Несгибаемый граф 4

Пока ассортимент нашей ярмарки невелик, но в следующем году я ожидаю его расширения. Пришлось продать немного своих запасов, в первую очередь инструментов. Акция показала, что спрос есть.

Торговые ряды растянулись параллельно Ори почти на полверсты. Ведь на ярмарке продавали множество коней и телег, занимающих много места. Лавки были открыты с рассвета до темноты. Приезжие торговцы ночевали тут же, в повозках или палатках. Понятно, что всё это будет продолжаться только до холодов. Потом рынок скукожится и переедет под стены или внутрь, где купцы уже подготовили торговые места.

Если человек не видел ярмарки, то он мог её почувствовать. Ветер разносил весьма специфические запахи. Ведь местные жители торговали свежей, копчёной и солёной рыбой. То же самое касалось мяса. А ещё ведь была кожа. Пусть я убрал дубильное производство подальше от крепости, но кожами и выделанными шкурами торговали. И это неприятные запахи. Как дым от мануфактур. Зато амбре показывало уровень развития нашей промышленности. Ха-ха!

Внутри крепости появились новые казармы. Более просторные, с нормальным печным отоплением и общими столовыми. Солдаты больше не ютились в избушках. Многие из них уже поставили свои дома в посаде. Доля с трофеев позволяла. Оно и правильно. Я разрешил людям жениться, заводить хозяйство, заодно закрыл единственный кабак. Пусть плодятся на благо России, а не пропивают деньги в угоду всякой мрази. Кстати, пятерых бутлегеров и самогонщиков я приказал выпороть прямо у центральных ворот, а затем отправил на пять лет рубить уголь. Правда, один купец помер. Зато народ проникся.

По идее, кроме меня никто сейчас не может изготавливать алкоголь. Зерно — дефицит, и ситуация долго не изменится. Для себя пусть гонят брагу, но продавать её запрещено. В будущем надо как-то приучить народ к пиву и лёгким настойкам из ягод. Дело нехитрое, нужно только сырьё. Негоже употреблять всякий шмурдяк. Все эти винные откупщики в зону моей ответственности не пройдут. Разве что пополнят ряды шахтёров, а в будущем — металлургов.

Кстати, алкогольный бизнес держали старообрядцы, которым я сделал жёсткое внушение, когда пришли ходоки просить отпустить барыг. Я им объяснил, что степь большая и здесь пропадали даже целые караваны. Поверили. Попросили прощения. У меня такая репутация, что моего недовольства начали бояться до дрожи в коленках.

Помимо артелей и мануфактур, я открыл школу и построил приют.

В школе учили чтению, письму и счёту без всяких изысков. Пока в ней преподавали мои люди: прапорщик Булгаков, оказавшийся неплохим педагогом, и таможенник Сомов. У Ильи Георгиевича просто много свободного времени, и он сторонник прогресса. Век живи — век учись, но никогда не сможешь начать разбираться в людях. Я тоже ошибся. Но это положительный опыт.

Приют для сирот, матерей-одиночек и калек поставили рядом с небольшой больницей, открытой весной. Вернее, это одно здание. Да и нет у нас десятков обездоленных. Детей по возможности раскидали по семьям. Те, кто постарше, встали на кошт при артелях и мануфактурах. Остались только несколько младенцев, за которыми следят несчастные женщины, отказавшиеся выходить замуж. Времена тяжёлые, многие подверглись насилию, ещё и родили бастардов. Пусть побудут в приюте, пока мозги не придут в порядок. У нас недостаток баб, поэтому выйти замуж для них не проблема. Калек всего трое: два безногих солдата и рабочий, лишившийся руки при постройке кирпичного завода. Мужики не бездельничали и помогали чем могли. Здесь у нас практически идиллия.

Особо меня порадовал приезд Алексея Онуфриева и Степана Кишкова, учеников ван дер Хека. Фламандец не забыл о моём поручении и прислал толковых людей. Теперь у нас не только два фельдшера и коновалы из солдат. Врачей сразу загрузили работой, заодно к каждому приставили по три ученика.

Кстати, со школой вскоре возникнут сложности. По идее, они приятные. Количество желающих учиться превысило все разумные пределы. Вместе с детьми за парты ринулись мужики из крестьян, рабочие и солдаты. Более того, недавно приходила делегация местных баб, попросивших открыть для них класс.

