Завод. Нулевой брак

— Ваша подпись там стоит, — продолжал я. — И ваш вывод: «Материал не пригоден». Самохин этот документ похоронил, а заготовки из этой партии уже на складе комплектации лежат. Их сегодня к вечеру до комплектуют, а в понедельник они пойдут в сборку. Петровича попрошу, чтобы он мне их дал собирать. Вы же понимаете: если я их соберу — это будет мина замедленного действия.

Марк Борисович обошел стол и сел в кресло. Давно я не наблюдал, как за минуту человек три раза менял свое эмоциональное состояние. Сейчас он сидел и прокручивал у себя в голове возможные варианты.

— Ну, допустим… лежит она у меня, — признал он, глядя куда-то в сторону. — И что с того? Я её придерживаю, чтобы в ненужные руки не попала, пока я решение не найду. Но ты-то, пешка цеховая, что с этим делать собрался? К Директору пойдёшь? Да он тебя охранникам сдаст раньше, чем ты рот откроешь. Самохин там свой человек, а ты — просто фамилия в списке на увольнение.

— Посмотрите на поля последней страницы этого акта, Марк Борисович, — я сделал шаг вперёд, нависая над столом. — Там семь цифр карандашом в графе примечаний. Кузнецов их оставил перед тем, как его «сердце прихватило».

Иванов нахмурился, он вспоминал эти цифры на полях.

— Семь знаков… Я видел их. Думал — код какой или номер наряда. Не бьётся ни с чем.

— А вы пробейте это как номер накладной на ввоз металла на завод, — ответил я. — Самохин закупает «левак» по цене стратегического сплава, а разницу в карман кладет. Эти семь цифр — его приговор. Это хищение, Марк Борисович.

Иванов замер, осознавая масштаб.

— И что ты предлагаешь? — прошептал он. — Сдать его СБ? Да они в доле могут быть!

— Нет. Мы сделаем всё официально. Я соберу редукторы. ОТК их примет — Зинаида Петровна лишь параметры проверяет в норме ли они. Когда военпред начнет принимать партию, на испытаниях им устроят «печку» и заморозку, корпуса из этого литья треснут. Срыв гособоронзаказа — это остановка всего, это комиссия с участием всех начальников и прокуратуры.

Я набрал воздуха и выдал финал плана:

— Самохин прибежит в цех и начнет орать, что сборщик — криворукий алкаш, который запорол партию. И вот тогда на этой комиссии, при военпреде, вы достанете папку. И предъявите этот акт вместе с номером накладной. Против официального заключения метролога и претензии военного ведомства Самохин не выстоит. Либо мы сейчас эту гниль вскроем, либо вы пойдете соучастником, когда завод всё это всплывать начнет.

Старший метролог долго молчал. Он задумался, взвешивая все риски. Глазами уставился на сейф. В кабинете становилось душно, но в этот момент ему было далеко не до этого.

— Рисковый ты мужик, Кузнецов… — наконец с уважением произнес он. — И план твой — на грани фола. Но другого шанса очистить этот гадюшник у нас не будет. Ладно. Папка остаётся в сейфе. Я её «прикрою» своими протоколами. Сдавай партию, Алексей. А на комиссии я тебя не брошу. Считай, договорились.

Направился в нашу раздевалку и в 14:30 я зашел в цех. Первым делом — проверка освещения. Вентили лежали в лотке в строгом порядке. Для меня это были уже не просто железки, а гарантия моей безопасности.

Следующий час прошел в монотонной, сосредоточенной работе. Я брал каждый вентиль, закидывал внутренности и протягивал каждую крышку динамометрическим ключом. Дальше была проверка. Каждый прибор устанавливал на стенд и подключал магистраль высокого давления. Сначала проверка механики: маховичок должен идти плавно, без рывков, до полного упора. Затем — герметичность.

Я подавал давление на вход, перекрывал клапан и внимательно следил за манометром. Стрелка должна стоять мертво. Затем — проверка штуцеров. Я наносил мыльный раствор на соединения: ни одного пузырька, ни малейшего шипения. Каждый узел я «вылизывал» взглядом. Только когда последний прибор подтвердил идеальные параметры, я облегченно выдохнул. Весь процесс занял ровно час.

Еще раз просмотрел каждый вентиль, убедившись, что партия безупречная, я взял документы и пошел в кабинет к Петровичу.

