Несгибаемый граф 4

Александр Яманов

Несгибаемый граф 4

Интерлюдия

Кабинет императрицы Екатерины II в Зимнем дворце в начале лета выглядел особенно светлым и просторным. За окнами, выходящими на Дворцовую площадь, стояла по-настоящему тёплая погода. С утра пригревало так, что форточки держали открытыми. В комнату вливался свежий воздух, смешанный с запахом молодой листвы и Невы. Государыня сидела за секретером красного дерева, недавно подаренным Потёмкиным, находя его особенно изящным и одновременно удобным. На нём ничего лишнего: чернильный прибор с серебряными фигурками, подставка для бумаг, настольные часы в деревянном корпусе и раскрытый блокнот для записей.

Одну стену кабинета почти полностью занимала карта Новороссии и фактически аннексированного Крыма. Академии наук пришлось постараться, чтобы исполнить приказ правительницы. Несколько стульев с высокими спинками, обитых сиреневым сукном, узкий зальный диван у противоположной стены да этажерка с книгами — вот и всё убранство. Пол из добротного паркета, натёртого до тусклого блеска, прикрывал огромный ковёр с высоким ворсом, в котором тонула ступня. В этом кабинете не принимали послов и не устраивали балов. Здесь работали.

Императрица держала в руках свежий номер «Литературного вестника» — тонкую книжечку с сизой обложкой, которую ей доставили вчера. Она любила читать за кофе, поэтому утром ознакомилась с приложением к самой популярной газете страны. После чего решила поделиться прочитанным со своим ближним кругом.

На первый взгляд Екатерина была спокойна, даже благодушна. Она читала вслух, изредка улыбалась каким-то местам, делала пометки карандашом. Но те, кто знал государыню, заметили бы, что она излишне суетлива. Слишком часто она прерывалась, смотрела на гостей, клала и снова брала карандаш. А ещё слух резал усилившийся акцент правительницы, проявляющийся именно в минуты волнения.

Хотя в брошюре не напечатано ничего необычного. Вернее, крамольного. Просто какой-то юноша попробовал себя в эпистолярном жанре. Обычные путевые заметки с намёком на искренность и достоверность. Однако рассказы Ивана Белозёрова, неожиданно ставшего известным, буквально сразили высший свет. Особенно молодёжь и дам. Такое впечатление, будто столичная публика действительно жила в другой стране, далёкой от России. Вроде ещё недавно придворные обсуждали зверства восставшей черни. Или для них стали откровением страдания простого народа? Ведь ранее было принято обсуждать исключительно дворянские проблемы.

В кабинете находились трое посетителей.

Потёмкин, в марте удостоившийся титула светлейшего князя. А ещё ему на днях отправляться в Новороссию. Фаворит стоял у окна, заложив руку за борт мундира, поэтому было непонятно, о чём он думает. Вроде сейчас пик могущества Григория Александровича. Однако место в сердце, а по сути — в постели императрицы, занял Завадовский.

Степан Шешковский, начальник Тайной экспедиции, человек с лицом, не выражавшим ровно ничего, сидел в кресле, сложив руки на животе.

Рядом с ним расположился генерал-прокурор Сената князь Вяземский. Александр Алексеевич тоже не выказывал особых эмоций. Все трое ждали, когда государыня заговорит о деле.

— Как вам, господа? — наконец произнесла Екатерина, откладывая журнал в сторону. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Ещё этот молодой человек пишет стихи. Думаю, вы их читали. Фрейлины мне все уши прожужжали, восторгаясь молодым талантом. Только меня тревожат отнюдь не стихи и путевые заметки.

Она взяла со стола другую бумагу — плотный лист с сургучной печатью, уже вскрытой, и помахала им в воздухе.

— Это от Рейнсдорпа из Оренбурга. Вести, доложу я вам, прелюбопытные.

Потёмкин повернулся от окна. Его крупное лицо с мясистым носом и губами бантиком не выражало особого любопытства. Но фаворит сразу изобразил заинтересованность. Вяземский чуть подался вперёд, опираясь на трость, а Шешковский, как всегда, замер. Глава экспедиции умел слушать и всегда отличался немногословностью.

— Что же сообщает губернатор? — спросил Потёмкин.

— А пишет он, Григорий Александрович, что наш любезный граф Шереметев совсем забыл, зачем его посылали в степь, — Екатерина взяла донесение и снова пробежалась по нему глазами. — Напомните-ка мне, какие обязанности были на него возложены?