Я был в шоке. Оказывается, среди народа ходят слухи, что я благоволю людям грамотным и у них есть шанс подняться в местном обществе. Это правда, но не моя реклама. Просто авторитет графа Шереметева в округе сейчас такой, что люди верили всему. Они действительно стали жить лучше. Что заметно даже по итогам одного года. А так как я уничтожил врагов, устранил возможность набегов и продолжаю вкладывать в артели и мануфактуры всё больше денег, то оптимизм населения рос постоянно.

Тут мне недавно один мужик выдал, что он и его дети никогда прежде не ели так сытно. И они готовы рвать жилы, чтобы жить так дальше. Понятно, что у нас просто оказалось много мяса. Ещё у нас вдосталь рыбы, к тому же я раздал немало хлеба с крупами. Но слышать такие слова всё равно приятно.

Забавно получилось с картошкой. Местные оценили её сразу. Хоть я и приказал большую часть урожая оставить в качестве семян на следующий год, кое-что народ подъел и проникся. Ничего страшного. Ещё Болотов прислал семена, поэтому есть надежда на хороший урожай. Картошка — спасение не только для севера, но и для здешнего климата. Ведь это ещё и корм для скота. А его у нас сейчас тоже много.

Если подвести краткие итоги моей деятельности за год, то можно смело признать её положительной. Это я говорю без всякой похвальбы, учитывая совершённые ошибки. Хотя в Оренбуржье глобальных просчётов не было. Разве что у меня сложились напряжённые отношения с местной властью, но то дело терпимое. Главное, удалось спасти тысячи жизней простых людей и дать краю хороший экономический пинок. Если меня завтра отзовут, что маловероятно, многие проекты устоят. Да и беглых не тронут, побоявшись нового бунта.

Важной новостью, взбудоражившей крепость, вернее, её деловую часть, стал приезд Петра Симона Палласа. Это уже известный в Европе исследователь и естествоиспытатель, член Российской академии наук. Он не получал от меня прямого приглашения. Просто учёный, любящий путешествия, узнал, что я запросил у Академии знатока минералогии для поиска руд, и решил лично отправиться в Оренбуржье. Чем несказанно меня порадовал.

Палласа давно привлекали малоисследованные земли между Волгой, Уралом и Каспием. Информация о том, что я не просто воюю со степняками, а закладываю основы для систематического изучения края, пришлась немецкому учёному по сердцу. Он быстро собрался в дорогу, не испугавшись сложностей. В первую очередь с властями, у которых я в немилости. Но наука была для него важнее!

Немец взял с собой жену и дочь. Любимая женщина сопровождала его почти во всех экспедициях и давно привыкла к тяготам полевой жизни. Формально они не венчаны, и учёный увёл её у какого-то генерала. Романтик, однако! Но я не ханжа и к таким деталям равнодушен.

Кроме того, Паллас привёз трёх студентов, своих лучших учеников, которым предстояло помогать в исследованиях. Заодно парни смогут вырасти в полноценных специалистов и защитить докторские по возвращении в Петербург. Обоз исследователя, гружённый вещами, инструментами и библиотекой, въехал в крепостные ворота в начале октября.

Я встретил гостя со всем возможным радушием. Паллас оказался человеком деятельным и нетерпеливым. Уже на следующий день он отправился в степь под охраной казаков.

Немецкий учёный с привычной дотошностью принялся исследовать места, которые я ему указал. Мы тоже не теряли времени, и народ приносил куски пород, залегание которых отмечалось на карте. Удача сопутствовала Петру почти сразу. Он подтвердил залегания железной руды там, где в будущем возникнет город Новотроицк. А на северо-западе были обнаружены признаки меди. Сейчас ученики немца проводили более углублённые изыскания. Помощников и инструментов им выделено вдоволь. А я под такое дело отправил людей на уральские заводы, чтобы переманить инженера. Вернее, этим делом занялся Осипов, но с моим представителем.

Одновременно Паллас начал собирать материалы для большого труда о природе края.

Флора Оренбуржья оказалась на удивление богатой, несмотря на суровый климат и частые засухи. Пётр собирал и сушил все травы подряд. В этом ему помогала супруга. Чувствовалось, что ей такая работа уже знакома.

