Завод. Нулевой брак

Я лег спать пораньше, поставив будильник на пять тридцать. Последнее, что я сделал перед тем, как закрыть глаза — еще раз прокрутил в уме семь цифр той самой накладной с полей Акта 198 от 12 июля. Эти цифры были моим главным калибром.

— Ну что, Самохин… — прошептал я в темноту комнаты. — Завтра в семь ноль-ноль я вхожу в игру.

Сон пришел мгновенно — глубокий и без сновидений. Организм был готов к бою. Завтра я войду в цех как хирург, идущий на операцию по удалению опухоли с тела завода.

Глава 7

Будильник на стареньком смартфоне взвыл в 5:30, разрезая предрассветную тишину общажной каморки. Я открыл глаза мгновенно. Не было привычного для этого тела желания сдохнуть прямо здесь, под дырявым одеялом, не было вязкого тумана в голове и липкого похмельного пота. Организм Лёхи Кузнецова, заправленный субботним «десантом» на дачу к Петровичу — настоящим мясом, чесночным салом и домашним хлебом — впервые за долгое время выдал штатные показатели мощности.

Я сел на диване и поднял руки перед собой. Пальцы замерли в воздухе как влитые. Никакой мелкой вибрации, никакого тремора. «Инструмент откалиброван», — удовлетворенно подумал я. Взгляд стал жестким и ясным, способным снова видеть микроны там, где другие видят просто металл.

Быстрый завтрак остатками Петровичевых гостинцев, ледяная вода в лицо и свежая футболка. Сегодня я шел на завод воевать.

На проходную «Металлурга» я зашел ровно в 6:45. Солнце еще не успело раскалить асфальт Энска-4 до состояния сковородки, но воздух уже дрожал от гула просыпающихся цехов. Поток первой смены — серый, заспанный и хмурый — обтекал меня, как вода сваю. Я ловил на себе недоуменные, а порой и испуганные взгляды сменщиков. Трезвый, выбритый и собранный Кузнецов в первой смене — это была аномалия, системная ошибка, которую их сонный мозг отказывался обрабатывать.

Я направился прямиком к административному крылу своего корпуса. В кабинете Петровича утренний селектор уже подходил к концу. Голос начальника цеха, тяжелый и властный, пробивался сквозь закрытую дверь.

— …повторяю для тех, кто в отпуске грелся: пятисотую серию я отдал Кузнецову, — басил Петрович.

— Петрович, ты в своем уме?! — этот голос я узнал сразу. Андрей, мастер нашего участка. Судя по тону, отпуск не пошел ему на пользу. — Давать горящий заказ, который мы месяц назад должны были отгрузить, этому алкашу? Он же их запорет! У него руки как у паралитика, он штуцер от гайки не отличит!

Я толкнул дверь и вошел. Андрей, загорелый и пахнущий дорогим парфюмом, стоял у стола, яростно размахивая руками. Петрович, не меняя позы, сидел в своем массивном кресле.

— Андрей, замолкни, — Петрович даже не повернул головы в мою сторону, продолжая сверлить мастера взглядом. — Лёха в пятницу спас партию кислородных клапанов, которую твой драгоценный Вадик уже в брак списал. И сделал это так, что Зинаида Петровна его в пример ставила.

Мастер осекся, наконец заметив меня. Его лицо, еще секунду назад красное от гнева, вытянулось. Он оглядел меня с головы до ног, ища хоть какой-то признак вчерашнего перегара или мутного взгляда. Не нашел.

— Кузнецов? — Андрей скривился, будто откусил лимон. Брезгливость в его взгляде была почти осязаемой. — Явился, стахановец… Петрович, я под этим нарядом подпись не поставлю. Если изделия «крякнут» на приемке, ты меня крайним сделаешь?

— Иди работай, Андрей, — отрезал начальник цеха. — Наряд уже в системе. Кузнецов в твоем распоряжении. И чтоб ни одного лишнего слова на участке. Выполнять.

Петрович коротко кивнул мне, и в этом жесте было больше доверия, чем во всех приказах Самохина. Мы вышли из кабинета. Андрей шел впереди, едва не чеканя шаг, а я чувствовал, как у него под лопатками кипит невысказанная злоба.

У самого входа на участок он резко остановился и развернулся.