Вяземский кашлянул:

— Ваше Величество, графу поручили командовать Орской крепостью. Охрана границы, обеспечение безопасности караванных путей, поддержание порядка в прилегающих землях. Исключительно военные вопросы. И только в пределах своего участка.

Князь немного волновался. Ведь именно он заступился за сына старого товарища, дав тому возможность предпочесть армию ссылке в деревню. И общество одобрило выбор графа, хотя в столице у него достаточно недоброжелателей. Зато теперь именно генерал-прокурор имел отношение к проделкам Шереметева, пусть и косвенно.

— Исключительно военные, — повторила императрица. — И только в пределах своей крепости. Пусть с окрестностями. А что видим мы? Граф взял на себя обязанности губернатора, судьи, а теперь ещё и землеустроителя!

Екатерина выпрямилась в кресле, хмуро оглядев присутствующих.

— К Шереметеву побежали люди. Не из окрестных деревень, заметьте, а из окрестных губерний! Из Самары, Симбирска, Тамбова и Уфы. Есть там и такие. За время восстания в Оренбургской губернии собралось множество беглецов. А теперь побежали новые. Пусть пока мало, и людишек в основном ловят. Но Николай Петрович их принимает! Селит по пустующим деревням, выдаёт инвентарь, семена, скотину. Это что, его забота? Ему крестьян расселять приказано было? Более того, граф самовольно расширил русские пределы и начал осваивать левый берег Яика. То есть Урала.

Потёмкин нахмурился:

— Матушка, а много ли их пришло?

— Много ли? — Екатерина усмехнулась. — Да уже тысячи! Тысячи, Григорий Александрович! Рейнсдорп пишет, что за последние два месяца на другой берег Урала переправилось более тысячи человек! А сколько прошло тайно, лесами да оврагами, тех, кого чиновники не заметили, — и вовсе не известно.

Фаворит покачал головой:

— Тысяча за два месяца — это очень много. Такого наплыва беглых не было со времён прошлых бунтов.

— Вот именно! — произнесла императрица, не скрывая раздражения. — И кто эти людишки? Рейнсдорп пишет, что среди них множество замешанных в пугачёвщине или иных смутьянов, поджёгших поместья или убивших своих хозяев. Тех, кто должен находиться на каторге! А они вольготно расхаживают по степи, благословляют Шереметева и называют его своим спасителем!

Вяземский, до сих пор молчавший, подал голос:

— Ваше Величество, если среди беглых есть пугачёвцы, это уже государственное преступление. Укрывательство бунтовщиков карается…

— Я знаю, чем карается, князь, — Екатерина перебила главу Сената, что позволяла себе очень редко. — Надо разобраться, насколько эти сведения достоверны. Ведь наш герой — мастер придумывать различные отговорки.

Она покопалась в папке и достала другое донесение:

— А вот ещё, от уфимского вице-губернатора. Пишет, что из его провинции с начала года ушло более трёхсот крестьян. Триста душ! Помещики напуганы, требуют вернуть людей. У многих ведь деревни и так опустели. А людям надо восстанавливать разрушенные хозяйства! Только кем? Даже те, кто остался, мечтают сбежать к Шереметеву.

Потёмкин усмехнулся, но усмешка вышла кривой:

— Матушка, а что пишет сам граф? Он хоть как-то объясняет свои действия?

— Николай Петрович пишет красивые доклады, — с усмешкой ответила Екатерина. — Не удивлюсь, если за него это делает Ивашка Белозёров. Юноша действительно талантлив! Рейнсдорп сообщает, что уже трижды посылал в Орскую крепость комиссии. Однако на правом берегу и окрестностях укрепления в деревнях поселились свободные крестьяне. Либо те, чью принадлежность доказать невозможно. Ведь в губерниях, охваченных восстанием, многие записи были уничтожены. И не каждый помещик пошлёт управляющих выяснять принадлежность крепостных. Вернее, никто и не едет. После того как в уфимской провинции пропали люди Демидова и Яковлева, посланные за беглыми рабочими, желающих больше нет. Говорят, шалят разбойные башкиры. Но почему-то они не трогают или не замечают беззащитных крестьян, пробирающихся на юг. А два вооружённых отряда уничтожили.

Последние слова императрица произнесла с сарказмом.