С фауной такая же история. Сейчас степь просто кишит различной живностью. После прошлогодней загонной охоты я запретил убивать сайгаков и куланов — мяса и так хватало. Зато пришлось всерьёз заняться волками, гиенами и шакалами. Уж больно много их сбежалось, привлечённых человечиной и кониной. Моя вина, вот и пришлось лично участвовать в отстреле хищников. Сложнее с грифами и прочими летающими падальщиками. Но ничего, вопрос решаемый. Я просто пообещал серебро и зерно за уничтожение гнёзд. Ведь птицы жрут не только падаль, они атакуют баранов. А наши стада сейчас обширны.

Поэтому Пётр разрывался между геологией, ботаникой и зоологией. Он неделями не вылазил из степи, а возвращался просто счастливым. Я всячески поддерживал фанатика, обеспечив ему отличную охрану. Он ведь принесёт колоссальную пользу России в будущем. Если власти не будут зевать, то можно начать индустриализацию уже сейчас. Хотя это утопия. Снова придётся делать всё самому.

***

Самое забавное, что следом за Палласом с разницей в неделю прибыл ещё один учёный. Я, мягко говоря, был удивлён, но обрадовался. Тут дело такое. Разуверившись в Академии наук, которую я буквально забросал письмами, я вдруг поймал интересную мысль. А почему я обращаюсь именно к сборищу бестолковых немцев, изображающих из себя учёных? По крайней мере, так считал Ломоносов. Ну, так писали в одной статье.

В общем, я написал напрямую главе Берг-коллегии Соймонову, с которым у нас сложились добрые отношения. Михаилу Фёдоровичу очень понравился проект плавки железа с помощью кокса и в целом создание нового промышленного района между Брянском и Калугой. Мои планы по исследованию огромного края, где уже был найден уголь, чиновнику тоже пришлись по душе.

Проблема в том, что Соймонов не мог прислать к нам человека официально. Но так как мы живём в России, выход всё же нашёлся. Требовалось просто оплатить годовое жалованье, транспортные и накладные расходы нужному человеку. Только вот нужного специалиста на тот момент не было. Я отправил письмо управляющему в Петербург, приказав обеспечить учёного всем необходимым, и забыл об этом.

По итогу вышла накладка. В Оренбуржье одновременно выдвинулись сразу два талантливых и необходимых специалиста. Просто первым прибыл Паллас.

Вторым в Орской крепости появился Александр Матвеевич Карамышев — химик, металлург, минеролог, ботаник, доктор и, ко всему прочему, ученик самого Карла Линнея. Учёный вернулся из Швеции пять лет назад, где защитил диссертацию, приобрёл имя и даже дополнительно отучился на горного инженера.

Хотя в России знания столь ценного кадра не понадобились. Вернее, Карамышева использовали как обычного инженера. Под него надо было создавать лабораторию и даже целое НИИ, а Александра отправляли оценивать выработанные рудники. Хорошо хоть додумались дать человеку кафедру в недавно открытом Горном училище. Однако пытливый ум учёного скучал по исследованиям, и он сразу ухватился за моё предложение. Как выяснилось позже, его соблазнила возможность изучить флору региона.

Представьте разочарование Карамышева, когда он приехал на Яик и чуть ли не первым человеком, которого встретил, оказался Паллас. Конкурент, однако.

Профессор собрался было обратно, но я ухватился за него, как утопающий за спасательный круг. Меня зацепило, что естествоиспытатель являлся настоящим химиком, ещё и учился у самого Линнея. В результате Александр Матвеевич получил предложение, от которого не смог отказаться, — по своему основному профилю. Минералогию он оставил немцу, зато нашёл в нём единомышленника по изучению фауны и флоры края. Пусть ловят своих бабочек — да хоть блох! — лишь бы довели до ума основные проекты.

***

Среди рабочей текучки, касавшейся армии, хозяйства и торговли, нашлось место делам, на первый взгляд, не самым насущным в пограничной жизни. Ещё прошлой весной я отправил письмо главному управляющему Замятину, велев прислать на Орь живописца Ивана Аргунова. Художник уже был достаточно известен своими тонкими портретами и пейзажами. Он — продолжатель целой династии и племянник Семёна Аргунова, одного из самых известных русских живописцев. А ещё это семейство — крепостные. Но ненадолго. Я как раз составлял список людей, которым собирался дать вольную. Кто-то уйдёт бесплатно и будет получать мою помощь, другие выкупятся за деньги. Постепенно в империи Шереметевых останутся только наёмные работники. Здесь нельзя делать слишком резких движений. Впрочем, это другая история.

