молчала, потупив взор.

— Чаонинг, нужно уходить, — произнесла она, хмуря брови.

— То есть как это уходить? — недоумевала я. — Что это за крик? Словно какого-то убивают.

По лицу Пеи ничего нельзя было понять. Поэтому я стала взбираться по дорожке наверх, в сторону, откуда слышался крик. Чем ближе я подходила, чем отчетливее были слышны удары. Какого-то избивали! Перед распахнутой хижиной на коленях стоял парень со связанными руками. Это был Донг, жених Парамит, я сразу узнала его. А над ним возвышался надсмотрщик Чао Конг и размашисто со свистом бил парня по спине, виднеющейся в разодранной рубахе. С лица несчастного капала кровь, голова разбита, губы запеклись в корки. От этого жуткого зрелища мне стало плохо, затошнило.

Вокруг стояли кули, в их черных блестящих глазах застыла покорность и какой-то животный страх.

— Прекратите! — кричу, вне себя. Но мой голос тонет в стонах Донга.

И вдруг откуда-то с боку выбегает Парамит и бросается на колени перед Чао Конгом. Я не узнала свою любимую лао, она сильно похудела, так что на лице остались лишь большие прекрасные глаза, лихорадочно блестевшие. Она молила надсмотрщика прекратить избивать Донга. Но тот, равнодушно толкнув ее ногой, продолжал истязание парня.

Гнев обжег мои глаза, я подбежала и крикнула на вьетнамском:

— Немедленно прекратите, это приказ!

Видимо не ожидая услышать родную речь, Чао Конг замер и перевел на меня свои страшные глаза-щелочки.

— Почему вы избиваете этого человека? — кидаю я грозно, наступая на него. — Вы что, не видите, что он вот-вот умрет.

Надсмотрщик ухмыляется, он снова жует табак.

— Почему не отвечаешь, когда с тобой говорит госпожа?

И тогда он сплевывает табак прямо мне под туфли и говорит:

— Этот кули пытался сбежать, за такое забирается жизнь.

Что за ерунду он говорит? Донг добросовестный работник, он бы никогда не стал этого делать.

— Я приказываю перестать его избивать. Вернется отец и сам разберется с ним.

Тонкие губы Чао Конга изогнулись, и он произнес на редком диалекте "глупая девчонка", видимо, уверенный, что я не пойму, но он ошибался, и я, выхватив плетку из его рук, ударила по щеке. Из рассеченной кожи закапала кровь.

— Негодяй! Мой отец покарает тебя. Уж я об этом позабочусь.

Меня всю трясло от отвращения и негодования. Сердце колотилось. Сверля стальными глазами, Чао Конг медленно провел рукой по ударенной щеке, еще раз сплюнув, развернулся и зашаг прочь.

Парамит стояла на коленях и беззвучно плакала, остальные кули попрятались в хижины, испуганно выглядывая из-за дверей.

— Чаонинг! Госпожа! — кинулась ко мне перепуганная Пея. — Что же вы наделали?! Хозяин будет в ярости, если узнает об этом.

— В ярости? — дивилась я. — Этот Чао Конг чуть не убил Донга. Давно ли у нас доводят до такого состояния кули за провинности?

Темное лицо Пеи стало еще темнее, в глазах застыл ужас и растерянность.

— Ох, госпожа, очень давно. Такие наказания для работников применяются хозяином уже больше года, если не дольше.

Я застыла. Почему я не ничего об этом не знала? Словно жила в другом мире. Но почему отец стал так жесток с работниками? Раньше конечно телесные наказания тоже имели место быть, но никогда людей не избивали до полусмерти.

— Пойдем, — произнесла я и стала помогать Донгу подняться на ноги. — Пея, помоги! — приказала я, чувствуя, что сейчас рухну под тяжестью его тела. Нянюшка заохала и подхватила парня под другое плечо. Парамит, все это время находящаяся в шоковом состоянии, вдруг очнулась и подскочила к нам. Краем шарфа она, плача, начала вытирать лицо жениха.

