Кекс с летальным исходом

— Или она оставила ложный след, — медленно произнесла я. — Помнишь, бабушка говорила, что «правда не лежит на поверхности, она запрятана глубоко, как изюм в кексе». Это была ее любимая поговорка. Я всегда думала, что она о выпечке. А вдруг она имела в виду совсем другое?

Лерка перестала жевать и уставилась на меня.

— Думаешь, есть еще один тайник? Настоящий? А то, что мы нашли, — отвлекающий маневр?

— Не знаю, — я задумалась. — Но зачем тогда Антиквару тарелка? Если архив уже найден, зачем ему фарфор? Может, в самой тарелке скрыто что-то еще?

Я снова полезла под половицу и достала свою половину. На этот раз я решила рассмотреть ее при ярком свете. Внимательно, сантиметр за сантиметром. Рисунок пастушки был выполнен вручную, тонкой кистью. Краски чуть потускнели от времени, но все еще были яркими. Я перевернула тарелку и изучила обратную сторону. Рецепт, стихотворение... И тут я заметила то, на что раньше не обратила внимания. В уголке, почти у самого края, была крошечная, едва различимая надпись: «Смотри в сердце».

— Сердце? — Лерка заглянула через мое плечо. — Что еще за сердце? У пастушки, что ли?

— Может быть, — я перевернула тарелку обратно и внимательно посмотрела на рисунок. У пастушки на груди был вышит цветочек в форме сердечка. Я надавила на него пальцем. И тут произошло неожиданное: фарфор в этом месте подался, и с легким щелчком из тарелки выскочил крошечный потайной ящичек, о существовании которого я даже не подозревала. Он был спрятан в толще фарфора, замаскированный под элемент росписи.

Лерка ахнула. Я же, затаив дыхание, извлекла из ящичка микроскопический сверток — кусочек тончайшего шелка, на котором что-то было написано.

— Ну-ка, ну-ка, — пробормотала я, разворачивая шелк. Текст был на французском языке, но для меня, переводчицы, это не составляло труда. Я начала читать вслух, переводя:

— «Тому, кто найдет это послание. Ты держишь в руках ключ к истинному сокровищу. Архив в сундуке — лишь тень правды. Настоящие документы спрятаны там, где началась наша история. Ищи в старом доме, где печь поет песни, а стены помнят мои слезы. Только там ты обретешь то, что ищешь. Аглая».

— Ничего себе! — Лерка всплеснула руками. — Так это карта сокровищ номер два! Старый дом, где печь поет песни... Это что, метафора?

— Думаю, нет, — я задумалась. — Аглая пишет о «старом доме, где началась наша история». Это может быть ее родовое гнездо. Тот дом, где она родилась и жила до того, как построила усадьбу. И «печь поет песни» — возможно, там действительно есть какая-то особенная печь, которая издает звуки при топке. В старых домах такое бывает.

— А «стены помнят мои слезы»? — Лерка поежилась. — Звучит жутковато.

— Возможно, там произошло что-то трагическое, — я аккуратно свернула шелк. — В любом случае, это меняет дело. Нам нужно найти этот дом. Возможно, именно там находится настоящий архив. Тот, за которым охотится Антиквар.

— А Воронову скажем? — Лерка вопросительно посмотрела на меня.

— Обязательно, — я кивнула. — Но сначала сама проверю кое-какие семейные записи. У бабушки осталась старая библия с родословной. Может, там есть адрес или название того дома.

Мы допили чай, доели печенье и, уже почти успокоившись, легли спать. На этот раз сон пришел быстро. Мне приснилась старая печь, которая действительно пела — выводила мелодию, похожую на колыбельную. И женский голос шептал: «Найди меня... найди...»

Утром я первым делом достала бабушкину библию. Это была большая старинная книга в кожаном переплете, с пожелтевшими страницами и металлическими застежками. На форзаце была записана родословная нашей семьи. Я внимательно просмотрела записи. Аглая Перепонкина была моей прапрабабкой. У нее было две дочери: Софья и Анна. Моя ветвь шла от Анны. А Сосипатра, получается, была потомком Софьи. Так и есть: в родословной значилось, что Софья вышла замуж за купца Гуськова. Вот откуда у Сосипатры оказалась вторая половина тарелки. Но где же дом, о котором писала Аглая? Я читала дальше. И нашла запись: «Аглая Федоровна Перепонкина родилась в селе Заозерное, в доме у старой мельницы». Заозерное? Это же совсем рядом с нашим поселком, всего километров десять. Там, насколько я помнила, до сих пор сохранились старые купеческие дома. И один из них был известен своей огромной русской печью, которая, по слухам, «пела» — из-за особой конструкции дымохода при топке возникал гудящий звук, похожий на пение. Неужели это то самое место?