Вяземский тяжело вздохнул:

— Это уже не просто самоволие, Ваше Величество. Такие дела похожи на открытое неповиновение.

— Открытое, — кивнула хозяйка кабинета и страны. — Но и это ещё не всё.

Императрица взяла третье донесение, расправила его и начала читать вслух:

— «Граф Шереметев самовольно, без указа и согласования, предпринял второй военный поход против Малой орды киргиз-кайсаков. Первый в прошлом году закончился неудачно. Но во второй раз графу удалось заманить басурман в засаду. Хан Нуралы казнён вместе со всеми детьми и внуками. Также уничтожена вся степная знать. Войско орды рассеяно, стойбища сожжены, скот угнан в русские пределы. Малая орда перестала существовать как организованная сила. Перебито более пяти тысяч человек. Остальные развеяны. На триста вёрст вглубь от Яика степь опустела».

Екатерина отложила бумагу и посмотрела на присутствующих. Даже не акцент, а сам факт произошедшего резанул слух.

— Что скажете?

Шешковский знал о произошедшем — он сам делал доклад, поэтому молчал, ожидая итогов разговора. Но судя по взгляду императрицы, ему придётся отвечать первым.

— Ваше Величество, хан Нуралы считался нашим союзником. Формально. На деле он постоянно мутил воду, грабил караваны, нападал на русские поселения. Многие в Оренбурге говорили, что от него больше вреда, чем пользы.

— Это так, — кивнула Екатерина. — Но кто дал Шереметеву право вести переговоры с ордами? Или кто разрешил ему начинать войну? Нуралы присягнул России, и его поведение должен рассматривать губернатор Оренбурга. А граф всего лишь комендант одной крепости! Ему поручили охранять границу, а он уничтожил целый народ!

Вяземский покачал головой:

— Ваше Величество, но формально он действовал в интересах империи. Орда действительно грабила караваны, нападала на деревни и поддерживала самозванца Пугачёва. Если разобраться…

— Если разобраться, — перебила императрица, — то офицер не имеет права столь сильно превышать свои полномочия. Даже губернатору это непозволительно. Ведь есть ещё дипломатический аспект. Малая орда — это просто сборище дикарей. Что мне прекрасно известно. Но это наши дикари, которые помогали влиять на Хиву и Бухару. Теперь же ситуация в степи изменилась. Придётся искать и затем утверждать нового хана. А есть ещё Средняя орда, чьи правители подчиняются России только номинально. Вдруг они испугаются столь жестокой расправы над соседями и переметнутся к богдыхану? Нам только с Китаем сложностей не хватало! Сейчас у нас замечательные отношения, идёт торговля по Сибирскому пути. А если басурмане его перекроют? Значит, придётся посылать дополнительные войска. У нас же после восстания проклятого Емельки только долги растут. В прошлом году пришлось временно разрешить многим заводчикам не платить подати. Это не считая компенсации за разрушенные производства!

— А почему бездействует губернатор? — спросил Потёмкин, посмотрев на Шешковского. — И почему молчит Тайная экспедиция?

— Всё очень просто, ваше сиятельство, — ответил Степан Иванович. — Как уже было сказано, на землях Оренбургской губернии беглецов нет. Формально, конечно. Записи утеряны. Поди разбери, кто крепостной, а кто свободный. Тем более когда речь идёт об инородцах, которых там немало. Конечно, можно захолопить крестьян насильно. Только сам Рейнсдорп против такого поворота. Они ведь могут снова восстать. Губернатору же надо восстанавливать и приводить в порядок огромный край, где недавно подавили восстание. А сейчас получается, что ему на блюдечке преподнесли два десятка деревень, которые распахали поля, занялись скотоводством и даже открыли несколько мануфактур. Ещё мужики сильно помогли в восстановлении разрушенных Верхне-Озёрной, Ильинской, Губерлинской и Таналыкской крепостей. Получается сплошная прибыль и возможность слать в столицу бравурные доклады. Помяните моё слово, через год или два Ивана Андреевича наградят. Может, на повышение отправят. Сенат как раз начал обсуждать губернскую реформу. Поверьте, гораздо приятнее возглавлять Калугу или Тверь, а не Оренбург.