Мне тут подумалось, что важно запечатлеть для потомков ещё не успевшую остыть после недавней резни степь и форпост России на её диком краю. Гору черепов рисовать не нужно, как и разные дикости. А вот изобразить здешний весьма разношёрстный народ — очень полезная задача. Здесь вам и офицеры, и купцы, и казаки, и крестьяне, и лояльные кочевники вроде башкир или калмыков. Такую натуру и фактуру ещё поискать! А какие здесь роскошные виды! Весной так вообще красотища!

Аргунов прибыл в конце весны, когда я уже решил вопрос Малой орды. Художник ехал с обозом, вёзшим переселенцев, инструменты и зерно под охраной казачьего десятка. Я решил перебрасывать в Оренбуржье и собственных крестьян с работниками. Есть мысль всё-таки запустить медеплавильный завод. А пока пусть народ обоснуется в окрестностях будущего производства, создав продовольственную базу. Бесперебойное снабжение заводчан едой — очень важное дело. И такие деревни проще расширять за счёт новых переселенцев. Вот такая нехитрая экономическая модель.

Иван приехал не один, а привёз жену, детей и двух учеников. Мне такой подход понравился. Значит, человек настроился на долгий и усердный труд, заодно обеспечил себе бытовой и душевный комфорт.

Аргунов уже трудится не покладая рук. Ещё в дороге он сделал немало зарисовок, которые показывал мне с робкой надеждой. Крепостной боялся, что граф не оценит изображения простых людей с их нехитрым бытом и пейзажи достаточно убогих деревень. Я же обрадовал маэстро, сообщив, что именно этого от него и жду. Ну разве что ещё надо написать мой портрет при параде — на чёрном жеребце и с саблей в руке.

Иван юмора не понял и сразу заставил меня позировать. Поглядеть на это шоу сначала сбегалась половина населения крепости. Будто людям заняться нечем. Пока мы развлекали честной народ, ученики художника начали дорисовывать его карандашные наброски, превращая их в полноценные картины. Для студии я выделил целый двухэтажный флигель, где творцы жили и работали.

Наш маэстро управился с черновыми набросками за две недели. Ведь, помимо меня, он взялся написать портреты фон Шика, дядьки, Сомова, Иванова, Булгакова, Касимова, купца Осипова и пролезшего в эту компанию казака Ефимова. Ушлый парень — далеко пойдёт!

После набросков и ознакомления с окрестностями крепости Аргунов в сопровождении охраны выехал лицезреть степь, Яик, Орь и угольные копи.

Сопровождал живописца Иван Белозёров. Ведь секретарь мотался со мной по степи и выбрал немало красивых видов. Тёзки быстро спелись и решились на долгий вояж. Заодно они задумали посетить одно из башкирских стойбищ.

Белозёров, в отличие от сосредоточенного Аргунова, был словоохотлив, любопытен и всюду совал свой нос. Он с самого начала торчал на ярмарке, записывая речи купцов и башкирских старейшин, бродил по валу с дозорными с солдатами, а вечерами продолжал писать рассказы и стихи. В его брезентовой сумке уже скопилась изрядная стопка исписанных листов. Думаю, потомкам будет интересно узнать о степных пожарах, зимних переходах, вчерашней каше в солдатском котле и стычках кочевников за скот.

Этот дуэт натолкнул меня на одну интересную мысль. Но я отдал им целое лето на набор впечатлений. Всё равно с октября по апрель людям придётся сидеть в крепости. Они ещё успеют выполнить мои задумки.

***

Я разложил на столе несколько лубков, изданных моей типографией. Тема нехитрых иллюстраций касалась гигиены. Ещё была целая серия о необходимости прививаться от оспы и безопасности этого мероприятия. Кажется, так давно это было, а прошло всего два года. Так, в сторону воспоминания. Иначе снова начну думать об Анне, и настроение испортится.

Белозёров, утомлённый ворохом бумаг, сидел в углу и тёр виски. Рабочий день у нас закончился, остался лишь небольшой штришок. А вообще, Ваньке давно сказано передавать большую часть работы помощникам. Однако он всё равно просматривал все документы, несмотря на загрузку. Он ведь продолжал писать свои рассказы, которые в Москву отвозил особый гонец. Сиятельная публика ждала новых частей «Путевых заметок». Именно так незамысловато мы решили назвать творчество секретаря.

Аргунов зашёл в кабинет несколько минут назад, примостился на краю стула и молча рассматривал иллюстрации, лежавшие на столе для совещаний. По идее, он в курсе задумки, надо просто обсудить детали.