Я позвонила Воронову и коротко изложила свои находки. Он выслушал меня внимательно и, к моему удивлению, не стал отговаривать от новой экспедиции.

— Заозерное — это уже территория района, — сказал он. — Я договорюсь с местным участковым, чтобы он нас встретил. Выезжаем после обеда. Только, Манефа Сергеевна, на этот раз никакой самодеятельности. И Леру... Валерию берите, раз уж она все равно всюду суется. Но под мою ответственность.

Я улыбнулась. Похоже, Воронов начал привыкать к нашему дуэту. Или трио? Лерка, услышав, что ее берут в новую экспедицию, запрыгала от радости и тут же побежала переодеваться. На этот раз она выбрала костюм цвета хаки и панаму с сеткой от комаров. Выглядела она как заправский следопыт.

К обеду мы были готовы. Я испекла с собой новую порцию эклеров (без яда, разумеется) и взяла термос с чаем. Воронов заехал за нами ровно в два. Сегодня он был в штатском, но с неизменной кобурой под пиджаком. В машине нас уже ждал участковый — пожилой усатый мужчина по фамилии Сидорчук, который знал Заозерное как свои пять пальцев.

— Дом Перепонкиных? — переспросил он, когда мы объяснили цель поездки. — Это который с поющей печью? Знаю. Там сейчас краеведческий музей. Правда, закрыт уже лет десять как, денег нет. Но здание целое. Печка та и правда чудеса творит. Я в детстве туда с экскурсией ходил, помню, как она гудела — аж мурашки по коже.

— Музей? — я удивилась. — Значит, там могли сохраниться какие-то старые вещи?

— Могли, — Сидорчук кивнул. — Там кладовка есть с экспонатами. Местные жители сносили туда всякую старину. Может, и ваши бумаги где завалялись.

Мы ехали недолго. Заозерное встретило нас тишиной и покоем. Село было небольшим, но ухоженным. Дом Перепонкиных стоял на пригорке у старой мельницы — двухэтажный, деревянный, с резными наличниками и высокой крышей. Видно было, что за ним присматривают: краска не облупилась, окна целы. Сидорчук отпер замок на двери, и мы вошли внутрь.

В доме пахло старым деревом и сухими травами. Первый этаж занимала большая комната, в центре которой действительно возвышалась огромная русская печь, украшенная изразцами. Я подошла к ней и прикоснулась рукой. Изразцы были теплыми, хотя печь не топили — видимо, нагрелись от солнца, бившего в окно. Но едва я приложила ладонь, как раздался низкий, мелодичный гул. Лерка взвизгнула и отскочила.

— Ой, мамочки! Она и правда поет!

— Это сквозняк, — пояснил Сидорчук. — Труба открыта, ветер гудит в заслонке. Но красиво, согласитесь.

— «Где печь поет песни», — прошептала я. — Значит, мы на верном пути.

Я огляделась. Комната была обставлена старинной мебелью: дубовый стол, лавки, шкаф для посуды. На стенах висели фотографии и пожелтевшие документы под стеклом. Я подошла к одной из витрин. Там была выставлена кухонная утварь конца XIX века: горшки, ухваты, формы для выпечки. И среди них — небольшая бронзовая формочка для кекса с выгравированной надписью «Правда». Я вздрогнула. Вот оно что! Значит, «Кекс правды» был не просто метафорой. Он существовал физически, и у него была специальная форма.

— Смотрите! — позвала я остальных. — Это та самая форма. Возможно, рецепт был записан на ней или внутри нее?

Воронов подошел и внимательно осмотрел формочку. Она была сделана в виде раскрывающегося цветка, и на внутренних стенках действительно были выгравированы какие-то буквы. Но разобрать их было трудно из-за налета времени.

— Надо бы ее забрать для экспертизы, — сказал он. — Если на ней выгравирован тот самый шифр, то Антиквар охотится именно за ней. А тарелки — лишь ключ к местонахождению формы.

— Значит, тайник с бумагами был отвлекающим маневром? — Лерка выглядела разочарованной. — А настоящий секрет — это формочка?