Начальник цеха сидел за заваленным бумагами столом, нервно постукивая карандашом по калькулятору. Увидев меня, он повернул голову.

— Ну что там у тебя, Кузнецов? Время поджимает, скоро Петровна из ОТК придет.

— Всё в норме, Петрович. Проверил каждый. Клапана держат, штуцера не текут. Можешь предъявлять, я за результат отвечаю головой.

Петрович облегченно откинулся на спинку стула.

— Ну, слава богу… Хоть одна хорошая новость за день.

— Раз новость хорошая, давай выполняй уговор, — я не уходил, глядя ему прямо в глаза. — Десять тысяч. Авансом. Мне они нужны сегодня до закрытия кассы. Ты обещал, Петрович.

— Обещал — сделаю. Ты сегодня за троих отпахал, да и партию «мертвую» вытянул.

Он быстро заполнил распоряжение на выплату повышенного аванса за «особо важный объем работ» и размашисто расписался.

— На, держи. Дуй в кассу. Сегодня пятница, через полчаса окошко захлопнут. И не дай бог я тебя в понедельник увижу с перегаром — сам лично в отдел кадров отведу.

— Не увидишь, — ответил я, забирая листок.

Через пятнадцать минут я уже стоял в очереди в кассу. Когда пачка пятисоток наконец оказалась в моем кармане, я почувствовал, облегчение. Мои ножки мне ломать в эти выходные не станет. Счётчик на сегодня был остановлен.

В одиннадцать вечера цех начал стихать. Рабочие, один за другим начали выключать освещение над столами, ориентируясь по настенным часам. Я тоже щелкнул тумблером, погружая свое рабочее место в полумрак. Сложил личный набор отверток и ключей в ящик стола, запер его на ключ и прибрал ветошь.

Переодевание в раздевалке прошло в молчании. Мужики со смены были уставшими и спешили на дежурные автобусы. Я взял пакет и отправился на проходную.

Ночной Энске-4 был прекрасен. Тусклые фонари у ворот едва пробивали марево, выхватывая из темноты серые лица рабочих. Я не спеша пошел к остановке, но, не доходя до нее, свернул к старой акации. Там стоял «Иж». Габариты были погашены, но в салоне едва заметно светился экран мобильника. Я подошел к пассажирской двери и постучал по стеклу.

Пассажир опустил стекло, выпустив наружу облако густого табачного дыма.

— А я уж думал, ты через забор решил уйти, — прохрипел он, щурясь от света фонаря. — Время — деньги, Кузнецов. Ты в курсе?

Я не стал ничего отвечать. Сунул руку в карман и достал, стянутую банковской резинкой, пачку пятисоток. Бросил ее на колени коллектору.

— Здесь всё. Ровно десять. Пересчитывай.

Коллектор замер. Он взял пачку, включил свет и начал быстро перебирать купюры. Его подручный на пассажирском сиденье даже перестал жевать жвачку, с удивлением смотря на деньги — видимо, они уже мысленно списали этот долг в категорию «выбивать силой».

— Опа… — Костян хмыкнул, пряча пачку в бардачок. — А ты, оказывается, не только в схемах соображаешь. Резвый. В расчете, Кузнецов. Счётчик на сегодня закрыт.

Мотор «Ижа» с большим трудом завелся, загремел и автомобиль недовольно заурчал, вибрируя всем корпусом. Он высунулся из окна и добавил:

— Но не расслабляйся. Полтинник за тобой еще висит. Десятка — это так, на семечки, чтобы мы в выходные в твою сторону не смотрели. Через неделю жду столько же. И не дай бог тебе снова начать играть в прятки. Имей в виду: за тебя сегодня серьезные люди спрашивали. Так что ты там аккуратнее давай. Про долг не забывай.

Машина сорвалась с места, обдав меня порцией вонючего выхлопа. Я остался стоять на пустой дороге, провожая взглядом красные огни стоп-сигналов. Пятьдесят тысяч. Огромная сумма, но теперь у меня был план.

Я уже развернулся, чтобы идти к автобусу, как из темноты заводской стоянки медленно, без фар, выкатился черный «Патриот». Он притормозил в паре метров от меня, и только тогда вспыхнули диоды фар, на секунду ослепив меня.

Тонированное стекло опустилось на несколько сантиметров. Я чувствовал как на меня кто-то смотрит. Он видел как я рассчитываюсь с коллекторами. Теперь у него не осталось сомнений — его «таракан» не просто выжил, а ведет свою игру.