Потёмкин понимающе улыбнулся, выслушав главу экспедиции. Зато Вяземский не разобрался в ситуации:

— Тогда зачем он пишет кляузы на Шереметева? Ведь получается, тот восстановил половину губернии вместе с крепостями. Да и разгром орды — это успех. Наоборот, надо было слать победные реляции. Ведь Нуралы действительно помогал бунтовщикам. Я бы на месте Рейнсдорпа быстро нашёл нового хана, утвердил его и выставил как своё достижение. Здесь впору об ордене мечтать и деревеньке с парой сотен душ.

— Так беглые действительно стекаются к Орской крепости, вот губернатор и жалуется. Причём беглецов гораздо больше, чем докладывает Иван Андреевич. И им действительно помогают башкиры, — Шешковский утвердительно кивнул Екатерине, вопросительно посмотревшей на него. — Я недавно получил подтверждение участия некоторых родов в этом деле. Заплатили им конями, зерном и немного серебром. Понятно кто, но прямых доказательств нет. Касательно бездействия чиновников, так всё просто. Николай Петрович поступил хитро. Беглецы селятся на землях Малой орды, пусть она и разгромлена. Только люди губернатора на левый берег Урала без войск не сунутся. А единственной военной силой там является Шереметев, который солдат не даст. Мы вывели из Оренбуржья почти все войска, оставив лишь гарнизоны. Даже я не могу послать своих людей проверить новые поселения. У Тайной экспедиции нет боевых отрядов, а приказать армейскому офицеру мы не можем. Арестовать — всегда пожалуйста. Но в остальном у него своё руководство, которое очень ревностно охраняет свою сферу. Кстати, вы сейчас вице-президент Военной коллегии, ваше сиятельство. Поспособствуйте надавить на нашего героя.

Потёмкин, к которому обратился глава экспедиции, издал нервный смешок:

— Я могу только ходатайствовать об отзыве графа в столицу или о назначении его на новое место. Но боюсь, при попытке вмешательства во внутренние армейские дела граф Панин забудет о болезни и примчится в Петербург искать справедливости. А перед этим саботирует все мои приказы.

— Только этого не хватало! — усмехнулась императрица.

— Позвольте уточнить, Ваше Величество, — произнёс фаворит, — вы не хотите видеть в столице Петра Ивановича или Шереметева?

— Обоих, — в сердцах ответила Екатерина. — Один — зануда, чей отъезд на восток стал истинным благом. Второй — смутьян и авантюрист. Пошли Шереметева в другое место — страшно подумать, что он там устроит. Лучше пусть завтра придут сведения, что граф отправился завоёвывать всю степь, чем ожидать иного подвоха. Пусть лучше бьётся с кочевниками, мне так спокойнее. Но письмо ему надо послать, заодно ревизора от экспедиции. Нечего устраивать новую вольницу, теперь на Урале. Хватит нам Сечи, которую ещё предстоит перевезти на Кубань. Нужно взять ситуацию в Оренбуржье под контроль. Не будем мешать графу заниматься хозяйственными делами. У него это на самом деле выходит хорошо. Однако складывайте все жалобы и иные документы. Чуть позже займёмся его делом. А пока пусть восстанавливает край. Тем более он делает это за свой счёт.

Последние слова предназначались Шешковскому, который тут же кивнул, получив приказ.

Зато мысленно глава экспедиции обдумывал интересный ход со стороны неугомонного Шереметева. Граф умудрился подложить соломку с двух сторон. Сначала он потряс общество, описав чудовищные разрушения и страдания людей, вызванные восстанием Емельки. Заодно выставил себя спасителем, который за свой счёт помогает восстанавливать огромный край. Недаром пылкие московские дворянки во главе с княжной Волконской создали благотворительное общество, призванное помогать людям. В Оренбург уже отправлены зерно, ткани, скот, кожа и инструменты. Неслыханное событие для империи, вызвавшее много шума и обсуждаемое до сих пор. Среди высшего света не принято помогать простым подданным.

Но Николай Петрович не успокоился и проявил себя на военной стезе, да ещё и разбил кочевников. Для русского общества разница между киргиз-кайсаками и ногайцами невелика. Всех степняков называют татарами и не любят. Против исторической памяти не пойдёшь. Поэтому на сторону смутьяна встала вся армия, не считая части гвардии, и большинство обычных дворян. Его деяния считают не преступлением, а подвигом. И попробуй кого переубеди. Вот и Рейнсдорп просто пишет жалобы, стараясь не ссориться с беспокойным комендантом крепости.