Конечно же мы не смогли унести его далеко, поэтому решили положить его на траву, в стороне от дороги, где мне показалось было не так грязно.

Перевернув Донга на живот, я стала осматривать его спину. На ней не осталось живого места, из глубоких ран, оставшихся после жесткой плетки, сочилась темно-бордовая кровь.

— Нужна чистая вода, чтобы промыть. Парамит, принеси! — сказала я девушке. Специально, чтобы вывести ее из оцепенения. Она подскочила и понеслась к колодцу и быстро принесла жестяной чан, полный воды.

Следующий час мы втроем потратили на промывание ран и их бинтование.

— Почему Чао Конг это сделал? — спрашиваю Парамит. — Твой жених и правда пытался сбежать?

На лице Парамит отразилось такое глубокое отчаяние и горе.

— Простите меня, чаонинг! Простите! — зарыдала она, закрывая лицо худыми руками.

— Ладно, забудь, самое главное, чтобы он выжил после такого.

Отдохнув немного, мы втроем доволокли наконец-то Донга до хижины Парамит и положили на простое ложе, покрытое тряпками. Отец с матерью Парамит, прижавшись друг к другу, испуганно выглядывали из-за угла.

— Я приду завтра, проверить раны и сменить повязки, — говорю Парамит, — а пока надо много поить его, чтобы восстановить потерю крови. Хорошо бы и врача вызвать, — задумалась я на мгновение. — Пея, я хочу позвонить доктору Пересу. Пойдем.

Но Парамит кинулась на колени передо мной.

— Прошу, чаонинг, не делайте этого! Прошу!

Рыдала она.

— Если вы позовете им врача, госпожа, тогда их наказание будет еще хуже, — произнесла бесстрастно у меня за спиной Пея.

Моя мать однажды сказала нам с Джией, что мы не знаем настоящего мира. Мы живем будто две дочери раджи в замке из розового мрамора, а в это время за стенами стоит стон и плач несчастных и отверженных. Я прожила двадцать лет на плантации, но, по сути, не знала, как оно устроено, что стоит за услужливыми лицами лао и кули, приносящих мне еду, расчесывающих мои волосы, подающих мне перчатки.

К ужину вернулась Джия, и я все ей рассказала.

— Теперь, когда потрясение прошло, меня мучает мысль, Джи, — говорила я ей. — Не совершила ли я чего-то, что только навредит Парамит и Донгу?

Джия молчала, печально глядя перед собой. Кули принес записку от отца, он возвращается завтра. Завтра решится судьба этих несчастных возлюбленных, а, может быть, и моя.

Глава 9. Матч у губернатора

Утром я проснулась с тяжелой, глухой болью в голове.

Она не была похожа на обычную усталость после бессонной ночи. Скорее на то, как будто все мысли внутри меня слишком долго бились о стены черепа и теперь осели там свинцовой тяжестью. Я открыла глаза и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя на светлую ткань балдахина и пытаясь вспомнить, где нахожусь, какой сегодня день и почему сердце уже с первых секунд бьется так тревожно.

Потом я вспомнила.

Донг.

Парамита.

Возвращение отца.

Я закрыла глаза снова.

Если бы не поло, я, быть может, вовсе не встала бы с постели. Провела бы весь день в душной полутьме своей комнаты, слушая, как по галерее ходят слуги, как Джия переговаривается с Пеей, как в саду кричат птицы, и собирая в себе силы для того, что должно было случиться после возвращения отца. Но стоило мне подумать, что на поле будет Эдвард Фейн, как внутри, под всей этой усталостью и страхом, дрогнуло что-то горячее и постыдно-живое.

Мне захотелось его увидеть. И в то же время я почти боялась этого. Когда я застегивала платье, брошь уколола мне палец. Капля крови выступила так быстро и ярко, что я невольно вздрогнула.

Мать всегда говорила, что это дурная примета.

— Вот видишь, — пробормотала я, прижимая палец к губам. — Даже вещи со мной не согласны.

— С кем ты споришь? — спросила вошедшая в комнату Джия.

