Жакаранда

Спальня – комната Клода – оказалась по-спартански узкой, с простой кроватью и холщовыми мешками на полу, в которых хранилась одежда. Я лёг на продавленный в середине поролоновый матрас и тут же уснул, сражённый усталостью и впечатлениями за день. Где-то посреди ночи я почувствовал, что Клод подлёг ко мне. Из-за формы матраса мы оказались притиснуты вплотную, в неловкой для молодых людей нашего возраста близости. Он жарко дышал мне в лицо. Я отвернул голову к стене. Теперь я не спал, но пошевелиться не решался. Из-за жары, комаров и тесноты в этой неудобной кровати было уже не заснуть.

Всю долгую ночь я спрашивал себя, что я здесь забыл. То, что я находился в этом месте, казалось чем-то нереальным, настолько странным, что это больше походило на сон. Я чувствовал себя в прямом смысле инородным, что было одновременно ужасно и волнующе, мне хотелось бежать из страха перед неизвестностью и остаться исследовать этот новый мир. С первыми лучами зари, когда из мечети неподалёку донёсся азан, моё тело наконец расслабилось и я почувствовал, как ко мне возвращается сон.

7

Наверное, я спал слишком долго, потому что, когда проснулся, в доме никого не было и только Жозефина подметала двор. Я думал принять душ, но, когда она поставила мне пластмассовый таз с тёплой водой у дверей нужника, я понял, что это отвратительное место служит заодно и ванной комнатой. Это было выше моих сил – набрав воздуха, я заглянул туда, только чтобы опорожнить мочевой пузырь, после чего кое-как умыл лицо над раковиной во дворе и влез во вчерашнюю одежду. Затем я опять улёгся на кровать, чтобы полистать мангу с плеером в ушах. Ближе к полудню вернулся Клод и протянул мне записку от матери: “Милан, не хотела тебя будить. Я съезжу на день в Бутаре за парой документов. До вечера. Мама”.

– Что такое Бутаре?

– Город на юге. Твоя мать из тех краёв.

– А-а…

– Чем занят?

– Ничем. Ты не знаешь, где можно обменять деньги? У меня есть немного французских франков.

– Так… Обувайся, пойдёшь со мной. У меня как раз пара дел на районе.

Я спрыгнул с кровати, надел кеды, сунул в правый носок несколько купюр, и мы вышли в полуденное солнце. Стоял сухой сезон, и я щурил глаза от ослепительной белизны. Кругом было много людей, машин, и всюду – красная летучая пыль, от которой першило в горле. Мы шли по длинному проспекту без тротуаров. Я старался следить за открытыми люками, глубокими канавами с нечистотами, машинами и микроавтобусами, которые проносились совсем рядом, непрерывно сигналя. Когда мы подошли к аптеке, Клод сказал ждать его снаружи. Ко мне тут же приблизился грязный босой ребёнок в лохмотьях, с коростами на лысой голове, который вёл за собой слепого старика с гноящимися глазами и почти без зубов – они просили милостыню. Ребёнок упорно направлял руку старика, чтобы тот коснулся моего локтя. И твердил по кругу: “Дайте денег, дайте денег”. Прохожие останавливались и с любопытством наблюдали за сценой. Я повторял “нет”, но ребёнок настаивал, а старик меня не отпускал. Мне стало не по себе; нас уже обступила небольшая толпа, все смеялись и обсуждали происходящее. Я уже думал про пару купюр в носке, но доставать их под столькими взглядами было нельзя. Клод, выйдя из аптеки, тут же уверенно отогнал нищих, положив зрелищу конец, и мы двинулись дальше. Где бы мы ни шли, все открыто разглядывали меня, оборачивались, провожали глазами, даже когда я был уже далеко, прерывали разговоры и бесстрастно – без видимой злобы, но и без радушия – мерили пристальным и часто удивлённым взглядом. Меня это угнетало и сбивало с толку.

– Почему все на меня смотрят?

– Чего?