«Патриот» сорвался с места, обдав меня вихрем теплого воздуха. Долг частично закрыт. Но впереди были выходные, а за ними — понедельник и комиссия. И там ставки будут стоить гораздо дороже десяти тысяч.

Глава 6

Субботнее утро началось с тишины и яркого солнечного луча, пробившегося сквозь засаленную штору. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, слушая, как ровно и мощно работает молодое сердце Кузнецова. Похмелья не было, но была какая-то звенящая, пустая слабость во всем теле — организм, привыкший к спиртовому топливу, теперь требовал нормальных калорий.

Я сел на диване и оглядел свое пристанище. Вчерашний азарт инженера, проснувшийся в цеху, теперь требовал порядка и здесь. Нельзя настраиваться на ювелирную сборку пятисотой серии, сидя посреди свалки.

— Начнем дезинфекцию, — прохрипел я.

Уборка превратилась в технологический процесс. Сначала я методично выгреб из углов «кладбище» пустых бутылок с этикетками «Старый лекарь» и горы окурков, скопившиеся на столе среди грязных кружек. Все это отправилось в мусоропровод. Затем я содрал засаленные шторы — в комнату хлынул свет, обнажая слои пыли и жирного налета.

Я нашел в кладовке старое ведро, обрывок ветоши и начал вычищать стол. Скреб долго, пока обшарпанная поверхность не перестала липнуть к рукам. Это была «инженерная гигиена»: порядок на рабочем месте — порядок в голове. Даже мутное, засиженное мухами зеркало в прихожей сдалось под напором мокрой тряпки. Теперь из него на меня смотрел мужик с жестким взглядом, который больше не напоминал побитую собаку.

Закончив, я сел за чистый стол и выложил на него все свои активы. Две сотенные купюры — остаток от пяти сотен дяди Коли после покупки «цешки» и паяльника на барахолке. Семьсот рублей премии от Петровича пока существовали только в виде размашистой подписи в ведомости, до кассы они дойдут не раньше понедельника.

Двести рублей.

Я прикрыл глаза, прикидывая цены. Хлеб, пачка самых дешевых макарон, может, кусок маргарина. До понедельника протянуть можно, но к началу смены я буду похож на привидение. А мне нужны твердые руки. Пятисотая серия ошибок не прощает, там момент затяжки нужно чувствовать кончиками пальцев.

В животе снова тоскливо заныло. Организм молодого Кузнецова явно намекал, что на одном инженерном энтузиазме далеко не уедешь.

Телефон, лежавший на краю стола рядом с мультиметром Ц4352, ожил, завибрировав всем корпусом. На экране высветилось: «Петрович».

— Слушаю, — я нажал кнопку приема.

— Не спишь, мастер? — в трубке раздался знакомый тяжелый бас начальника цеха. — Слушай, Кузнецов, я тут мясо замариновал, баню собираюсь затопить на даче. Собирайся, заеду за тобой через час на своем «старичке». Есть разговор… не телефонный. Перетрем кое-что по понедельнику.

Я посмотрел на свои две купюры, на чистый стол и на пустую кастрюлю на плите.

— Буду готов, Петрович. Жду.

Ровно через час под окнами надсадно чихнул и затарахтел мотор. Я выглянул во двор: приземистый, выцветший до цвета сухой глины «Москвич» Петровича замер у самого подъезда. Машина была ровесницей завода, но по звуку двигателя чувствовалось — за ней следят лучше, чем за иными новыми.

Я накинул олимпийку, еще раз проверил запертую дверь и спустился вниз. Стоило мне открыть дверцу, как в нос ударил густой, родной запах: смесь бензина, старого кожзама и табака «Прима». Петрович, в своей неизменной кепке, обеими руками держался за руль, будто усмирял строптивого жеребца.

— Опа… — он окинул меня взглядом снизу вверх. — Кузнецов, ты ли это? Рубашка чистая, морда… хм, лица — трезвая. Ты чего, в свидетели Иеговы записался или реально решил человеком стать?.

— Решил, что так выгоднее, Петрович, — я сел на переднее сиденье, которое жалобно скрипнуло пружинами. — Поехали.

Машина дернулась и медленно покатилась прочь из рабочего гетто. Город за окном плавился в субботнем зное, но в открытые форточки врывался хоть какой-то ветер. Мы миновали промзону, оставив позади серые заборы «Металлурга», и вырулили на трассу в сторону дачного массива .