— Выходит, что так, — я задумчиво кивнула. — Аглая была очень умна. Она понимала, что за секретами будут охотиться. И создала двойное дно. Сначала нужно найти тарелки и прочитать стихотворение, которое приведет к сундуку с компроматом. Но это лишь тень. Настоящее сокровище — форма для кекса, на которой, вероятно, записана информация, еще более ценная. Или зашифровано что-то личное.

Воронов осторожно извлек формочку из витрины и завернул в пакет.

— Мы проверим, — сказал он. — А сейчас давайте осмотрим кладовку, о которой говорил Сидорчук. Может, там найдутся еще какие-то предметы, связанные с Аглаей.

Мы прошли в соседнее помещение, которое оказалось тем самым хранилищем экспонатов. Вдоль стен стояли стеллажи с коробками, старыми книгами, посудой. В углу лежала кипа пыльных папок. Я принялась их перебирать. В основном это были бухгалтерские книги мельницы, какие-то расписки, письма. Но одна папка привлекла мое внимание. На ней было написано: «Перепонкина А.Ф. Личные вещи». Я открыла ее. Внутри лежали: дневник в кожаном переплете, несколько фотографий и — о чудо! — еще одна тарелка. Но не половинка, а целая. Правда, с трещиной. Видимо, это был пробный экземпляр или копия.

Я взяла дневник и открыла его. Почерк Аглаи был мелким, но разборчивым. Я начала читать вслух:

— «Сегодня я завершила свой главный труд. Форма для кекса готова, и на ней записано то, что я хочу оставить потомкам. Пусть говорят, что это просто рецепт. Но лишь тот, кто сумеет прочесть его правильно, узнает правду о нашей семье и о том, что случилось в этом доме. Я прячу форму там, где начинается и заканчивается день. Солнце видит ее дважды в день. Этого достаточно, чтобы хранить тайну».

— «Где начинается и заканчивается день», — повторил Воронов. — Солнце видит ее дважды... Это что-то связанное с востоком и западом? Или с окнами?

— Может быть, это печь? — предположила Лерка. — Утром солнце светит в одно окно, вечером в другое. И где-то на печи есть тайник?

Мысль была здравая. Мы вернулись в главный зал и начали осматривать печь более тщательно. Изразцы, заслонки, лежанка... И тут я заметила, что один из изразцов на углу печи слегка выступает, словно его можно нажать. Я надавила. Изразец подался, и внутри открылась маленькая ниша. В ней лежал сверток из промасленной ткани. Я дрожащими руками развернула его. Это был тот самый настоящий архив — тонкая стопка бумаг, исписанных цифрами и именами. Но не только. Среди бумаг находился маленький ключик и записка: «Ключ от моего сердца. Береги его. Аглая».

— Ключ от сердца? — Лерка удивленно моргнула. — Это что, романтическое послание?

— Скорее указание, — я повертела ключик в руках. — Возможно, есть еще сейф или шкатулка, которую можно открыть этим ключом. И она тоже находится где-то здесь.

Воронов взял у меня ключик и задумчиво его осмотрел.

— Позвольте мне проверить, — сказал он. — У моего деда была похожая старинная шкатулка. Кажется, я знаю, где искать.

Он подошел к одному из шкафов, стоявших в углу, и начал внимательно его осматривать. Шкаф был старым, с резными дверцами. На одной из них красовалось изображение сердца, пронзенного стрелой. Воронов вставил ключик в почти незаметную скважину в центре сердца, повернул — и дверца распахнулась. Внутри, на бархатной подушке, лежала небольшая серебряная шкатулка с гравировкой «Правда». Мы замерли.

— Неужели это то самое? — прошептала Лерка. — Открывай скорее!

Воронов открыл шкатулку. Внутри лежал единственный листок пергамента, на котором было написано: «Тот, кто прошел путь до конца, достоин знать правду. Я, Аглая Перепонкина, признаюсь: я никогда не пекла никакого кекса. Это был лишь повод собрать вас всех вместе. Секрет не в тесте, а в сердце. Храните любовь, и правда сама найдет вас. Прощайте».

Мы переглянулись. Лерка разочарованно вздохнула:

— То есть получается, что весь этот огород с кексом, тарелками, тайниками — просто игра? Никакого волшебного рецепта нет?

— Получается, так, — я улыбнулась. — Аглая была мудрой женщиной. Она заставила своих потомков искать правду, но в итоге оставила им простое послание: любовь важнее секретов. Хотя, — я кивнула на бумаги, которые мы нашли, — компромат она все же хранила. Так что и практическую пользу извлечь можно.