– Да глянь, все на меня пялятся, стрёмно как-то! Зачем?

– А… Так это потому, что ты белый.

– Белый? Ничего подобного. Я насколько белый, настолько и чёрный.

– Ты о чём вообще? Ты – белый. Белейший. Как, кстати, и твоя мать. Она из побелевших темнокожих.

– Бред какой-то… Моя мать одного с тобой цвета.

– На твою мать только глянешь – как она ходит, как держится, как одевается, – и сразу понятно, что она белая. Как и ты – этого не спрячешь. Нужно просто принять, обижаться тут не на что.

– Я и не обижаюсь. Просто говорю, что я метис.

– Кто?

– Метис.

– А, метис, ну-ну… Забудь. Ты музунгу. Белый как снег, и точка. Метис – такого не бывает.

С широкой асфальтированной дороги мы свернули на грунтовую и углубились в ещё более густонаселённый район, где бетонные и саманные домишки с крышами из профлиста жались друг к другу кучками. Миновав десяток ларьков, торгующих батарейками, солью, напитками и туалетной бумагой, несколько парикмахерских, мясную лавку, пару хозяйственных магазинов и автомастерскую, где пол насквозь пропитался моторным маслом, мы оказались перед небольшим домом, который ничем не выделялся, кроме выходящей на улицу террасы за толстой решёткой. Когда мы вошли, Клод послал какого-то мальчишку за “Дедой”.

– Этот мужик, Деда, обменяет деньги. Можешь ему доверять.

Подошёл мужчина, из одежды на нём было только обёрнутое вокруг бёдер полотенце. Из-за сонного взгляда и следов от подушки на щеке я подумал, что мы подняли его посреди сиесты. После пары реплик, отдалённо напоминавших переговоры, этот человек вышел и вернулся с калькулятором и прозрачным пакетом, набитым руандийскими франками. Он быстро и с силой настучал что-то на больших кнопках, потом показал мне на экране число с множеством нулей. Я, не имея ни малейшего представления о курсе, кивнул, решив довериться словам Клода. Покончив со сделкой, я вышел от Деды с раздутым от банкнот большим почтовым конвертом. Клод сказал быть осторожнее и спрятать его под футболку. Мы немного прошли по улице, где Клод, словно местный депутат, здоровался с каждым, и свернули в грязный, пропахший мочой проулок, похожий на длинный коридор со стенами, покрытыми штукатуркой с подмешанным в неё битым бутылочным стеклом. Проход вывел нас в широкий двор, окружённый домишками в плачевном состоянии. Росшее посреди двора авокадо немного скрашивало общую убогость лачуг с облупленной краской на стенах. Из каждого закутка трещало радио, и толпа ребят обоих полов, от восьми до двадцати лет, удивлённо меня разглядывала. Сам двор был завален всем подряд и представлял собой невообразимую свалку запчастей, двигателей, рам, грузовых покрышек, груд металлолома, холодильников, полусгнивших досок, ломаных стульев, жёлтых канистр и пластиковых тентов с логотипом ООН. Как будто ураган прошёлся по барахолке. Малыши сидели на земле и мастерили машинки из проволоки, резинок и бутылочных пробок, те, что постарше, забравшись на крышу, пытались запустить воздушного змея из пакетов. В углу подростки с голыми торсами качались, используя гантели из жестянок с залитым внутрь цементом, другие лежали на циновках в тени дерева и дремали или нюхали клей. Я прошёл за Клодом в одну из лачуг. Первые секунды я привыкал к темноте и затхлому запаху. Потом кто-то кашлянул, и на убогом матрасе у стены я заметил человека лет двадцати с небольшим. Вокруг всё, от пола до потолка, было заставлено фантастическим количеством видеокассет, дисков, а главное – книг. Человек сел, опершись на стену, и Клод протянул ему несколько лекарственных упаковок. Из-за впалых щёк, бритой головы, худобы и слегка уголовного вида незнакомец немного пугал. Слабо улыбнувшись, он указал нам на странно смотревшиеся тут табуретки. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и говорил он нарочито медленно, с растяжкой.