— Послушай меня, Лёха, — прошипел он, сокращая дистанцию. — Не знаю, чем ты опоил Петровича на выходных, но на моем участке фокусы не пройдут. Шаг вправо, полградуса перегара — и я лично тебя за ворота выкину. Понял?

— Понял, Андрей, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — Только давай без лирики. Время — деньги. Твои и мои.

Мастер дернул щекой, не найдя, что возразить на такую наглость.

— Дуй на склад комплектации, — бросил он, отворачиваясь. — Забирай заказ на тридцать редукторов пятисотой серии. И не дай бог хоть одну медную прокладку потеряешь…

Я развернулся и направился к складу.

На складе комплектации было прохладно и пахло консервационной смазкой. Пожилая кладовщица долго изучала мой наряд, подозрительно переводя взгляд с бумаги на мое лицо.

— Кузнецов? В первую смену? — она поджала губы, но спорить с подписью Петровича не решилась. — Забирай. Поддоны тяжелые, аккуратней на поворотах.

Я перевез тридцать комплектов редукторов к своему рабочему столу. В цеху уже стоял привычный ровный гул, перемежаемый резким шипением пневматики. Соседние сборщики поглядывали на меня с нескрываемым любопытством, но я не обращал на них внимания. Сейчас для меня существовал только металл.

Я начал методично раскладывать детали по узлам. Корпуса — в центральный ряд, крышки — слева, пружины и мембраны — справа. Движения были скупыми и точными. Внутренняя память подсовывала мне объемные схемы: я видел каждый канал, каждый паз, каждый шаг резьбы.

— Когда же ты ко мне за чертежами и техпроцессом собирался прийти, Кузнецов? — раздался за спиной знакомый язвительный голос.

Вадик стоял в проходе, демонстративно поигрывая папкой с документацией. На его лице застыла маска превосходства, смешанная с желанием подловить меня на малейшей ошибке. Андрей-мастер стоял чуть поодаль, сложив руки на груди и внимательно наблюдая за сценой.

— Как подготовку сделаю, так сразу к тебе, — ответил я, не поворачивая головы и продолжая раскладывать латунные гайки.

— Хотя чего к тебе идти, ты сам их принес. — Повернув голову увидел Вадика с документацией.

Я выпрямился, развернулся и просто забрал папку из рук опешившего технолога. Уверенно, как у подчиненного. Вадик впал в ступор. Его брови взлетели вверх, рот приоткрылся, но слов не нашлось. Он привык, что Лёха Кузнецов — это бесхребетное существо, которое можно пинать словами, а тут он столкнулся с невероятной уверенностью Старшего технолога. Вадик бросил быстрый взгляд на Андрея, надеясь на поддержку, но тот лишь хмуро кивнул на столы. Технолог, так и не выдав ни звука, развернулся и почти бегом скрылся в сторону своей конторки.

Я положил папку на стол и открыл Техпроцесс. Глаза пробежали по строчкам.

— Ну надо же… — прошептал я.

На титульном листе техпроцесса, в самом низу, в графе разработчика стояло: «Разработал А. Кузнецов. 03.1988 год». Это был мой первый серьезный проект. Мой первый успех. Горький ком подкатил к горлу. За тридцать восемь лет завод не изменил в этой технологии ни единой буквы. Они просто эксплуатировали наследие, которое я создал почти четыре десятилетия назад, не пытаясь даже актуализировать марки сталей или допуски под современные станки. Они ехали на моем багаже в пропасть.

Я встряхнул головой, отгоняя нахлынувшие призраки прошлого. Сейчас не время для сантиментов.

Первым делом — заглушки. Я аккуратно снимал пластиковые транспортировочные колпачки со штуцеров и тут же ставил их в специальные лотки. Покрытие никель-хромом на 500-й серии — это не просто красота, это защита от коррозии в агрессивной среде. Любая царапина на резьбе — потенциальный очаг утечки под высоким давлением.

Затем я отобрал детали, требующие обезжиривания. Для кислородного оборудования чистота — это закон, написанный кровью пилотов. Малейшая капля масла в канале высокого давления приведет к мгновенной детонации при подаче газа.

