Лотос Серебристый

Он вскочил и ушел к столам.

Я медленно выдохнула и опустила взгляд на свои перчатки.

Сердце снова колотилось слишком сильно.

Шаги я услышала раньше, чем увидела его.

— Мисс Киара, как поживаете?

Голос Эдварда прозвучал совсем рядом.

Я подняла голову.

— Благодарю, мистер Фейн. Чудесно.

Он посмотрел на меня долго, как будто собирался что-то сказать, но слова не приходили сразу.

— Прекрасный матч, — проговорила я, чтобы заполнить тишину. — Вы не пострадали при падении?

В его глазах мелькнул задор.

— А вы волновались за меня?

Последние слова он произнес почти шепотом, чуть наклонившись, и от этой близости, от тихой насмешки в его голосе, от солнца, блестевшего на его шее, у меня снова бросило жар в лицо.

— Мисс Марэ, ваше мороженое!

Мишель вернулся так некстати, что я едва не застонала.

Он протянул мне хрустальную вазочку и сразу, не уловив, конечно, напряжения, заговорил с Эдвардом:

— Ну что, Фейн, вырвал победу?

Эдвард усмехнулся.

— Вырвал? Мы выиграли с перевесом более десяти очков. Это называется разгромить.

Мишель вскинул брови.

— Первые два чаккера вели мы.

— А потом, должно быть, устали.

Молодой француз покраснел. Я едва не рассмеялась. Рядом с Эдвардом он казался еще моложе, еще беспечнее, но в этой мальчишеской горячности было что-то обаятельное.

— Мадемуазель Марэ, — поспешно сказал Мишель, явно желая сменить тему, — вы поедете на лодках? Это будет гораздо приятнее, чем сидеть на жаре.

— Будет прогулка по реке? — оживилась я.

— Конечно. Мы все сейчас спускаемся к причалу.

Я еще не успела ответить, как рядом, будто из воздуха, возникла Тала.

— Мистер Фейн! — воскликнула она, тут же повисая на его руке. — Скорее, я выбрала чудесную лодку.

Потом увидела меня и добавила:

— О, привет, Киара. Что с тобой? Ты бледная, как будто сейчас упадешь.

Я чуть не задохнулась от досады.

— Нет, я в порядке.

— Ну и прекрасно. Тогда идемте же, мистер Фейн, — пропела Тала, уже увлекая его за собой.

На мгновение он задержался.

Взгляд его задержался на моем лице чуть дольше, чем позволяли приличия.

Но потом он все же пошел за Талой.

Я смотрела ему вслед и чувствовала странную, почти детскую обиду.

Сегодня среди этой толпы были победители и проигравшие.

И, кажется, проигравшей была я.

— Мисс Марэ? — напомнил о себе Мишель. — Идемте? Выберем лучшую лодку.

Я посмотрела на него и заставила себя улыбнуться.

— Конечно.

На причале уже собирались гости. Лодки одна за другой покачивались у воды, украшенные пальмовыми листьями и гирляндами. В одной из них я увидела Джию и мистера Томпсона. Сестра тут же заметила меня и махнула рукой, приглашая к ним.

Но я только покачала головой и кивнула в сторону Мишеля.

Глаза Джии расширились. Она проследила взглядом и, конечно, увидела рядом другую лодку, где уже устраивались Тала Вилар и Эдвард Фейн.

— Прошу, мадемуазель Марэ, — сказал Мишель, подавая мне руку.

Я ступила в лодку.

Вода тихо плеснула о борт.

И, опускаясь на узкую скамью под навесом, я сказала себе, что на этот раз постараюсь не думать ни об Эдварде, ни об отце, ни о том, что ждет меня по возвращении домой.

Но уже тогда я знала, что это ложь.

Глава 10. Вода и тростник

Лодки одна за другой отошли от причала и медленно заскользили вниз по реке.

Под навесом из пальмовых листьев сразу стало чуть прохладнее, хотя воздух все равно оставался густым, горячим, полным света и влаги. Вода у борта казалась темно-зеленой, почти тяжелой, и только там, где на нее падало солнце, вспыхивала золотом. Впереди тянулась река, широкая, неторопливая, окруженная тростником, деревьями, низкими домами, далекими холмами и той ленивой красотой, которую я всегда любила в Лаосе сильнее всего: красотой, скрывающей под собой что-то древнее, сонное, опасное, как притаившийся хищник.

Я раскрыла китайский зонтик и довольно зажмурилась. Темный, сухопарый лаосец в набедренной повязке управлял нашей лодкой.

Мишель сел напротив, вытянув длинные ноги и с видом человека, твердо решившего сделать для меня эту прогулку приятной любой ценой.

— Ну вот, — сказал он, оглядывая реку с притворной важностью. — Теперь вы видите Францию в её лучшем виде.

Я не удержалась от смеха.

— Неужели Франция похожа на Меконг?

— В душе — безусловно, — заявил он. — По крайней мере если спросить меня.

— Тогда вы, должно быть, очень преданный сын родины.

— Или очень плохой географ.

Он был настолько обаятелен в своей легкости, что сопротивляться этому было невозможно. Он рассказывал истории о Кале, о ветрах у моря, о лошадях, которых ненавидел в детстве и полюбил только лет в пятнадцать, о своем первом проигранном матче, после которого поклялся, что однажды обязательно станет капитаном. Я отвечала, смеялась, иногда задавала вопросы. Наверное, со стороны мы выглядели прекрасной, беззаботной парой — молодой француженкой… нет, не француженкой, конечно, а экзотической колониальной барышней и жизнерадостным французским спортсменом.

И все же, как я ни старалась, мысли мои то и дело ускользали в сторону.

Я знала, что где-то рядом на одной из соседних лодок Эдвард. Я не видела его, но почти физически чувствовала его присутствие.

Иногда ветер доносил обрывки чужого смеха, голоса, звон стекла, аромат духов. Иногда мимо проплывала другая лодка, и я замечала знакомую шляпку, край светлого рукава, тень чьего-то профиля, и всякий раз сердце замирало.

— Вы снова далеко, мадемуазель Марэ, — заметил Мишель.

— Простите.

— Не стоит. Я даже начинаю ревновать. К реке, к солнцу или к моим соотечественникам, не знаю.

— Это было бы слишком самонадеянно, месье Клер.

— Значит, у меня есть надежда.

Я снова рассмеялась, но смех получился коротким.

Мишель, кажется, понял больше, чем показывал, но оказался достаточно воспитан, чтобы не давить.