– Как тебя зовут?

– Милан, – ответил я, хотя не был уверен, что вопрос адресован мне, так как его левый глаз сильно косил в сторону.

– Как Милан Кундера, – заметил он с апломбом.

– Ага.

– Ты читал “Невыносимую лёгкость бытия”?

– Нет. Кажется, отец её любит, отсюда и имя.

Странный оскал никак не сходил с его лица, и мне стало совсем не по себе.

– Меня зовут Сартр, как Жан-Поля.

– Приятно познакомиться.

– Знаешь его?

– Кого?

– Жан-Поля Сартра?

– Честно говоря, нет…

Я смутно припоминал чёрно-белые снимки какого-то типа с жабьим лицом, всегда при галстуке, с трубкой во рту, толстыми интеллигентскими очками, косым пробором и, конечно, косоглазием.

– Это писатель, философ, драматург и очень идейный деятель культуры. Если ты француз, то должен его знать!

Его менторский тон начинал действовать мне на нервы, но я старался этого не показывать.

– Меня не очень интересуют книги и писатели…

– А что же тогда интересует?

– Музыка.

– О! Музыка! Какой жанр?

– В основном рок.

– Я помню, как ты скакал и катался по ковру! – прыснул Клод.

Меня поразило, что Клод вспоминает об этом так весело, хотя тогда он будто замкнулся в молчании и ничего не воспринимал. Стоявший передо мной парень был совсем не похож на мальчика четырёхлетней давности. И всё же у нас были общие воспоминания. От этой мысли мне стало радостнее и спокойнее. Она как-то оправдывала то, что я здесь.

Сартр поднялся. Он был в плавках. Худоба подчёркивала его болезненный вид.

– У меня малярия, – сказал он, почёсывая голову и оглядывая комнату, будто что-то искал. – Но Клод принёс мне антибиотиков, так что скоро я буду здоров, и мы ещё выпьем по стаканчику в здешних барах!

Он порылся в стопке пластинок, вытащил одну и поставил в проигрыватель, который я в этом бардаке не заметил. Я узнал Pink Floyd, одну из немногих рок-групп, которую любил слушать отец, поклонник джаза.

– Давай, покажи нам, как танцуешь, – бросил Сартр.

– А?

– Любишь танцевать? Ну так покажи как.

– Это давно было. Я таким больше не занимаюсь. И вообще тупо как-то – мы друг друга знаем пять секунд, а ты меня плясать просишь.

Клод с Сартром рассмеялись. И я не мог понять, надо мной или нет.

– Обещай, что станцуешь, когда я поправлюсь.

– Ладно-ладно… Посмотрим.

Мне хотелось в туалет, но я предполагал, что тут с этим ещё хуже, чем у Бабули. Сартр уселся обратно на матрас и налил себе воды.

– Ты в Руанде первый раз?

– Да, я здесь с мамой. Она руандийка.

– Знаю твою мать, она сестра Клода.

– Нет, тётя.

– Она мне не тётя, а сестра, – возразил Клод, глядя на меня удивлённо.

– В смысле? Она мне сказала, что ты её племянник. И вообще, какая она тебе сестра?

– Старшая сестра, говорю же.

– Да что за бред?

– Венансия – моя старшая сестра.

– Быть не может. У вас с ней разница почти тридцать лет. В смысле, как Бабуля…

– Я сын не Бабули, а твоего деда, Эмманюэля, отца твоей матери.

– Моего деда Эмманюэля?

– Ну и дела! Твой дядя – твой ровесник, – усмехнулся Сартр.

Это было слишком. Я отказывался понимать.

– Но… где тогда твои родители?

– Я сирота. Бабуля взяла меня к себе четыре года назад, когда вы отправили меня назад в Руанду.