Она уже была одета в светлое платье с мягкими складками, в шляпке цвета сливок, с жемчугом на шее. Выглядела она свежей и прелестной, хотя я слишком хорошо знала: под этим спокойствием живет та же тревога, что и во мне.

— С судьбой, — ответила я.

— О, тогда у тебя нет шансов.

Я слабо улыбнулась и отвернулась к окну.

За домом лежала зеленая долина, густая после дождей, сияющая свежей листвой. Над ней уже поднимался жаркий дневной свет. Казалось невозможным, что в таком сиянии может существовать жестокость, кровь, страх: всё то, что я увидела вчера в рабочих линиях. Но, вероятно, именно так и устроен мир: самые ужасные вещи часто происходят при полном солнце.

— Поехали со мной, Киара, — тихо сказала Джия, подходя ближе. — Пожалуйста.

— Что мне там делать? — спросила я, не оборачиваясь. — Сидеть под навесом и делать вид, что мир в порядке?

— Ты будешь не одна. Я буду рядом.

— Ты будешь с мистером Томпсоном.

При этих словах Джия помолчала, но потом все же мягко коснулась моей руки.

— Даже если и так, я все равно не хочу ехать без тебя.

Я повернулась к ней.

В ее глазах мелькнула знакомая лукавая искра.

— И потом, — добавила она, — капитаном одной из команд будет мистер Фейн.

Я почувствовала, как предательски напряглись пальцы.

— Это нечестный довод.

— Зато самый действенный.

Я вздохнула и села перед зеркалом.

— Не знаю, Джия. У меня дурное предчувствие. И мне страшно представить, что будет, когда отец вернется и узнает про вчерашнее.

Она встала у меня за спиной и осторожно провела щеткой по моим волосам.

— Каким бы суровым он ни был, он все-таки наш отец. Он любит нас. И хочет нам добра.

Я поймала ее взгляд в зеркале.

— Нам — возможно. А Донгу? А Парамите? А всем тем людям в линиях?

Джия опустила глаза.

На этот вопрос у нее не было ответа.

Она молча начала причесывать меня сама, так, как я любила: на косой пробор, мягко уложив волосы и скрепив их серебряным гребнем с золотой эмалью. Потом выбрала серьги, перчатки, тонкую шаль и велела не спорить.

Через полчаса за нами приехал мистер Томпсон.

Он был бодр, приветлив и, кажется, искренне рад видеть нас обеих. Джия оживилась при его появлении, и я снова подумала, что именно с ней он умеет быть удивительно внимательным.

Дорога до Вьентьяна заняла чуть больше часа.

Чем ближе мы подъезжали к полю, тем заметнее становилось оживление. Навстречу попадались автомобили, экипажи, всадники, телеги со льдом, ящиками с напитками и корзинами. Город жил ожиданием большого светского дня, и в этом было что-то почти европейское, если бы не жара, не пальмы, не запах влажной зелени и не лаосцы в легкой одежде, бегающие между машинами с той особой ловкостью, которую белые господа обычно не замечали.

Поле для поло располагалось рядом с резиденцией губернатора.

Под длинными белыми навесами тянулись ряды сидений. Публика уже собиралась: дамы в светлых платьях, в шляпках, с веерами, в перчатках до локтя; офицеры в белых и черных кителях с блестящими пуговицами; чиновники, купцы, плантаторы, молодые бездельники, которых можно было встретить на любом приеме Талы Вилар.

Стоило нам подняться под навес, как нас тут же окутала знакомая смесь запахов: дорогих духов, сигарного дыма, разогретого солнцем шелка, цветов, прохладного лимонада, пота лошадей и конского навоза.

Я вдохнула всё это и сразу почувствовала, как сердце начинает биться чаще.

На поле уже выстроились две команды.

Мои глаза нашли его раньше, чем я успела подумать.

Эдвард Фейн сидел на золотисто-гнедой лошади, словно был с нею одним существом. Он держался в седле так легко и уверенно, что даже человеку, совершенно далекому от конного спорта, становилось ясно: перед ним первоклассный всадник. Его высокие сапоги плотно обхватывали ноги, белая форма сидела безукоризненно, а в руке он держал длинную бамбуковую клюшку с той небрежной точностью, которую невозможно подделать.