— Я всё понял, ваше сиятельство, — устало произнёс Белозёров. — Материала для сказок у меня хоть отбавляй. Только я ни одной толком не помню. Иван-царевич, Серый Волк, лягушка, Кощей и Василиса. Всё смешалось в кашу.

Надо заметить, что немалую часть сказок, больше в краткой версии, я рассказывал воспитанникам и обитателям Кусково. Фёкла с Ксюшей при помощи Ивана всё записали и даже подготовили сборник к изданию. Но смерть Анны и моя ссылка помешали этому благому начинанию. Правда, девчонки начали потихоньку публиковать сказки в «Литературном приложении», также вызвав немалый ажиотаж среди читающей публики. Пусть и не такой шумный, как Ванины заметки.

— А не надо помнить, — кивнул я на объёмную стопку сшитых бумаг. — Скелет, назовём его так, у нас уже есть. Осталось нарастить мясо. Тебе этим и заниматься. Только будем согласовывать написанное с Фёклой и Аксиньей. Там уже сами разберётесь, кому из вас быть русским Шарлем Перро. Но без тебя у девочек выходит хуже. К тому же Ксюша увлеклась пьесами, а это совершенно другое направление литературы. Ещё нам необходимо запустить второй проект. Назовём его визуальным. Он в первую очередь рассчитан на детей. Не все смогут сразу понять сказку и её глубокий смысл — просто в силу возраста. Зато нарисованная сказка — это настоящий подарок для подрастающего поколения.

Я повернулся к Аргунову:

— Ты будешь рисовать иллюстрации. Но не как на лубке, где один лист, а под ним две строчки. У нас будет целая книга с большими страницами — и с непростыми. Гугенот Якоб Кристоф Леблон пятьдесят лет назад изобрёл способ цветной печати. Только его новаторский метод до сих пор не оценён в Европе. Тем хуже для неё. Значит, способ четырёхцветной печати станет строго русской новацией. Европейцы больше используют открытие француза для религиозной литературы. А мы внедрим его для широких слоёв публики.

— Иллюстрации — дело нехитрое, ваше сиятельство. Здесь хватит карандашных набросков, потом их просто нужно будет раскрасить. Главное — согласовать сказочных персонажей. С этим спокойно справятся мои ученики, — наконец произнёс Аргунов.

— С языка снял, — ответил я с улыбкой и пояснил: — Вторая моя задумка — это раскраски. Обычные контуры домов, животных, людей, птиц или сказочных персонажей. Очень полезная штука для развития ребёнка. Вернее, это вскоре должны оценить. Пока малыши будут использовать краски. Но оказывается, одна немецкая компания пятнадцать лет назад выпустила цветные карандаши. Я, будучи в Москве, приказал выкупить этот метод. Не удивлюсь, что пока мы выпустим раскраски, дю Пре и Горюшков смогут запустить производство карандашей.

Художник слушал меня с нескрываемым восторженным интересом:

— Это удивительное открытие, ваше сиятельство. Можно ли мне получить столь необычные предметы?

— Конечно, — пообещал я радостному маэстро и повернулся к Белозёрову: — А ты чего невесел, буйную голову повесил?

Услышав речитатив, секретарь удивлённо вскинул голову. Но сразу вернул кислое выражение лица:

— Николай Петрович, боюсь, не справлюсь. Мне ведь ещё работу делать, потом рассказы и стихи писать. Вы сами так приказали, объяснив, что это наиболее важное. Даже заставляете обработку корреспонденции помощникам передать.

Я разрешил Ваньке называть меня по имени-отчеству. Что иногда удивляло некоторых людей. Сословные ограничения никто не отменял. А для меня он в первую очередь — талантливый человек. Подписанная вольная у него уже есть, сам не хочет пока выходить из крепостных.

— Приказал и заставляю, — кивнул я в ответ. — Например, я могу сам сделать любое дело, за которое берусь. Кроме тех, где требуются особые знания в механике или химии. Только по итогу в работе будет находиться едва два-три процента от задуманного. Зато я запустил десятки проектов, поручив их помощникам. Их надо только иногда проверять, где-то направлять и осаживать излишне рьяных. Но ты молодой, пока таких вещей не понимаешь. Вот и схватился за всё сразу. Не бережёшь себя и работаешь на износ. В итоге заболеешь и начнёшь вредить делу из-за усталости.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — вроде бы правдиво повинился Белозёров. — Моя вина в том, что я не смог подготовить помощников. Оттого и приходится всё перепроверять. Но месяца через два ребята смогут работать самостоятельно. Касательно цветных лубков и сказок — здесь ситуация лучше.