В последних словах мне послышался упрёк, а может, померещилось из-за чувства вины. Меня снова поставили перед фактом. Я привык не задавать лишних вопросов, так что не решился обсуждать это при Сартре, к тому же я видел, что Клод смущён. Разговор вдруг отбросил нас обратно в 1994 год, а возвращаться туда, возможно, было ещё рано.

Конец неловкости положил внезапно вошедший без стука мужчина. Он протянул Сартру стопку книг, тот глянул на неё мельком и тут же вернул все, кроме одной.

– Остальные забирай, дешёвая церковщина. А вот эту я куплю за тысячу.

– За две, командир, – выпалил мужчина.

– Полторы, последняя цена.

Сартр подождал, пока тот уйдёт подальше, прежде чем ликовать:

– Люди вообще ни черта не разбираются в ценности книг! Он только что продал мне полное собрание Сен-Жон Перса в издании “Плеяды” по цене бутылки пива.

– Ты коллекционер? – спросил я, изображая интерес, хотя всё ещё не оправился после откровений Клода.

– Нет, я рыцарь. Я спасаю мировую культуру от варварства.

– А, окей… Ну а что ты потом делаешь со всеми этими книгами? Перепродаёшь?

– Продаю? Кому? Никто не читает. Разве что Библию, да и то в скверных переводах.

– А откуда тогда вообще все эти книги?

– От белых, которых во время геноцида эвакуировали. Они улетали впопыхах, в первые же дни, захватив домашних животных, а всё остальное бросали: прислугу, машины, бытовую технику, музыку и книги. Я всего лишь спасал то, что иначе сгинуло бы в пожаре людского безумия.

Клод видел, что беседа начинает меня напрягать, так что прервал лирические и самодовольные излияния Сартра, сказав, что нам надо идти.

На оживлённой улице я расслабился и вернулся к разговору:

– Как ты с Сартром познакомился?

– Это он подобрал меня во время геноцида. Он сиротам за старшего брата. Сам видел, у него там “Дворец” mayibobo – дом для уличных детей, майибобо, убежище брошенных. Он заботится о них, защищает.

– И чем они живут?

– Как и все. Выкручиваются. Младшие просят в городе милостыню или барыжат понемногу. Ничего опасного. Потом сдают всё в общий котёл, которым Сартр распоряжается на благо общины.

Я слушал, как Клод рассказывает о Сартре и детях из его Дворца, а сам хотел говорить о другом – о матери, её родителях, о Бабуле, о том, как Клод вернулся в Руанду. Но это было слишком. Слишком рано, слишком важно, слишком сложно. Я чувствовал усталость, мне просто хотелось сходить в чистый туалет, поспать на мягкой и удобной кровати, принять душистую ванну в не провонявшем мочой и дерьмом помещении.

8

Дни шли, а мама всё не возвращалась в Кигали. Как-то утром она позвонила на стационарный Бабулин телефон – соединение было плохое, звук прерывался: “…Милан… я пока застряла… Бутаре… решить срочные дела… объясню… добр, дай Бабулю…” Бабуля взяла трубку, и они долго говорили. Беседа показалась мне напряжённой, и Бабуля повесила трубку с мрачным видом.

– Мама сказала, когда вернётся?

– Не знаю. С Венансией всегда проблемы.

Она была явно расстроена и только бормотала что-то, прицокивая языком. Походя отчитала Жозефину, которая принесла два термоса с чаем. Один на завтрак, а другой – чтобы Бабуля взяла с собой. Бабушка работала медсестрой в Кигальской центральной больнице, и я видел её редко. Когда она возвращалась, мы с Клодом ещё гуляли – чаще всего зависали у Сартра, где проводили большую часть времени. Мы целыми днями слушали музыку, и я открывал для себя новые стили: хайлайф, афробит, фанк, соул, румбу. Клод предпочитал пересекаться с Бабулей как можно реже. Считал её суровой и властной. Несколько раз он давал мне понять, что моя мать, покидая страну, сбегала не только от погромов, но и от неё. Но мне было всё равно, я вставал пораньше, чтобы позавтракать с Бабулей. Это была единственная возможность чуть больше о ней узнать, хотя она тоже не очень-то любила рассказывать.