Петрович долго молчал, сосредоточенно объезжая выбоины. Наконец, когда за окном потянулись сосны, он заговорил, не поворачивая головы:

— Видел я вчера у ворот твой расчет с Костяном. Понял теперь, зачем ты мне нож к горлу приставлял с этой десяткой. Но ты вот что скажи: отдал всё, что в кассе получил?

— Всё до копейки, Петрович. Даже резинку банковскую ему оставил. Только это не финал. Там еще полтинник висит, так что мне расслабляться некогда.

Начальник цеха тяжело вздохнул и крепче сжал руль.

— Пятьдесят… Мать честная. На одних «особо важных работах» ты столько за неделю не поднимешь.

Я смотрел на пролетающие мимо пыльные тополя, прокручивая в голове вчерашний финал смены.

— Слушай, Петрович, — я повернулся к нему. — Вчера, как Костян уехал, к остановке черный «Патриот» подкатил. Наглухо тонированный. Постоял пару минут, будто сканировал меня, и сорвался. Что за танк? Кто на нем катается?

Петрович заметно напрягся.

— «Патриот», говоришь? С тонировкой? — начальник цеха тяжело вздохнул и покосился в зеркало заднего вида. — Это Самохин и есть. Личная его «колесница». Он на ней по заводу как тень бродит.

— Главный технолог на таком броневике? — я приподнял бровь. — Не жирно для заводского спеца?

— Самохин у нас не просто спец, Лёха, — Петрович понизил голос, хотя в пустой машине нас никто не мог слышать. — Он из тех, кто под себя всё подмял. Говорят, у него связи наверху такие, что директора за руку здороваются. Видать, ты ему вчера реально кость в горле вставил, раз он лично поехал смотреть, как тебя коллекторы прессуют. Оценивает, насколько живучий «таракан» ему достался.

— Присматривается, значит, — пробормотал я.

— Ты с ним аккуратнее, Кузнецов. Самохин не Костян. Он ломает не пальцы, а сразу жизнь. И делает это по всем правилам, с печатями и подписями.

Мы свернули с трассы на проселочную дорогу. Пыль из-под колес повалила густым облаком, скрывая за нами панораму Энска-4. Контуры заводских труб окончательно растворились в мареве, а впереди замаячили зеленые крыши дачного массива «Вишенка».

Дачный массив «Вишенка» встретил нас тишиной, прерываемой лишь ленивым лаем собак и стрекотом кузнечиков. «Москвич» Петровича, подпрыгивая на ухабах, остановился у ворот с облупившейся синей краской. За забором виднелся аккуратный домик, утопающий в зелени яблонь, и парник, блестевший на солнце свежим поликарбонатом.

— Выгружайся, — скомандовал Петрович, заглушая мотор. — Чего замер? Хватай сумку из багажника, там мясо. А я пока делом займусь.

Пока я вдыхал свежий воздух, Петрович первым делом направился к небольшому срубу в углу участка.

— Сначала — огонь в каменку, — бросил он через плечо. — Баня — дело долгое, пока прогорит, пока выстоится, как раз и пообедать успеем, и переварить. Если сейчас не закинуть, к ночи только согреется.

Я занялся огнем. Работа руками успокаивала. Вскоре в мангале весело затрещали сухие березовые поленья, а по участку поплыл первый, самый сладкий дым. Петрович тем временем метался между грядками и верандой: притащил миску со свежими огурцами и редиской, которые тут же обмыл из шланга, крупно нарезал буханку серого хлеба и вывалил на блюдо гору маринованного мяса.

Когда первые шампуры легли на угли, запах жареного свиного бока и лука ударил в нос так мощно, что у меня потемнело в глазах. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, выдал такой спазм, что пришлось опереться о край стола.

— Терпи, мастер, — Петрович по-доброму усмехнулся, ловко переворачивая мясо. — Сейчас подкрепишься. Вижу же, что ты на одних нервах вчера держался.

Минут через сорок, когда мясо дошло до готовности, а баня уже вовсю гудела, обдавая участок жаром, мы наконец осели на веранде. По центру стола дымилась гора золотистого шашлыка. Петрович потянулся было под стол, извлек запотевшую бутылку водки и два граненых стакана.

— Ну, Кузнецов… за то, чтобы в понедельник рука не дрогнула? — он вопросительно посмотрел на меня, занеся руку над пробкой.

