Жакаранда

Сильно позже, когда диск уже кончился, сквозь дрёму я услышал стон. Я не сразу понял, что звуки доносятся снизу. От Клода. Я свесился с кровати над его матрасом и спросил, всё ли в порядке. Он стонал как раненый зверь. Потом, так и не проснувшись, начал всхлипывать, сперва тихо и тоненько, но вскоре всхлипы перешли в отчаянные, гортанные рыдания. Я включил лампу у изголовья. Щёки у него были мокрые от слёз, он шмыгал носом и бормотал во сне что-то на киньяруанда. Длинные, испуганные, непонятные реплики, в которых одни и те же слова повторялись снова и снова. Я хотел уже спуститься позвать мать, но тут подумал ещё раз, что мы с ним теперь братья. И прямо сейчас скрепляется наша связь. Я должен защитить его, как он наверняка защитит меня в будущем. Если не я, то кто? На его потном лице читался дикий ужас. Я прилёг к нему на матрас и, так как спал он, свернувшись калачиком, прижался к его спине. Потом обнял. Он дрожал, продолжая стонать и всхлипывать. Тогда я стал шептать ему что-то успокоительное вроде “Не бойся, я здесь”. Я шептал это, не обращая внимания на его судороги, повторял сотни раз, пока наконец он не затих и наше дыхание не сравнялось. Рано утром мама нашла нас обоих на матрасе, мы спали обнявшись. Как братья.

4

Остаться на второй год – унизительно. В классе меня окружали какие-то гномы, лепреконы и карлики, только-только из началки. Я поклялся, что в жизни больше ничего не провалю. Мало того, я решил стать лучшим учеником, получить блестящее образование и как можно скорее обрести финансовую независимость, чтобы съехать от родителей – из этого дома, который никогда не чувствовал своим.

Мама наняла в магазин продавщицу, чтобы больше заниматься Клодом. Она водила его по врачам, ходила с ним на приёмы в мэрию и префектуру, чтобы утрясти многочисленные формальности. Всё остальное время Клод проводил у неё в магазине, смотрел маленький телевизор, стоявший в подсобке. По вечерам, пока я делал домашнее задание у себя наверху, мама с Клодом садились за кухонный стол и усердно занимались французским, всякий раз не больше получаса, потому что у Клода быстро начинала болеть голова. В остальном он стал хорошо есть, пил молоко литрами и в одиночку исследовал дом и двор. Из-за его раны мы пока не могли сходить погонять в футбол или на баскетбольную площадку, но ему нравилось сидеть рядом и смотреть, как я играю в “Геймбой”.

По ночам он всё так же плакал во сне, но я ложился рядом, и это его успокаивало. Как-то за ужином он наконец попробовал “Данетте”. Глаза у него расширились от восторга, и все мы рассмеялись, когда я сказал “ням-ням”, а он поднял вверх большой палец. Несколько дней спустя, пока мы с родителями ходили в магазин, он сам открыл холодильник, достал оттуда штук десять и съел. Мы нашли его на диване: он лежал, расстегнув пуговицу на штанах, живот у него раздулся от пудинга, а вокруг были разбросаны пустые стаканчики – мама тогда отругала его, кусая губы, чтобы не засмеяться. Он по-прежнему не говорил, но взгляд у него оживился. Он больше не замирал и не смотрел подолгу в пространство, как в первые дни. Я ставил ему мои диски с роком, плясал перед ним как одержимый, и он иногда даже робко хлопал в ладоши.

С недавнего времени мама стала сама менять ему повязку вместо медсестры. Как-то вечером, во время этих ежедневных процедур, я толкнул дверь ванной и увидел на табурете обнажённого по пояс Клода. Весь тощий, рёбра и лопатки торчат. Сутулая спина и выпуклый затылок образовывали линию, напоминавшую вздыбленную кобру. Мама сосредоточенно разматывала бинт и снимала испачканные марлевые салфетки. Из-за белого света ламп ванная напоминала операционную. Когда она сняла последнюю салфетку, показалась рана. Зияющий, сочившийся разрез с ярко-алой плотью и тёмной каймой. Голова была рассечена так глубоко, что я испугался, не виднеется ли там кусочек мозга. Мать осторожно прикладывала тампон с дезинфицирующим раствором. Клод стоически глядел в плитку. Серьёзность раны ужаснула меня. Дрогнувшим голосом я всё-таки спросил у мамы, откуда взялась такая чудовищная рана.

– Неизвестно, – ответила она, точными и уверенными движениями продолжая свое дело. – Он не говорит, поэтому неизвестно.

Она попросила подать ей коробку с марлевыми салфетками с полки позади меня. Я не мог отвести взгляд от зияющей раны. В непроницаемом лице Клода мне чудилось что-то сверхчеловеческое, будто он киборг, не чувствующий боли.