Я не слышала, как сели рядом Джия и мистер Томпсон. Не слышала шелеста вееров вокруг. Не слышала даже собственного дыхания.

Я просто смотрела на него.

На то, как он чуть наклоняется к соседнему игроку и что-то говорит.

Как смеется.

Как легко касается ладонью шеи лошади.

Он выглядел совсем не так, как в последние наши встречи. Ни тени той внутренней ярости, которую я видела в нем после сцены с Джоном Картером. Ни холода. Ни той резкой сдержанности, от которой мне становилось так больно. Сейчас он был почти ослепителен. Живой, сильный, свободный.

И от этого мне стало еще хуже.

— Я поставил на этого малого десять тысяч пиастров, — весело сообщил мистер Томпсон, подавая нам с Джией бокалы холодного лимонада.

— Так много? — удивилась Джия.

— Я видел, как он играет, — ответил Рой. — Поверьте, мисс Джия, Фейн умеет держать лошадь и мяч так, будто родился в седле.

— А вторая команда? — спросила она.

— Французы. Их ведет Мишель Клер. Хорошие ребята. Но им не хватает дерзости.

Я едва слушала.

Какое мне было дело до Мишеля Клера, до французов, до чьих-то ставок и спортивного азарта? Всё мое внимание, все мои чувства, все мои мысли были прикованы к Эдварду.

Когда он успел стать для меня таким важным?

Когда я начала скучать по нему так, будто потеряла не едва знакомого мужчину, а часть собственной жизни?

Игра началась.

Стук копыт, короткие выкрики, движение белых фигур по ослепительно-зеленому полю — всё слилось в один быстрый, резкий ритм. Публика оживилась мгновенно. Мужчины подавались вперед, дамы замирали с поднятыми веерами, кто-то уже спорил о шансах команд, кто-то смеялся.

А я сидела, почти не дыша.

Каждый раз, когда Эдвард перехватывал мяч, у меня внутри что-то обрывалось и тут же взлетало снова.

Потом это случилось.

На полном галопе лошадь под ним вдруг запнулась, подломила переднюю ногу и рухнула на бок.

Я вскочила прежде, чем поняла, что делаю.

Кто-то ахнул.

Кто-то вскрикнул.

У меня же из груди вырвался такой звук, что Джия тут же схватила меня за руку.

— Киара! Успокойся, дорогая.

— Мисс Киара, он цел, — быстро сказал мистер Томпсон с другой стороны. — Сейчас ему просто подведут другую лошадь. Фейн крепкий парень.

Они оба тянули меня вниз, уговаривали сесть, но я не могла. Ноги стали ватными, ладони вспотели, и я ощущала только одно — страшную, почти физическую необходимость убедиться, что он поднялся.

Он поднялся.

Через минуту, которая показалась мне целой вечностью, Эдварду и в самом деле подвели другую лошадь. Он легко вскочил в седло и уже в следующую секунду снова был в игре.

Дальше все произошло слишком быстро.

Центровой перебросил ему мяч. Один из французских игроков попытался перекрыть проход. Эдвард чуть подался вперед, повел лошадь вбок, почти под брюхом животного соперника провел удар: точный, резкий, невозможный.

Мяч влетел в ворота. Под навесами поднялся шум. Кто-то захлопал. Кто-то даже вскрикнул от восторга. Это был конец последнего чаккера.

Команда Эдварда победила.

— Что я вам говорил? — довольно засмеялся мистер Томпсон.

Но я его почти не слышала.

Я смотрела, как Эдвард разворачивает лошадь, как ветер бросает прядь волос ему на лоб, как он, еще не сняв шлема, улыбается своим игрокам, и вдруг поняла, что, должно быть, все это время сжимала край своего платья так сильно, что смяла ткань.

После чествования победителей начался фуршет.

На залитой солнцем поляне уже стояли белые столы, уставленные закусками, фруктами, напитками и вазочками с мороженым. Заиграл духовой оркестр. Толпа хлынула с трибун вниз, смешивая французскую речь, английскую, лаосскую, смех, шаги, звон стекла.