– Кушайте! Кушайте! – настаивала она за столом.

– Спасибо, Бабуля, манго изумительные.

Она улыбалась. Видя, как я ем, она испытывала почти физическое удовольствие. И гордилась моей прожорливостью.

– Мужчины должны есть! Очень важно!

У неё были незыблемые взгляды на все аспекты жизни. Меня эти повелительные высказывания забавляли, как и её одержимость ценами на сахар. На одну чашку чая она клала четыре ложки с горкой, а чай пила постоянно.

Когда в 1973 году мама бежала из Руанды, Бабуля тоже уехала, но в Бурунди, и обосновалась в районе руандийских беженцев в Бужумбуре. Там она заботилась о детях родного брата и ещё пары двоюродных. Работала в больнице и через пятнадцать лет сумела купить скромный дом. После геноцида она вернулась в Руанду. Бабуля говорила, что в Руанде жить сложнее, чем в Бурунди. Когда я спрашивал, не жалеет ли она, что уехала оттуда, она отвечала: “Руанда лучше, здесь я дома, но сахар очень дорогой”. Я о стольком хотел её расспросить, но так как французский у неё был в зачаточном состоянии, приходилось довольствоваться нашими поверхностными беседами. Тем не менее я узнавал её лучше. Бабуля была очень набожна, каждое воскресное утро она шла в церковь. Она и нас звала пойти с ней, но Клод отказывался наотрез. Он утверждал, что католическая церковь в Руанде – соучастница геноцида, что многие священники замешаны в убийствах, и он не представляет, как станет молиться в местах, которые использовались как бойни. Лучше он будет жить со своей верой сам по себе.

Как-то в воскресенье я решил пойти вместе с Бабулей. Когда рано утром мы вышли из дома, Клод всё ещё дрых. Накануне мы вернулись поздно, и я пожинал плоды вчерашних излишеств, так что не уснуть на мессе было для меня настоящим испытанием – два часа слушать киньяруанда, сидя на жёсткой скамье в тесноте и духоте. Только чудесное пение хора более-менее удерживало меня на плаву. Когда мы вышли, двор церкви был забит битком, и Бабуля с гордостью представила меня своим подругам – нарядным пожилым дамам, дивившимся на странного белокожего внука, не знающего ни слова на киньяруанда. Я был диковинкой, причудливым плодом с витиеватого семейного древа.

Вечером в тот же день, после нескольких банок пива во Дворце, я сказал Сартру, что впечатлён его музыкальной коллекцией. Он тут же принялся рассказывать:

– Был тогда один парень, его звали Сынок, он ещё учился в Германии. В Руанду он вернулся с огромной коллекцией пластинок, которую везли океаном в большом контейнере. Посылка шла много месяцев, но когда пластинки прибыли в Кигали, это стало настоящим событием. Во всей стране никогда столько не видели! Об этом даже на радио говорили. Когда в апреле девяносто четвёртого Сынка убили вместе с его семьёй, я пробрался туда с тачкой, чтобы забрать всё, пока убийцы не подожгли дом. В тот день я снова спас культуру!

– Аха-ха… хороший эвфемизм для мародёрства, – засмеялся я.

Но едва я договорил, как по лицу Сартра пробежала нехорошая тень. Он бросился на меня и стал яростно избивать. Майибобо кинулись к нам, схватили его за руки, пока он совсем меня не отделал. Он был в бешенстве, оттащить его смогли только толпой.

– Ты кем себя возомнил? Пришёл ко мне в дом и мародёром зовёшь, паскуда мелкая?

– Прости, Сартр, я же шутил.

– Думаешь, у нас здесь шутят с такими обвинениями?