– Знаешь, что я подумала, Милан? – спросила мама, отрезая лейкопластырь. – Раз у тебя завтра нет уроков после обеда, зайдёшь ко мне в магазин, заберёшь Клода и вы вместе пойдёте на ярмарку, ту, что на парковке у площади Европы.

Той ночью, пока Клод плакал во сне, у меня перед глазами вспыхивали кадры из хроники минувшей весны. Массовая резня, раздувшиеся сероватые тела, плаваюшие в реках и озёрах, церкви, где из-за трупов не видно пола. Где-то на этих кадрах, которые я старался зарыть поглубже в памяти как далёкие и бесплотные порождения телевизионной трубки, прятался Клод. А мы с родителями молча и отрешённо сидели за ужином, безучастные к его зову о помощи из другого, чуждого нам мира. Поэтому я обнял его крепче, как бы извиняясь, что не увидел, не услышал его, не был рядом тогда.

На следующий день я зашёл за Клодом, чтобы вместе пойти на ярмарку. Мама взяла с меня слово, что мы не будем кататься на автодроме – из-за его раны. Я договорился с Надеж, что мы встретимся на автобусной остановке перед ярмаркой. Я заметил её издали – по розовым волосам и выделявшемуся в толпе нефорскому прикиду. Тёплые осенние дни выманили всех из домов, на улицах Версаля теснились машины, тротуары были полны людей. Надеж наклонилась, чтобы поздороваться с Клодом дружеским поцелуем в щёку – что его, похоже, удивило, – потом смачно чмокнула меня в губы. Ей было почти четырнадцать, она уже встречалась с парнями, так что держалась свободно. Я же немного терялся, встречаться с девушкой было для меня ново, поэтому, скрывая неловкость, я хлопнул и потёр ладони:

– Ну, с чего начнём?

– С того, чтобы жить быстро, умереть молодым и оставить красивый труп![1] – Надеж высунула язык и кинула “козу”, потом прибавила: – Но если с чего ещё, я тоже за.

Я шёл между Надеж и Клодом. Она сжимала мою левую руку, он правую. Я ликовал. Рядом были два самых дорогих для меня человека на свете. Мы шли втроём навстречу праздничному шуму, неразборчивому напластованию децибел, гнусавому эху зазывал, кричащим вывескам, лужам рвоты у выходов с аттракционов, сладкому запаху чуррос, яблок в карамели и вафель. Большая повязка на голове Клода заинтересовала Надеж.

– Там что-то серьёзное? – спросила она, показывая себе на волосы.

– Ага… вот такущая зарубка, – сказал я, растопырив большой и указательный пальцы. – Но как это случилось, непонятно. Он не говорит – всегда такой молчаливый и ровный.

– Ну и хорошо, как раз отдохнуть после моего братца.

Я не хотел признаваться ей, что Клод мой ровесник. Мне нравилось думать, что у меня есть младший брат, нравилось быть старшим защитником. Надеж остановилась у автодрома. Какие-то шумные парни с толстым слоем геля на волосах таранили там друг друга под ритмичный евродэнс.

– Забей, – сказал я, – с его раной слишком опасно.

– Ну и пофиг, всё равно музыка отстой.

Клод шёл с широко раскрытыми глазами, вбирая в себя всё: разноцветные огни, стробоскопические вспышки, перекличку световых шоу, киоски со сладостями, волнообразно взмывающих и опускающихся на деревянных карусельных лошадках детей, крики взрослых на экстремальных аттракционах. Он остановился перед цепочной каруселью, явно показывая свой выбор. Я купил три билета, мы сели в люльки, и стартовый звонок пронзительно взвизгнул. Перекрикивая квиновский “Ритм ночи”, хозяин заорал “Пое-е-е-ехали!”, железные цепи начали натягиваться, наши ноги оторвались от земли, а сиденья накренились под действием центробежной силы. Карусель вращалась всё быстрее, музыка оглушала, хозяин в кабинке гнусаво завывал в микрофон что-то неразборчивое, усиленное эхом динамиков. Я беспокоился за Клода: его пальцы намертво впились в цепи. Надеж кричала, раскинув руки. Карусель ускорилась ещё. Клод закрыл глаза. Надеж орала в небеса, ветер трепал её волосы. Из-за скорости всё смешалось в смутные пятна, мир вокруг исчез, расплывшись в вихре света и звука. Когда карусель остановилась, я бросился к Клоду. Он сидел на своём месте, зажмурившись, опустив голову, и весь трясся.

– Как ты, Клод? Прости меня, прости…

– Расслабься, – успокоила Надеж, – он не плачет. Пацан буквально ржёт до слёз.

Действительно, согнувшись и держась за живот, Клод плакал от смеха.