А ещё Степан Иванович прекрасно понимал отношение императрицы. Она обо всём догадалась. Только её мало волнуют действия графа. В концеконцов, тот тратит свои деньги и действительно приносит пользу. Ну уничтожил он несколько тысяч степняков. Плевать Екатерина хотела на каких-то дикарей.

Проблема глубже. Потёмкин назначен генерал-губернатором Новороссии. И на фаворита будут обращены взгляды высшего света. Той части, которая не зависит от временщика, искренне его презирая. А ещё фрондёры, особенно московские, будут сравнивать достижения светлейшего князя и графа. Заодно посчитают расходы, что москвичи очень любят. Один Разумовский чего стоит! Кирилл Григорьевич больше всех сопротивлялся назначению Гришки, даже нарушил приказ и приехал в Петербург, добившись аудиенции императрицы. Но всё было бесполезно.

Так вот, даже человек, далёкий от ситуации, прекрасно понимал, что сравнение будет не в пользу Потёмкина. С учётом вороватой натуры временщика это вызовет недовольство у очень многих людей. Теперь бы понять, чем всё закончится.

Только сейчас Шешковский поймал себя на мысли, что русское общество резко изменилось и раскололось. Сторонники перемен выбрали своим знаменем цесаревича и потихоньку группируются вокруг него. Этих людей не устраивала нездоровая ситуация при дворе и отсутствие необходимых реформ, обещанных Екатериной и остающихся на бумаге почти пятнадцать лет. Пока происходящее неопасно. Хотя Павел, опираясь на поддержку супруги, начал вести себя иначе, посвящая много времени и сил благотворительности. В Петербурге появились школа, училище, приют и общественная больница под покровительством наследника и Натальи Алексеевны.

Ещё и публикации в газете, где Павел под псевдонимом задавал вроде простые, но сложные и даже неразрешимые вопросы. Глава экспедиции просто не понимал, как остановить происходящие процессы без жёстких карательных мер. Самое поганое, что умным людям понятно, кто стал причиной происходящего. Только даже ссылка или смерть Шереметева ничего не принесёт. Граф попросту станет знаменем недовольных, которые могут приступить к более решительным действиям. К тому же устранение Николая Петровича нанесёт большой урон экономике страны. Всё-таки Шешковский не враг России и прекрасно понимал позитивные изменения, вызванные деятельностью смутьяна. Императрица — тоже, хоть и ревновала к славе аристократа. Но вот насколько хватит её терпения? Об этом глава экспедиции решил пока не думать.

Глава 1

Июль 1776 года. Орская крепость. Российская империя

Погода стояла жаркая, зато без обычных для этих мест ветров. Небо выцвело до блёклой синевы. Солнце поднималось так рано, что караульные у ворот успевали смениться дважды, прежде чем тень от стен начинала укорачиваться. Степь за крепостными валами уже стала желтеть. Трава поднялась выше колена, а по балкам и ложбинам, где держалась влага, буйно разросся тальник. Даже обычно голые холмы на горизонте покрылись разнотравьем, и от этого пейзаж вокруг крепости казался почти уютным, а не суровым. Понятно, что вскоре трава высохнет, а цвета пожухнут, но пока надо наслаждаться моментом. По такой степи хочется просто скакать, дышать пьяным воздухом свободы и ни о чём не думать. К сожалению, у меня мало времени для подобного времяпрепровождения.

Яик в этом году разлился широко, но к маю вошёл в берега и теперь мерно катил свои мутноватые и беспокойные воды. По реке то и дело сновали лодки. Мы наладили выпуск составных судёнышек на собственной небольшой верфи. Хотя это больше универсальное столярное производство. Оно нам здорово помогло. Не ждать же каждую деталь из Оренбурга? Лучше привезти станки и работать самим. Что я и сделал ещё в прошлом году. Поэтому сейчас гребцы налегали на вёсла наших лодок, на корме которых сидели старшие рыбаки, оглядывая окрестности. Река жила своей жизнью — неспешной, но деловитой.

Рыболовецкая артель, собранная ещё в августе прошлого года, заработала на полную катушку. Весенний лов оказался под запретом. Это я распорядился дать рыбе время отнереститься. Мужики тогда ворчали, но ослушаться не посмели. Зато теперь, когда запрет сняли, сети ставили с утра до ночи. С уловом везло: язь, жерех, судак, а в омутах попадались сомы — да такие, что двоим едва удавалось вытащить. Рыбу жарили, варили, солили, вялили и коптили. Дым от коптилен тянулся вдоль берега, смешиваясь с запахом нагретой воды и тины. Благо топлива у нас теперь в достатке.