– Прости меня, правда. Я ничего плохого не думал, честное слово…

Клод взял Сартра под локоть и увёл в угол двора, чтобы вразумить. Верхняя губа кровила, и я водил по ней языком, чувствуя привкус металла. Я не решался поднять голову. Я думал вернуться к Бабуле, но все ещё не знал, как найти дорогу в лабиринте местных улиц. Несколько минут спустя успокоившийся Сартр подошёл ко мне с мрачноватым видом:

– Тысяча извинений, Милан. Не знаю, что на меня нашло. Только сейчас понял, что ты это не со зла.

– Ничего, всё в порядке, – ответил я, всё ещё его побаиваясь.

Мы пожали руки, и Сартр, достав из кармана несколько купюр, крикнул в пространство, что угощает всех банановым пивом. Весь двор захлопал ему, радостно завопил, и когда прибыли канистры с урвагвой, мы все вооружились соломинками и начали пить. Вкус был мягкий и сладкий, алкоголя почти не чувствовалось. Двое майибобо притащили во двор целое ведро самсы с говядиной. Дети макали её в сосуд с перцем. Когда я попробовал тоже, перец так обжёг мне рот, что я завизжал и запрыгал на месте. Двор, заливаясь смехом, ждал продолжения, и я, желая доказать, что я не маленький белый неженка, ещё раз наступил на те же грабли. Чтобы затушить пожар во рту, пришлось долго не отрываясь сосать через соломинку банановое пиво. Чем Сартр, разумеется, и воспользовался, попросив показать ему мой танец. Алкоголь делал своё дело, и я уже был готов на всё, когда появился Клод с первым альбомом Rage Against the Machine.

– У тебя такой же был тогда? – спросил он с сияющим взглядом, довольный, что нашёл в коллекции Сартра нужный диск. – Я помню горящего человека на обложке. Я помню горящего человека, – повторил он.

Когда заиграл первый трек, я, в урвагвовом хмелю, сорвал футболку и стал трясти головой в разные стороны. Поначалу все смотрели на меня странно. Тогда я толкнул плечом Клода, а он меня в ответ – с такой силой, что я растянулся на земле. Дети завизжали от смеха и бросились повторять за нами. Скоро площадка перед Дворцом превратилась в огромный слэм. Майибобо прыгали повсюду, неистово толкались, спотыкались о металлолом, падали, вставали, трясли головами, как взбесившиеся отбойные молотки. Сартр, забравшись на авокадо в одних трусах, ошалело раскачивал крону, а из динамиков Зак де ла Роча орал: “Killing in the name of”. Мы могли бесноваться так всю ночь, если б внезапное отключение электричества не прервало наш рейв.

Возвращаясь к дому Бабули в усеянной огнями, точно новогодними гирляндами, кигалийской ночи, мы с Клодом, рука об руку, словно два блаженных алкоголика, горланили луне про нашу ярость. На большом проспекте проститутки стреляли глазами в прохожих, а пьяницы мочились в канавы выпитым пивом. Добравшись до дома, мы тихонько прокрались в спальню, чтобы не разбудить Бабулю. На часах было три ночи. Я предупредил Клода, что у меня для него сюрприз, и достал из чемодана плюшевую игрушку с ярмарки – ту самую, которую так и не смог ему подарить. От изумления он раскрыл рот, и тут же всё его лицо вспыхнуло в широкой улыбке.

– Ты не забыл. Спасибо, брат, ты меня не забыл…

Он расплакался у меня на руках, дав волю давно затаённым слезам, как это умеют лишь пьяные. Мы засыпали, прижавшись друг к другу, как тогда. Братьями. Сердце во мне сочилось счастьем.

Я уже успел заснуть, как вдруг почувствовал боль. Внутри живота зрело извержение вулкана. Причину внезапного жжения подсказала кислая отрыжка с привкусом перца, мяса и бананового пива. Снаружи была непроглядная ночь, рядом шумно посапывал Клод. Я собрал все свои силы, спрыгнул с кровати и стрелой пересёк двор на подкашивающихся ногах, содрогаясь от спазмов и обливаясь холодным потом. Я был на грани обморока. А через секунду нырнул с головой в иное измерение, новое пространство-время. В следующие часы я узнал, что после определённого балла по магнитуде диарея может переходить в метафизический опыт. Когда я, со штанами на щиколотках, из последних сил опорожнял своё тело, нужник в Бабулином дворе, который раньше казался мне худшим местом в мире, стал убежищем, дружественным уголком, коконом, спасшим той ночью мою жизнь, дав исторгнуть из себя всех бесов.