Я посмотрел на прозрачную жидкость, вспоминая погром в своей комнате и тени в зеркале.

— Убирай, Петрович, — я покачал головой и подвинул к себе кружку. — Давай лучше кваса. Мне в понедельник голова нужна светлая, а не «после вчерашнего». На пятисотую серию с туманом в мозгах соваться — себе дороже.

Петрович замер. Он долго и пристально вглядывался в мое лицо, будто проверял клеймо на детали. Потом молча спрятал бутылку обратно в ящик и достал из холодильника тяжелый кувшин.

— Твоя правда, — буркнул он, наливая мне холодный, пахнущий ржаной корочкой квас. — Не ожидал, честно скажу. Думал, ты сейчас первым за стопкой потянешься.

Я не стал отвечать, а просто вгрызся в кусок мяса. Оно было идеальным. Каждая калория возвращала силы молодому телу Кузнецова, наполняя мышцы забытой энергией. Я ел, чувствуя, как внутри снова разгорается уверенность. Это было не просто утоление голода — это была заправка перед большой охотой.

— Ешь, Лёха, ешь, — Петрович одобрительно кивнул. — Пусть баня пока выстоится. Часа через три самый сок будет. Вот там и поговорим по-взрослому.

Солнце уже начало клониться к горизонту, когда Петрович объявил готовность. Мы зашли в предбанник, пахнущий дегтем и застарелым духом березовых веников. Внутри самой парилки было жарко, но пар был легким, а густой туман скрывал лица, оставляя только голоса.

Мы сидели на верхнем полке. Петрович, обмотанный огромным полотенцем, тяжело отдувался, размахивая веником.

— Хорошо пошла… — пробасил он, вытирая лицо. — Ты, Кузнецов, не молчи. Я же вижу, у тебя под черепной коробкой сейчас шестеренки так крутятся, что аж здесь слышно. Выкладывай, что ты там про Самохина и «Патриот» выспрашивал .

Я плеснул на камни ковш травяного настоя. Каменка отозвалась яростным шипением.

— Петрович, Самохин тебя подставляет, — сказал я тихо, но отчетливо. — Ты знаешь про Акт номер сто девяносто восемь? Тот самый, июльский, который Марк Борисович в метрологии составил .

Петрович замер. Веник так и остался висеть в воздухе. — Откуда… откуда ты про него знаешь? Этот акт Самохин лично под сукно засунул. Там черным по белому было: литье пятисотой серии идет с кавернами. Структура металла — как губка.

— Знаю, потому что видел его, — я выдержал паузу, позволяя Петровичу осознать серьезность ситуации. — Самохин купил это литье по дешевке, а разницу вывел. Теперь ему нужно закрыть план любой ценой. И цена эта — твоя голова, Петрович. Когда эти редукторы начнут рассыпаться в воздухе, комиссия придет не к Главному технологу. Она придет к начальнику цеха и сборщику.

Начальник цеха тяжело опустился на полок. В полумраке его глаза блеснули тревогой. — И что ты предлагаешь? У меня план, Лёха. Не отгружу — Филиппов меня сожрет прямо в понедельник.

— Предлагаю игру на опережение. Переведи меня в понедельник в первую смену. Прямо с семи утра. И поставь на сборку именно этой серии. Я соберу их по-своему. Они пройдут ОТК, Зинаида Петровна даже глазом не моргнет. Но как только их поставят на вибрационный стенд у военпреда — они «крякнут». Громко и гарантированно .

— Ты хочешь завалить приемку Минобороны? — прошептал Петрович. — Это же расстрельная статья!

— Нет, Петрович. Это единственный способ вызвать комиссию из главка. И вот тогда мы вытащим на свет тот самый акт сто девяносто восемь. Марк Борисович в деле. Либо мы сейчас рискнем, либо через месяц будем сушить сухари в одной камере.

Петрович долго молчал, только тяжело дышал. Я ждал. Сейчас решалось всё.

— Рисковый ты, Кузнецов… — наконец выдохнул он. — Ладно. В понедельник в семь ноль-ноль жду у себя. Выпишу тебе наряд на пятисотку. Но если проколешься — я тебя первым сдам. Понял?

— Понял, Петрович. Не проколюсь.

Солнце уже коснулось верхушек сосен, окрашивая дачный поселок в густой багрянец. Мы вышли из бани — распаренные, красные, но с какой-то новой, деловой сосредоточенностью в движениях. Воздух после парилки казался невероятно вкусным.