Продуктов в крепости нынче тоже хватало, и это непривычно. Ещё года два назад в Орской крепости поминали лихое время, когда сухари выдавали по весу, а мяса не видели вовсе. Округу тогда наводнили пугачёвцы и степные разбойники, перекрывшие торговые пути. Теперь же на складах лежали кули с мукой, бочонки с солониной, мешки с крупой — припасы, заготовленные впрок осенью и привезённые мной.

Люди, многие из которых прежде не ели досыта, теперь дивились собственному достатку. Больше всего, конечно, было конины и мяса сайгаков, заготовленного осенью, но тем не менее. В этом году прибавится и вдоволь баранины. Кто-то ворчал, что конина — нечистое мясо и об этом написано в Ветхом Завете. Но голодным не до прихотей. Впрочем, провокаторов быстро затыкали.

В основном волна гадостей шла от попов, начавших потихоньку поднимать голову. Длинногривым ребятам не давали покоя растущие как на дрожжах поселения. Муллы тоже зашевелились, но мы достаточно далеко, а ближайшие мечети находятся в Оренбурге и Каргалах, то есть почти в трёхстах вёрстах. Поэтому с этой стороны удара пока ждать рано, в отличие от РПЦ.

Ко мне уже приезжала целая делегация во главе с иеромонахом Вознесенского монастыря Варнавой и епископом Оренбургским Феофилом. Такой десант вполне понятен. Ведь в округе появилось много деревень, которые надо окормлять, то есть доить. Заодно необходимо решить вопрос со старообрядцами и язычниками. В процессе разговора стало понятно, что этот аспект волнует священников больше всего. После денег, разумеется. И конечно, начальство в рясах попыталось мне попенять на отсутствие церквей, которые якобы надо строить в первую очередь. В ответ я сказал, что главное — накормить людей, а обряды временно можно проводить и в обычных домах. Кстати, настоятель Орского Преображенского храма так и делал, отправляя двух подчинённых по деревням, где те крестят и венчают людей. С отпеванием у нас пока хуже — не хватает кадров.

Высокопоставленные гости объявили, что пришлют новых настоятелей, и вновь намекнули на строительство церквей. В ответ я предложил им взять на себя финансовую сторону вопроса. Со своей стороны мы выделим работников. Товарищи в рясах заикнулись о кирпичном заводе и материале, но почему-то отказались его приобретать. Думали, что получат всё бесплатно. В общем, пока это была разведка боем, и Варнава пообещал построить два храма за свой счёт. Феофил же почти сразу прислал трёх священников. От них и пошла волна негатива.

Думаю, основные боевые действия впереди. Уж больно высшие церковники любят халяву и до сих пор не могут понять моего прохладного отношения к пожертвованиям. Ладно, будем разбираться в процессе. Пока у меня имелись гораздо более важные проекты. Туда и шла продукция с кирпичного завода.

У южной стены мастера заканчивали наладку ветряной мельницы голландского типа. Поставленный на высоком срубе восьмигранный шатёр с поворотным механизмом уже ворочал крыльями. Лопасти, обшитые тёсом, медленно вращались даже при слабом ветерке, шелестя на удивление мелодично. Как запустят мельницу, можно будет молоть муку не на ручных жерновах, а по-настоящему — не только для одной крепости, но и для всех деревень, в том числе на продажу. Хлеб в степи всегда в цене. Но это планы на будущее. Пока надо перемолоть то, что осталось на складах. Этим мы вскоре займёмся. Элеваторов здесь нет, поэтому зерно быстро портится. Ничего, осенью будет своё, и ещё привезут заказанное мной из Самары.

Чуть поодаль, где в Яик впадала Орь, мы устроили две запруды. Вода в них стояла мутная, но сильная. Запоры сделали на совесть, и поток бил с такой силой, что деревянные водяные колёса крутились безостановочно с тяжёлым, ровным гулом. Одно колесо приводило в движение лесопильную раму, другое — верстак для обтёски брёвен. Пилили в основном сосну и лиственницу, которые тащили возами от Сакмары. Доски выходили ровные, чистые, без свилей. Шли они на строительство изб, амбаров, а также лодок различного вида, которые я велел закладывать на верфи, расположенной рядом.