Я собрал детали в спецтару — сетчатую корзину из нержавейки — и отнес на пост промывки. Хмурая женщина в плотном фартуке, не глядя на меня, привычным движением приняла поднос. Корзина нырнула в ванну с бензином БФ, крышка камеры захлопнулась с тяжелым лязгом. Включился ультразвук. Характерный высокий писк пробрал до зубов, выбивая невидимую грязь из каждой поры металла. Спустя десять минут — продувка. Под давлением сжатого азота, свистящего как разъяренная змея, просушился каждый канал, убеждаясь, что внутри не осталось ни капли растворителя.

Вернувшись к столу, я пододвинул к себе микроскоп — старый добрый МБС-10. Положил под линзу первый корпус редуктора. В окулярах блеснул зеркальный никель. Внешне — идеал, эталон оборонной мощи. Но я знал, что внутри прячется гниль, и подсознательно потянулся к этому знанию.

В следующую секунду мир перед глазами дрогнул. Я инстинктивно вцепился в края стола, потому что картинка в окулярах внезапно обрела пугающую глубину. Это не было просто увеличением — это был прорыв. Мое сознание будто прошило никелевую броню, проваливаясь в саму структуру сплава.

Я ошалел, застыв с открытым ртом: металл перестал быть монолитом. Он превратился в застывшую пену. Прямо под блестящим покрытием я увидел то, что скрывал Самохин: рыхлые каверны, цепочки застывших пузырьков воздуха и микроскопические трещины, похожие на паутину. В одном месте стенка корпуса истончалась почти вдвое, превращаясь в фольгу, готовую лопнуть от малейшего чиха. Сердце забилось где-то в горле — я не просто «догадывался», я теперь видел эту техническую подлость насквозь.

Это было и страшно, и чертовски круто одновременно.

— Понятно… — выдохнул я.

Это и был тот самый «левый» металл, на котором Самохин заработал свой «Патриот». При обычном давлении на стенде они выстоят. Но я знал: завтра на испытаниях у военпреда их ждет сначала глубокая заморозка, а потом резкий нагрев в печке. Металл начнет «дышать», расширяться и сжиматься. И в местах этих воздушных пузырей возникнет критическое напряжение.

«Мины замедленного действия установлены», — подумал я, отрываясь от окуляра. — «Теперь моя задача — собрать их так, чтобы они не крякнули раньше времени, но гарантированно лопнули на сдаче у военпреда».

Я взял со стеллажа свой главный калибр — динамометрический ключ с поверкой. Инструмент в руках ощущался как продолжение нервной системы.

Началась сборка.

Первым делом — установка штуцеров на красно-медные прокладки. Медь должна быть мягкой, отожженной, чтобы при затяжке она заполнила микроскопические неровности герметизирующих канавок, создав герметичный замок. Я брал каждый корпус и вкручивал штуцер, чувствуя, как металл сопротивляется, как нарастает усилие.

Вот здесь и начиналось «минирование».

По техпроцессу 1988 года момент затяжки составлял от 4 килоНьютонов до 5 килоНьютонов. Я действовал ювелирно. Там, где «зрение» показало чистый металл, я ставил среднее значение. Но на тех корпусах, где каверны и пузыри воздуха подходили вплотную к поверхности, я намеренно доводил усилие до 5 килоНьютонов.

Это был предел. Я буквально кончиками пальцев чувствовал, как внутри дефектного литья рождается напряжение. Металл стонал, молекулярные связи в истонченных стенках натягивались до звона. Сейчас, при комнатной температуре и стабильном давлении, редуктор будет стоять насмерть. Он пройдет любую проверку в цеху.

Но я знал, что произойдет завтра. Когда подполковник Савельев засунет эти кассеты в морозилку на -60°C, а потом резко перебросит в печь на +80°C, наступит момент истины. Термическое расширение — неостановимая сила. Металл начнет «дышать», и мои точки преднатяга станут эпицентрами разрыва. Стенки корпусов лопнут по кавернам Самохина именно тогда, когда военпред будет стоять рядом .

— Кузнецов, ты чего там замер? — Мастер Андрей снова вырос за спиной, подозрительно косясь на мои манипуляции с ключом. — Что ты там выцеливаешь? Тяни давай, план не ждет!

— Я не просто тяну, Андрей, я создаю ресурс, — ответил я, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, почти буднично. — 500-я серия суеты не любит.

Мастер только хмыкнул и пошел дальше. Он не видел, что под моими руками рождается приговор его хозяину.