9

Мама всё не возвращалась. Я часто бродил по району один, у меня появились свои ориентиры. Дни я проводил во Дворце, где открывал для себя пластинки со всего мира, резался в карты с детьми и учился у Сартра играть в игисоро. Иногда забредал в спортивный клуб “Рафики”, попинать мяч или покидать его в корзину, смотрел вместе с Клодом индийские фильмы в кинотеатре “Майака”, ходил с Жозефиной на рынок, а с Бабулей в церковь. Меня больше не смущали взгляды прохожих, я перестал их замечать. Дальше нашего района я не забредал. Кигали сводился для меня к Ньямирамбо. Ньямирамбо – это и был Кигали.

Из ларька на углу можно было звонить. Однажды я потратил последние руандийские франки на звонок Надеж. Она удивилась, когда услышала мой голос, и, вскрикнув от радости, засыпала меня вопросами:

– Ну? Как ты там? Давай рассказывай!

– В общем, с утра мы ездим в саванну охотиться на львов, после обеда плаваем в пирогах по кишащей крокодилами реке, а вечером танцуем голышом вокруг костра под бой тамтамов.

– Ха-ха-ха… Дурачок! Не, ну а правда?

– Да особо ничего не происходит. Я тут встретил Клода, потом расскажу. Мы вместе тусим. Зависаем на районе, слушаем музло, пьём пивко, пинаем балду. Как во Франции, в общем. Первые дни дались нелегко, врать не буду, всё непривычно, пыль, жара, комары. Да ещё мать, как мы приехали, сразу пропала – надо какие-то бумажные дела утрясти на другом конце страны. Но я уже освоился.

– А как с политической обстановкой и войной?

– О, ну… Тут такое чувство, будто это уже из древней истории. Про это как-то не говорят, так что я тоже не поднимаю тему. Ну а ты как?

– Версаль – сам представляешь, скисаю от скуки. Разве что на прошлой неделе сестра мамина, ну, знаешь, которая в Мексике живёт…

– А, да, художница?

– Ага. Останавливалась у нас на несколько дней. Подарила мне фотик, полупрофессиональный, и всю неделю таскала по парижским музеям и галереям. Было зашибись! С тех пор я только и делаю, что фотографирую. Мне прямо зашло.

– Ладно, я побегу. А то чувак в ларьке, откуда звоню, показывает, чтобы я вешал трубку.

– Окей. В следующий раз с тобой поеду!

Когда я вернулся домой, Клода там не было. Я ждал его в гостиной, слушая Фелу Кути[2], пока во дворе суетилась Жозефина. Наверное, мы были ровесниками, но вся её жизнь представляла собой череду работ по дому: мыть, драить, готовить – и так по кругу. Она работала на Бабулю с Клодом семь дней в неделю, с утра до вечера, ела одна в своём углу, спала на простой циновке под навесом в глубине двора и никогда не слышала ни “спасибо”, ни “пожалуйста”, как несчастная сиротка из сказок братьев Гримм. Бабуля не купалась в золоте, так что наверняка Жозефина получала крохи. Для всех она была невидимкой. Я ничего не знал про её жизнь, а языковой барьер мешал расспросить обо всём, что меня интересовало: откуда она? где живёт её семья? как она здесь оказалась? о каком будущем мечтает? Чтобы как-то отблагодарить её за то, что уже много дней её заботами живу как шах, я не придумал ничего лучше, как заплатить ей за труд. Я вернулся в комнату и пересчитал деньги. У меня оставалось ещё триста французских франков, так что я решил пойти обменять их у Деды.