Воронов аккуратно собрал все находки.

— Этот архив будет передан в соответствующие органы, — сказал он. — Возможно, он поможет пролить свет на некоторые исторические события. А форма для кекса и тарелки станут экспонатами музея. С вашего разрешения, Манефа Сергеевна.

— Конечно, — я кивнула. — Пусть люди знают историю. А легенда о «Кексе правды» пусть остается легендой. Так даже интереснее.

Мы покинули старый дом, когда солнце уже клонилось к закату. Сидорчук запер музей и пообещал присматривать за ним. На душе было легко и немного грустно. Тайна, которая веками будоражила умы, оказалась простой и человечной. Но приключение, которое мы пережили, безусловно, запомнится надолго.

По дороге домой Лерка уснула на заднем сиденье, утомленная впечатлениями. Воронов вел машину молча, но иногда поглядывал на меня с каким-то новым выражением. Наконец, когда мы уже подъезжали к городу, он сказал:

— Манефа, я должен извиниться. Поначалу я считал вас просто эксцентричной домохозяйкой, которая лезет не в свое дело. Но вы оказались... удивительной женщиной. У вас острый ум, смелость и, что немаловажно, кулинарный талант. Я рад, что мы познакомились. И, возможно, когда всё это закончится, я смог бы пригласить вас на ужин? Не в качестве следователя, а просто как Аркадия.

Я почувствовала, как щеки заливаются краской. Хорошо, что в салоне было темно.

— Я подумаю над вашим предложением, — ответила я с улыбкой. — Но сначала я должна испечь вам тот самый торт. Настоящий. Без цианида и с любовью.

Воронов улыбнулся в ответ, и в его глазах цвета кофе-глясе заплясали теплые искорки.

Дома нас ждал возмущенный Марсель. Он сидел на пороге и всем своим видом выражал крайнее неодобрение: мало того, что его бросили на целый день, так еще и ужин задерживается. Я погладила его и насыпала двойную порцию корма. Лерка, проснувшись, тут же начала строить планы на завтра.

— Мань, а давай испечем тот самый «Кекс правды» по рецепту с тарелки! Просто ради интереса. Вдруг он и правда заставит говорить правду? Я проверю на своем благоверном, куда он дел мою любимую помаду.

— Лера, — я рассмеялась, — боюсь, правда в том, что твою помаду взяла ты сама и забыла. А кекс мы испечем. Но без всякой мистики. Просто вкусный кекс. С изюмом.

— И с любовью, — добавила Лерка и подмигнула.

Я поставила чайник и достала муку. Кажется, ночь снова будет бессонной. Но теперь — по приятной причине.

Глава 4. Что скрывал персидский ковер

Прошло три дня после нашего триумфального возвращения из Заозерного. Жизнь постепенно входила в привычную колею: я пекла эклеры, Лерка строила планы по завоеванию сердца участкового Сидорчука (она решила, что усатый страж порядка — ее судьба, потому что «он так галантно открыл ей дверь в музее»), а Марсель продолжал борьбу за колбасу. Воронов время от времени звонил — то чтобы уточнить детали по делу, то чтобы спросить, не передумала ли я насчет ужина. Я пока держала паузу, хотя сердце предательски екало при каждом его звонке.

Но спокойствие оказалось обманчивым. В четверг утром, когда я как раз покрывала глазурью очередную партию эклеров, в дверь позвонили. На пороге стояла Антонина Марковна, экономка покойной Сосипатры. Вид у нее был взволнованный донельзя: шляпка съехала набок, в руках она теребила носовой платок, а глаза были красны от слез.

— Манечка, беда! — воскликнула она, едва я открыла дверь. — Ковер! Ковер пропал!

— Какой ковер? — не поняла я, пропуская ее в квартиру. — Проходите, успокойтесь. Хотите чаю? Или эклер? Свежий, с ванильным кремом.

— До эклеров ли тут! — Антонина Марковна всплеснула руками. — Персидский ковер! Тот самый, на котором хозяйка лежала! Помните, я вам говорила — он из гостиной, ручной работы, еще прабабке Сосипатры принадлежал. Так вот, сегодня пришла в дом, а его нет! И печать с двери сорвана!

Я почувствовала, как внутри все похолодело. Персидский ковер. Мы все были так увлечены тарелками, тайниками и формочками, что совершенно забыли о нем. А ведь он был не просто интерьерной деталью. На нем лежала умирающая Сосипатра, и вокруг были рассыпаны крошки от моих эклеров. Но, главное, в суматохе расследования никто не обратил внимания на сам ковер как на возможную улику или тайник.