Затем пришла очередь мембран. Они были полированы до зеркала, как и положено в моем старом техпроцессе. Я устанавливал их в корпуса, накрывал крышками и методично затягивал. Внутри каждого редуктора теперь жил мой расчет.

Когда до конца первой половины смены оставалось совсем немного, я закончил последний, тридцатый прибор. Руки гудели от статического напряжения, но внутри было удовлетворение. Я заставил это гнилое литье работать на меня.

Теперь — проверка. Я подозвал диспетчера, чтобы забрать паспорта на изделия. Но стоило мне открыть первую страницу, как я почувствовал, как ярость вскипает в груди, выжигая остатки усталости.

В графах «Вибрационные испытания» и «Повторная проверка на герметичность» стояли жирные, размашистые прочерки черным маркером.

— Кто это сделал? — тихо спросил я диспетчера.

— Вадим Игоревич распорядился, — девушка испуганно отступила под моим взглядом. — Сказал, сроки горят, этапы избыточные, можно сократить для ускорения отгрузки…

Я захлопнул паспорта и медленно пошел вглубь цеха. Вадик стоял у распределительного щита, что-то весело объясняя группе сборщиков. Его лоснящееся лицо сияло уверенностью.

Я глубоко вдохнул, наполняя легкие заводским воздухом, и заорал так, что гул на мгновение затих.

— ВАДИК! КАКОГО ХРЕНА ВЫ ВЫЧЕРКНУЛИ ВИБРАЦИЮ?!

Голос Старшего технолога, усиленный годами руководства в шумных пролетах, перекрыл ровный гул оборудования. Сборщики за соседними столами замерли, механики перестали греметь ключами, и на мгновение в четвертом цеху повисла та самая неестественная тишина, которая обычно предшествует взрыву.

Вадик вздрогнул, его лоснящееся лицо мгновенно пошло пятнами. Он медленно обернулся, пытаясь сохранить остатки напускного достоинства перед работягами.

— Кузнецов, ты чего орешь? — прошипел он, стараясь понизить градус конфликта. — Совсем берега попутал? Ты здесь кто такой?

Я шагнул в центр участка, швырнув паспорта на ближайший верстак.

— Я тот, кто этот техпроцесс знает как свои пять пальцев! — я вовремя прикусил язык, едва не выдав свою истинную личность. — А ты — тот, кто сейчас подписывает смертный приговор пилоту! Какого хрена в паспортах вычеркнуты вибрационные испытания? Кто разрешил нарушать техпроцесс восьмидесятых годов?

— Это распоряжение Главного технолога! — взвизгнул Вадик, сорвавшись на фальцет. — Время — деньги! Мы этот этап вывели как избыточный для ускорения отгрузки! Ты отрегулировал? Параметры в норме? Вот и заткнись, сборщик! Твоё дело — гайки крутить, а не в стратегию лезть!

— Стратегия? — я усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Вадик невольно отступил на шаг. — Твоя стратегия — сэкономить сорок минут смены, чтобы Самохин успел отчитаться до выходных. Но без вибрации ты не увидишь «усталость» металла. Ты не узнаешь, как поведёт себя твоё гнилое литьё, когда редуктор начнёт трясти вместе с фюзеляжем!

Вокруг нас уже собралось кольцо рабочих. Мастер Андрей стоял чуть поодаль, нахмурившись, но не спешил вмешиваться. Он видел, как «алкаш» Кузнецов на глазах у всего цеха размазывает дипломированного технолога.

— Ты экономишь крохи, Вадик, — я понизил голос, но в наступившей тишине его слышал каждый. — А в небе этот редуктор развалится. И когда это случится, ты его своей «универсальной» мастикой клеить будешь? Или Самохин заставишь дюзы редуктора на лету продувать?

— Да что ты понимаешь… — пролепетал Вадик, оглядываясь на мастера в поисках поддержки. — Есть ТУ, есть регламенты…

— Есть физика! — отрезал я. — И она на твои регламенты плевать хотела.

Я замолчал, глядя прямо в его бегающие глаза. Ловушка захлопнулась. Я не стал требовать переделки паспортов. Пусть его подпись остаётся там. Пусть эта бумажка станет его пропуском в камеру следственного изолятора, когда завтра корпуса треснут у военпреда.

— Ладно, — я махнул рукой, изображая безнадежность. — План, так план. Только помни, Вадик: металл — он честный. Он всё помнит. И твои подписи — тоже.