— Вон там дают чудесное мороженое с папайей, — оживился мистер Томпсон. — Предлагаю пойти и проверить, так ли оно хорошо, как обещают.

— Вы идите, — сказала я, почувствовав вдруг слабость в коленях. — Я немного посижу.

После матча Джия почти насильно усадила меня в тень, а милый мистер Томпсон даже раздобыл у какой-то знакомой дамы успокоительные капли, которые подмешали в мой бокал с водой.

Постепенно сердце и вправду стало биться ровнее.

— Точно не пойдешь? — спросила Джия, заглядывая мне в лицо.

Я улыбнулась ей.

— Идите. Мне просто нужно немного тишины.

Она еще колебалась, но Рой уже мягко взял ее под руку, и они ушли к одному из дальних столов, где как раз выстраивались в ряд хрустальные чашки с мороженым и кусочками папайи.

Мне и самой хотелось мороженого.

Но еще больше мне хотелось остаться наедине со своими мыслями.

Люди проходили мимо. Я здоровалась с кем-то из знакомых, обменялась несколькими словами с семьей, недавно прибывшей из Ханоя, кивнула Тале Вилар, которая сияла в белом платье и смеялась над чем-то слишком громко.

А потом мои глаза снова нашли его.

Эдвард стоял у края поляны, ближе к деревьям. Шлем он уже снял, и влажные от пота каштановые волосы падали ему на лоб. Рядом с ним была Тала. Она что-то говорила, смеясь и трогая его за рукав, а он отвечал с той вежливой легкостью, которую мужчины так любят дарить женщинам, не значащим для них ничего серьезного.

И все же мне это не понравилось.

— Можно подумать, он с ней флиртует, — пробормотала я себе под нос и отпила воды из бокала.

— Мадемуазель Киара Марэ?

Я подняла глаза.

Передо мной стоял молодой человек в форме поло — высокий, загорелый, кудрявый, с живым, открытым лицом и тем выражением беспечной веселости, которое почему-то сразу располагает к себе.

— Да?

— Мишель Клер, — представился он с поклоном. — Капитан команды проигравших, к моему величайшему сожалению.

— А… вы проиграли, — ляпнула я прежде, чем успела остановиться. — Простите.

Но он только рассмеялся.

— Ничего, мадемуазель. Истина не становится мягче от вежливости.

Этот юношеский задор был так обаятелен, что я невольно улыбнулась.

— Значит, вы не обиделись?

— Ни в коем случае. Просто в следующий раз победим мы.

Он говорил легко, шутя, без тени натужного ухаживания. Через пару минут мы уже вполне свободно болтали по-французски. Он рассказывал о Кале, о детстве у моря, об учебе во Франции. Я — об Индии, о поездках к тетушкам, о жаре, от которой в Лаосе хотя бы есть река, а в некоторых местах Индии, казалось мне, спасения нет вовсе.

С ним было удивительно легко. Но я все равно не могла забыть, кто стоит на другом конце поляны. И, как оказалось, не зря.

В какой-то момент я почувствовала на себе взгляд.

Резкий, неподвижный, внимательный.

Я подняла голову.

Эдвард стоял не так далеко, прислонившись плечом к дереву, и смотрел на меня.

Прямо.

Не скрываясь.

Наши глаза встретились, и у меня внутри всё мгновенно ожило. Тот самый взгляд. Темный, тревожащий, полный напряжения, которое я уже знала слишком хорошо.

Он слегка поклонился мне.

Я ответила тем же.

— Куда вы смотрите? — поинтересовался Мишель, повернув голову.

Потом заметил Эдварда и фыркнул:

— А, Фейн. Сегодня удача была на его стороне. Но в следующий раз мы его обойдем.

Я почти не слушала его.

— Месье Клер, — сказала я с той улыбкой, которая обычно очень хорошо действовала на мужчин, — не могли бы вы принести мне мороженое? Мне вдруг ужасно захотелось папайи.

— Для вас — немедленно.