— Антонина Марковна, вы полицию вызвали? — спросила я, снимая фартук.

— Вызвала, — она всхлипнула. — Приезжал этот ваш Воронов с ребятами. Осмотрели, протокол составили. Но ковра-то нет! А он, между прочим, баснословных денег стоил. И не только денег — Сосипатра говорила, что в нем «память рода» зашита. Я-то думала, она о рисунке говорит, там всякие символы вытканы. А теперь...

— Память рода, — повторила я. — Интересный выбор слов. Антонина Марковна, а вы не помните, Сосипатра не говорила, что именно означают эти символы?

— Да что-то бормотала, — экономка наморщила лоб. — Мол, кто ковер прочтет, тот и правду найдет. Я тогда не придала значения — мало ли, что хозяйка говорит, она любила загадками выражаться. А теперь вижу — неспроста это.

Я лихорадочно соображала. Ковер с символами, который можно «прочесть». Это звучало как очередная головоломка Аглаи Перепонкиной. Если она спрятала настоящие секреты не только в тарелках и форме для кекса, но и в ковре, значит, мы нашли еще не всё. Возможно, ковер — это и есть тот самый «ключ к сердцу», о котором писала Аглая. И Антиквар, который до сих пор на свободе, тоже это понял.

— Мне нужно увидеть место, где лежал ковер, — решительно сказала я. — Антонина Марковна, вы можете меня провести? И позовите Леру... то есть Валерию. Без нее мы не справимся.

Через полчаса мы втроем уже стояли в гостиной дома Гуськовых. Комната выглядела осиротевшей: на полу, где раньше красовался роскошный персидский ковер, теперь зиял голый паркет. На стенах остались следы от картин, а мебель была сдвинута — видимо, полиция провела повторный осмотр. Воронов, кстати, оставил мне сообщение: «Манефа, будьте осторожны. Ковер украден профессионалами. Антиквар снова действует. Я занят поисками, но, если у вас есть мысли, поделитесь». Я мысленно усмехнулась: кажется, следователь уже смирился с тем, что я влезаю в каждое его дело.

— Вот здесь она лежала, — Антонина Марковна указала на центр комнаты. — Голова здесь, ноги там. И крошки кругом. Кстати, крошки я подмела еще до приезда полиции, не со зла, а по привычке. Надеюсь, это не повредило следствию.

— Уже неважно, — я опустилась на колени и принялась изучать паркет. — Главное — понять, что такого ценного было в этом ковре, кроме его стоимости. Антиквар не стал бы рисковать и воровать его только ради денег. Тут что-то другое.

Лерка, которая до этого молча осматривала стены, вдруг издала торжествующий вопль.

— Маня, смотри! — она указывала на плинтус в углу комнаты. — Там что-то блестит!

Я подошла и наклонилась. В щели между паркетинами действительно что-то мерцало. Я осторожно извлекла предмет. Это оказалась крошечная серебряная булавка в форме полумесяца, усыпанная мелкими камушками — то ли стразами, то ли бриллиантами. На оборотной стороне была выгравирована буква «А».

— Аглая? — предположила Лерка.

— Или Антиквар, — я нахмурилась. — Хотя вряд ли он стал бы носить такую безделушку. Скорее, это обронили, когда срывали ковер. Булавка могла быть приколота к нему с изнанки. Интересно...

— Смотрите! — Антонина Марковна вдруг указала на пол. — Там, где лежал ковер, паркет как-то странно выглядит. Будто проступает рисунок.

Я присмотрелась. Действительно, на паркете проявился едва заметный узор — словно тень от ковра, но не в виде пятна, а в виде четких линий. Я присела и провела пальцем по полу. Линии были не нарисованы, а выжжены в дереве — словно кто-то перенес часть орнамента ковра прямо на паркет.

— Это не просто узор, — медленно проговорила я. — Это карта. Или план. Смотрите, вот здесь линии сходятся в центре, а здесь — расходятся лучами. Если наложить на это ковер, возможно, получится полная картина.

— Но ковра-то нет! — Лерка развела руками. — Как мы его теперь найдем?

— У меня есть идея, — я встала и отряхнула колени. — Антонина Марковна, у Сосипатры были фотографии этого ковра? Может, она делала снимки для страховки или просто для семейного архива?

— Были! — экономка оживилась. — Она же помешана была на своих вещах. У нее целый альбом с фотографиями интерьера. Я сейчас принесу.