Я развернулся и пошел обратно к своему столу. Участок загудел. Мужики переглядывались, в их взглядах на Вадика теперь читалось не просто равнодушие, а тяжелое подозрение. Мой авторитет на участке за эти пять минут взлетел выше заводской трубы.

Закончив со сборкой последнего, тридцатого редуктора, я не спешил звать мастера. Впереди был самый тонкий этап — предварительная регулировка. Я подошел к испытательному стенду — массивному металлическому коробу, внутри которого хитросплетение медных трубок соединяло манометры и ротаметр в единую измерительную цепь.

Я прикрутил первый редуктор к штатной стойке стенда и плавно открыл магистральный вентиль. Воздух под давлением в сто пятьдесят атмосфер отозвался утробным шипением внутри прибора. Теперь — настройка. Я взял специальный ключ и начал вращать регулировочный винт, сжимая главную пружину, чтобы выставить нужное давление на выходе.

В этот момент снова включилось «инженерное зрение». Я не просто смотрел на дрожащие стрелки манометров — я буквально чувствовал, как внутри корпуса мембрана прогибается под натиском газа, а клапан находит свое седло. Это была ювелирная работа. Мне нужно было не просто попасть в допуск, а выставить параметры по верхней границе. Я намеренно задавал чуть большее напряжение, чтобы завтрашний нагрев в печке помог моим точкам преднатяга разорвать дефектное литье изнутри.

Один за другим я прогнал все тридцать штук. Мастер Андрей крутился неподалеку, нервно поглядывая на часы.

— Давай резвее, Кузнецов! — бросил он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Петровна уже на соседнем участке закончила. Если не успеешь отрегулировать до её прихода, сорвем предъявление!

— Готово, Андрей. Принимай, — я отложил ключ и вытер вспотевшие ладонью лоб.

Мастер подошел к стенду, выборочно проверил пару редукторов, убедился, что стрелки стоят на нужных отметках, и только тогда махнул рукой Зинаиде Петровне. «Женщина-ГОСТ» появилась на участке незамедлительно. Вадик тут же возник рядом, подобострастно заглядывая ей в глаза, но Петровна, проигнорировав его, сразу встала к моему стенду .

Процесс пошел по официальному протоколу. Петровна сама прикручивала редукторы к стойке и открывала подачу кислорода. Она проверяла герметичность соединений моим мыльным раствором и внимательно следила за поплавком ротаметра — главным прибором, показывающим поток газа .

— Давление десять килограмм, — зафиксировала она. Поплавок замер. — Восемьдесят литров в минуту. Норма.

Я наблюдал со стороны, зная, что за внешним идеалом скрывается моя ловушка.

— Давление пятнадцать, — Петровна крутанула маховик противодавления. Поплавок плавно взлетел вверх по стеклянному конусу. — Сто семьдесят литров. Показатели отличные.

Все тридцать редукторов прошли проверку без единого замечания. Вадик сиял, Андрей заметно расслабился.

— Партия принята к испытаниям, — Петровна размашисто поставила клеймо «Годен» в паспорта, где так и остались вычеркнутые Вадиком этапы вибрации. — Завтра в девять утра сдача военпреду Савельеву.

Смена закончилась. Выйдя за проходную, я почувствовал вибрацию в кармане.

СМС от Марка Борисовича: «СБ вскрыли соседний сейф. Мой — следующий. Если твои игрушки завтра не бахнут до обеда — в 13:00 комиссия её у меня изымет. Папка пока у меня. Жми!».

Я посмотрел на здание административного корпуса. Завтра в 13:00 Самохин планирует похоронить метролога вместе с его актами, но он не знает, что в 11:30 физика подпишет ему приговор.

— Завтра, Самохин… завтра ты увидишь, как работает предел прочности, — прошептал я.

Счётчик пошел на последние часы.

Глава 8

Будильник в 5:30 больше не казался врагом. Я открыл глаза за мгновение до того, как смартфон начал свою надрывную трель. Тело Лёхи Кузнецова, заправленное «топливом» из Петровичевых гостинцев, работало идеально: мышцы были налиты спокойной силой, а в голове царила та самая инженерная ясность, которая позволяла видеть систему целиком, до последнего винтика. На завтрак ушли последние ломти домашнего хлеба и сала — простая, грубая еда, дающая выносливость на весь день.