Петрович молча дошел до сарая, вытащил из него старую холщовую сумку и направился к дому.

— Погоди здесь, — бросил он.

Через пять минут он вернулся. Сумка заметно оттяжелела. Он поставил её на скамью перед верандой, и я услышал характерный стук стеклянных банок и глухой звук чего-то увесистого.

— Вот, — Петрович кивнул на сумку. — Тут хлеб домашний, жена пекла, сало соленое — сам делал, не чета магазинному мылу. Огурцов набрал, варенье смородиновое.

Я открыл было рот, чтобы отказаться, но Петрович пресек это тяжелым взглядом.

— Не дури, Кузнецов. Я же видел, как ты на шашлык набросился. У тебя в общаге, небось, в холодильнике только мышь повесившаяся и осталась. А мне в понедельник нужен мастер с твердой рукой, а не дистрофик с голодным обмороком. Понял? Это не подачка. Это… инвестиция в общую победу.

Я посмотрел на сумку. Сало и домашний хлеб — в моем нынешнем положении это было сокровище, которое гарантировало, что я не завалюсь от слабости в середине смены.

— Спасибо, Петрович. С зарплаты сочтемся.

— С первой премии сочтемся, — ворчливо поправил он, направляясь к «Москвичу». — Грузись давай. Пора в Энск возвращаться. Завтра воскресенье — отсыпайся, гуляй, но к стакану чтобы ни-ни. Проверю.

Дорога обратно прошла в молчании, но это уже не было то подозрительное молчание, с которого началась поездка. Теперь это была тишина двух заговорщиков, которые уже всё решили. Город встретил нас привычным смогом и серыми коробками общежитий. Когда «старичок» притормозил у моего подъезда, Петрович на секунду задержал мою руку на дверной ручке.

— Помни, Лёха. Семь утра. Наряд я выпишу заранее. Не подведи.

Я кивнул, подхватил сумку и вышел. «Москвич» затарахтел, пуская сизый дым, и скрылся за углом.

Я поднялся на свой этаж. В коридоре общаги всё так же пахло дешевым табаком и жареной рыбой, но моя дверь теперь вела в другое место. В чистую, вымытую комнату, где на столе ждал инструмент и где теперь был запас еды.

Я выложил продукты на стол. Ломоть сала пах чесноком и перцем так, что закружилась голова. Теперь у меня было всё: чистая совесть, сытость и план.

Воскресенье тянулось медленно, как патока. После вчерашнего «десанта» на дачу организм молодого Кузнецова наконец-то получил необходимый ресурс, и я чувствовал, как силы возвращаются в мышцы. Но сидеть в четырех стенах чистой, но тесной общаги было невмоготу. Я ополоснул лицо холодной водой, натянул свежую футболку и вышел на раскаленные улицы Энска.

Конец июля 2026 года выдал всю свою беспощадную мощь. Город буквально плавился. Марево дрожало над асфальтом, а горячий ветер доносил со стороны промзоны лишь запах раскаленного бетона и сухой металлической пыли. Я шел в потоке людей, чувствуя кожей тяжелый, липкий зной.

Мимо проплывали патрули ППС, их планшеты в автоматическом режиме сканировали лица прохожих. Я старался держаться в тени рекламных голограмм ЖК «Мечта рабочего», которые обещали стабильность и вечный оборонный заказ. Мой кредитный рейтинг после вчерашней выплаты Костяну вряд ли сразу стал «зеленым», а лишние вопросы от системы мне сейчас были не нужны.

Этот мир был странным сплавом высоких технологий и бытовой разрухи. Сверкающие панели новых кварталов соседствовали с бетонным забором, за которым гудел «Металлург». Я смотрел на всё это взглядом человека, который уже один раз видел финал этой истории. Конец июля — время, когда на заводе обычно начиналась самая грязная «гонка за планом», когда на брак закрывали глаза ради цифр в отчетах.

Вернувшись в общагу, я поужинал Петровичевым салом и хлебом. Простая, грубая еда давала ту самую плотность в теле и уверенность в руках, которые были необходимы для предстоящей работы.

Вечер я провел в тишине. Инструменты были в порядке, папка в сейфе у Марка Борисовича ждала своего часа, а Петрович обещал наряд на первую смену. Сегодня мне нужно было настроиться на созидательное разрушение.