Она убежала в другую комнату, а мы с Леркой остались в гостиной. Я еще раз внимательно осмотрела выжженный узор. Он напоминал схему лабиринта или сада — очень похоже на план усадьбы Перепонкиной, но в более детальном масштабе. В центре узора был изображен цветок лотоса — символ, который часто встречался в персидских коврах. Но здесь он выглядел не просто декоративно, а словно обозначал некий центр, цель.

Вернулась Антонина Марковна с толстым альбомом в кожаном переплете. Мы уселись на диван и принялись листать страницы. Сосипатра действительно запечатлела едва ли не каждый уголок своего дома. Вот спальня, вот кухня, вот гостиная с тем самым ковром. Я вгляделась в снимок. Ковер был огромным, с богатым растительным орнаментом и медальонами. Но главное — на нем действительно были вытканы какие-то символы: полумесяцы, звезды, цветы лотоса и, что самое поразительное, — рецепт. Да-да, по краю ковра шла кайма, в которой угадывались слова: «Мука, масло, яйца...» Тот самый рецепт «Кекса правды», но в более полном варианте.

— Лера, ты видишь? — я ткнула пальцем в фотографию. — Это же рецепт! Он выткан прямо на ковре. Неудивительно, что Сосипатра считала его семейной реликвией. Но смотри, — я увеличила фрагмент на телефоне, сфотографировав альбомный снимок, — помимо кулинарных ингредиентов, здесь есть и другие слова. «Ищи в сердце дома», «Под защитой Луны», «Там, где падают звезды». Это зашифрованные указания!

— Значит, ковер был еще одной подсказкой, — Лерка округлила глаза. — А мы его проморгали! Антиквар небось уже на полпути к сокровищу!

— Не думаю, что он знает всё, — я покачала головой. — Ковер он украл, но расшифровать сможет не сразу. На это нужно время. У нас есть фора. Мы должны опередить его.

— Но как? Куда бежать-то? — Лерка вскочила. — Что значит «сердце дома», «защита Луны»?

— Сердце дома — это, вероятно, центральная комната, — я задумалась. — Возможно, та, где находится очаг. У многих народов сердцем дома считается кухня или гостиная с камином. А усадьба Аглаи как раз была с огромной печью. Помнишь? «Где печь поет песни». Значит, нам снова туда. «Защита Луны» — это полумесяц. Символ, который мы уже видели на булавке и, наверное, на ковре. А «там, где падают звезды»... Это может быть что угодно: пруд, в котором отражаются звезды, или место, куда падают метеориты. Но, зная Аглаю, скорее всего, это просто метафора. Нужно вернуться в Заозерное и еще раз осмотреть дом.

— Прямо сейчас? — Лерка посмотрела на часы. — Уже вечер. Темнеет. Может, завтра с утра?

— Антиквар не ждет до утра, — возразила я. — Едем немедленно. Я позвоню Воронову.

Воронов ответил сразу. Выслушав мои доводы, он, вопреки ожиданию, не стал возражать.

— Я как раз в районе Заозерного, — сказал он. — Мы тут обнаружили следы взлома в музее. Похоже, Антиквар уже побывал там, но ничего не нашел. Если у вас есть новые зацепки, приезжайте. Вместе осмотрим дом еще раз. Только будьте осторожны: преступник где-то рядом. Мы нашли его машину у старой мельницы.

Мы с Леркой быстро собрались. Антонина Марковна осталась в городе — она была слишком напугана, чтобы участвовать в ночных экспедициях. Я взяла с собой фонарик, альбом с фотографиями (благо экономка разрешила) и, конечно, неизменную корзинку с эклерами. Лерка надела свою «детективную» панаму и прихватила перцовый баллончик.

До Заозерного добрались на такси. Воронов ждал нас у дома с печью. Рядом стояла полицейская машина с мигалкой, но сам дом выглядел темным и безмолвным. Сидорчук, тот самый участковый, тоже был здесь, нервно теребя ус.

— Опять вы, — проворчал он при виде нас. — Ну что за беспокойные барышни! Тут понимаешь, преступник опасный шастает, а они по ночам по музеям лазят.

— Мы помогаем следствию, — с достоинством ответила Лерка. — И вообще, у нас есть важная информация.

Воронов знаком попросил Сидорчука помолчать.

— Рассказывайте, — коротко бросил он.

Я показала фотографию ковра и объяснила про символы. Воронов внимательно изучил снимок, потом перевел взгляд на темное здание музея.