— Иван Конев?

— Так точно! — по-военному ответил секретарь. — Ванька — настоящий самородок, как вы и предполагали. Он уже сейчас готов к написанию текста к иллюстрациям. А затем черёд дойдёт и до сказок. Я поражаюсь той скорости, с которой он учится. Это не самородок, а какой-то уникум!

Есть такое дело. Меня самого иногда поражает число талантов, рождаемых русской землёй. Плохо, что только единицам из них удалось пробиться. А ещё хуже, что почти никто не смог полностью осуществить свои замыслы. Нартов, Ломоносов, Виноградов, Кулибин, Черепановы. Список можно продолжать.

Даже здесь, среди совершенно разных слоёв общества, находились настоящие бриллианты. Их надо только огранить.

Взять упомянутого Конева. Младший сын мелкого купца, давно обосновавшегося в Орской крепости. Главное из всех достоинств торгаша — это понимание необходимости образования. Поэтому все его дети умели писать, считать и читать. Но Иван пошёл дальше всех и начал пробовать себя в литературе. Он с робкой надеждой показал свои рассказы Белозёрову, и тут завертелось. Секретарь сразу побежал ко мне. Прочитав тексты, я вызвал к себе Конева-старшего. Тот вначале перепугался, а затем, осознав представившийся шанс, буквально продал мне сына. Теперь купец торгует моим мясом и богатеет прямо на глазах, а его сын вскоре начнёт приносить пользу русской культуре. Вернее, завтра и приступит.

— Решено! — я хлопнул ладонью по столу. — Значит, по рукам. Ученики Аргунова — раскраски, а Белозёрова — текст. Но спрос пока с вас. Работайте!

Пусть русским Шарлем Перро станет купеческий сын Иван Конев. А может, Фёкла и Аксинья. У немцев вскоре начнут творить братья Гримм, у нас же будут сёстры Ярцевы. Русские сказки будут лучше!

Глава 4

Сентябрь 1776 года. Орская крепость. Российская империя

Очередной обоз, пришедший из Самары, привёз не только инструменты, новые пушки, семена и ткани. Среди переселенцев, мастеровых и искателей лучшей доли затесалась фигура, совершенно необычная для здешних мест. Ею оказалась молодая женщина в дорожном платье. Представившись, она попросила проводить её к управляющему или ко мне, если я соизволю принять дворянку.

На самом деле представители правящего сословия уже начали появляться в крепости. Например, три дня назад неожиданно приехал инженер Хардин с уральских заводов Яковлева. Забавно, но Андрей Владимирович разминулся с моими рекрутерами, отправившимися как раз за столь ценными кадрами. Ничего страшного, ребята навербуют мастеров и толковых работников. Вернее, помогут сбежать из тамошнего производственного ада. А что делать? Больше рабочих взять негде.

Недавно прибыли ещё два дворянских семейства. Первым появился губернский секретарь Генрих Шитц, заменивший Алаева. Вслед за ним приехал Егор Чарыков, владеющий шерстяными мануфактурами в Саратове. Этот предприимчивый господин не чурался торговых и прочих коммерческих дел, чем сразу мне понравился, и получил зелёный свет для своих проектов.

Оба дворянина прибыли с семьями. Но они, вообще-то, мужчины, а здесь — одинокая женщина с двумя детьми. Пусть её сопровождали несколько слуг, но тем не менее.

Я принял даму в кабинете. Передо мной предстала хрупкая, но явно сильная духом особа. Для опытного человека несложно читать людей по лицам. А у меня последние полтора года было много поводов проверить эту систему.

Гостье около двадцати пяти. Несмотря на усталость, вызванную долгой дорогой, и озабоченный вид, она очень красива. Густые тёмные волосы, высокий лоб и серые глаза, которые смотрели прямо, без страха. Пусть у неё на голове приспущенный платок, лицо без макияжа, а ногти не накрашены, сложно скрыть то, чем наградила природа. Фигура у Елены Николаевны Аристовой, помещицы из-под Самары, тоже отличная. Её не могла скрыть даже мешковатая одежда. Что-то мои мысли понеслись немного в другом направлении.