Я шел на завод, кожей чувствуя приближение грозы. На проходной в 6:45 плотный поток рабочих первой смены обтекал меня, как холодная вода — раскаленную деталь. Взгляд на «Белый дом» был коротким: там, на третьем этаже, Марк Борисович сейчас наверняка тоже не находит себе места, зная, что СБ дышит ему в затылок.

На участке «пятисотки» воздух можно было резать ножом. Вадик, обычно вальяжный и говорливый, сегодня напоминал натянутую струну. Он нервно перебирал паспорта изделий, то и дело поправляя очки вспотевшими пальцами. Мастер Андрей хмуро мерил шагами пролет, то и дело поглядывая на входные ворота цеха. Оба понимали: эта партия редукторов, просроченная на месяц, — их последний шанс закрыть план без скандала.

Я спокойно подошел к своему верстаку и начал готовить рабочее место. Проверил давление в магистрали, убедился в чистоте переходников стенда. Мое спокойствие явно бесило Вадика.

— Что, Кузнецов, даже не дрожишь? — прошипел он, подойдя почти вплотную. — Если хоть один прибор сегодня «засвистит», я лично прослежу, чтобы тебя вышвырнули по статье за вредительство.

— Не засвистит, Вадик, — ответил я, не поднимая головы. — Металл не врет. Он всегда показывает ровно то, что в него заложили.

Вадик хотел что-то вякнуть в ответ, но в этот момент в цеху наступила тишина. В сопровождении начальника ОТК шел подполковник Савельев. Сухой, поджарый, в безупречно отглаженной форме, он воплощал собой ту самую военную приемку, которую невозможно купить или разжалобить .

Савельев не тратил время на приветствия. Он подошел к столу, взял первый попавшийся паспорт редуктора и замер. Его брови медленно поползли вверх, когда он увидел жирные прочерки в графах вибрационных испытаний.

— Подполковник Савельев, — представился он, не отрывая взгляда от бумаги. — Вадим Игоревич, я правильно понимаю, что вы лично санкционировали сокращение техпроцесса на изделия первой категории?

Вадик сглотнул, его кадык судорожно дернулся.

— Товарищ подполковник… мы… для интенсификации производства… сроки поджимали, а оборудование надежное, проверенное…

— Оборудование, может, и проверенное, — отрезал Савельев, наконец подняв глаза. — А вот технология — нет. Любое отклонение от регламента — это риск. Кузнецов, вы собирали?

Я выпрямился, глядя военпреду прямо в глаза.

— Я, товарищ подполковник. Сборка произведена строго по имеющейся документации.

Савельев еще пару секунд сверлил меня взглядом, будто пытаясь найти изъян, но затем коротко кивнул в сторону испытательных камер.

— Начинайте. Сначала — камера холода. Посмотрим, как ваша «интенсификация» выдержит реальный мороз.

В девять ноль-ноль кассеты с тридцатью редукторами скрылись за тяжелой герметичной дверью камеры холода. Я сам выставлял их на полки, следя, чтобы между корпусами оставался зазор для равномерного обдува. Установка загудела, нагнетая жидкий азот, и стрелка термометра поползла вниз, к отметке минус шестьдесят градусов.

— Сорок минут выдержки, — скомандовал Савельев, засекая время на секундомере.

Мы стояли у иллюминатора камеры. Стекло быстро затянуло инеем, скрывая блестящий никель приборов. Включается «инженерное зрение», и я буквально физически чувствую, как холод вгрызается в металл. Дефектное литье Самохина, имеющее разную плотность из-за каверн, начало сжиматься неравномерно. В тех точках, где я создал избыточный преднатяг динамометрическим ключом, молекулярные связи натянулись до предела. Металл стонал, сдерживая колоссальное внутреннее давление, но пока держался.

Вадик нервно прохаживался вдоль стены, то и дело поглядывая на подполковника. Тот стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и эта его неподвижность действовала на технолога хуже любого выговора.

— Время, — коротко бросил Савельев.

Наступил самый ответственный момент. Мы с Андреем-мастером, облаченные в теплозащитные рукавицы, быстро выкатили кассеты из криокамеры. Обжигающий холодный пар ударил в лицо, но медлить было нельзя. Кассеты тут же отправились в соседнюю установку — термопечь, где ТЭНы уже раскалили воздух до плюс восьмидесяти градусов.