– С ума сойти… Мама мне точно не поверит.

После поезда-призрака и игровых автоматов у меня осталась только пара монет на тир. Пока я старательно целился в парящие внутри ящика воздушные шарики, Надеж с Клодом жадно поглощали сладкую вату, отрывая от неё лоскуты. Я промазал все выстрелы, и Клод был огорчён. Он настойчиво показывал нам на плюшевого медведя. Поскольку пуль у меня не осталось, я объяснил ему, что у меня больше нет денег и я не смогу выиграть игрушку. Он продолжал дёргать меня за рукав, тыча в медведя пальцем. “Дружище, ты уже вырос из мягких игрушек!” – отрезал я, беря его за руку, чтобы вести домой. Было видно, как ему грустно. Вся радость последних часов улетучилась, и на обратном пути от неё остались одни воспоминания.

Перед самыми осенними каникулами маме нужно было поехать с Клодом на три дня в Брюссель, навестить “дальних родственников”. Я бы с радостью поехал тоже, но они выезжали на неделе, а мне нельзя было пропускать учёбу. В день их возвращения звонок в дверь раздался только ближе к полуночи. Я не спал, уже который час я нетерпеливо расхаживал по комнате. Я сбежал по лестнице, крикнув отцу, чтобы он дал мне открыть самому. У меня был сюрприз для Клода: Надеж вернулась тогда на ярмарку, разнесла все шары и добыла его медведя. Но когда я открыл дверь, под навесом крыльца стояла только моя мать с чемоданом.

– Где Клод?

– Привет, для начала. Почему это ты до сих пор не в постели? Не стой в дверях, дай я войду.

Она поцеловала отца, поставила чемодан и повернулась ко мне.

– Где Клод? – повторил я, сдерживая злость, которая уже клокотала внутри.

– Присядь, Милан.

– Нет, мама, ответь на вопрос.

Из-за дурного предчувствия к глазам подступили слёзы.

– Клод вернулся в Руанду. Отыскались его живые родственники. Милан, он не мог остаться с нами.

Я стиснул кулаки от гнева. Две крупные слезы разбились о плиточный пол. Сдавленным голосом я выдохнул:

– Ты обещала, что он останется. Ты сказала, теперь у меня есть брат.

– Милан, ты о чём вообще? Мы думали, он сирота, а тут нашлась его семья. Ему же лучше…

– Ты мне наврала! – выкрикнул я.

Хлопнув входной дверью, я побежал, не разбирая улиц, прочь, подальше от этого дома, от их лживого и притворного молчания, от этих чужаков, зовущихся моими родителями. Отец кричал мне в спину, требуя немедленно остановиться. Вылетев на аллею вдоль станционной ограды, я обернулся и увидел, что он бежит за мной в пижаме и тапках.

– Милан, сейчас же вернись!

Последняя электричка из нашего пригорода в Париж прогудела перед отправлением. Я ускорился, взмывая по лестнице вокзала, перепрыгивая ступеньки. Всего двадцать, десять, пять метров до поезда; я бросился в первый вагон, и двери захлопнулись прямо за мной. Подбежавший отец пробовал их раздвинуть – безрезультатно; он бил в стекло, кричал машинисту, чтобы тот не трогался, однако безучастный поезд тяжело подался вперёд и погрузился в ночь. Я был в вагоне один, поезд болтал меня из стороны в сторону, свет то и дело мигал, колёса пронзительно скрежетали на каждой стрелке, токоприёмник искрил. Я сел у окна, держа на коленях плюшевого мишку Клода. Всё мое тело дрожало от гнева. Между станциями Сен-Клу и Дефанс в окне развернулся Париж, во всю его длину, с Эйфелевой башней по центру, и лучи прожекторов на её верхушке вращались, как маяк для потерянных вроде меня. Мало-помалу я приходил в себя и не мог понять, зачем я здесь – в этом поезде, в этой ночи, в этом городе, в этой жизни; я хотел никогда больше не возвращаться домой, я мечтал навсегда сбежать к неведомым озёрам, усеянным дикими островами, в далёкие земли, сплошь в солнечных брызгах.

На Сен-Лазарском вокзале меня поджидала железнодорожная полиция. Видимо, отец поднял тревогу, так что двое патрульных доставили меня домой. Когда родители открыли дверь, я, не глядя на них и не сказав ни слова, устремился в свою комнату и заперся на ключ. Постель Клода исчезла. Я стащил свой матрас на пол, уткнулся лицом в подушку и, прижав к себе плюшевого медведя, снова заплакал. Я чувствовал в самой своей глубине, что где бы он ни был, неважно, спит он или бодрствует, Клод сейчас тоже плачет, и рядом нет никого, кто поддержал бы его, утешил, прошептал бы на ухо, что завтра всё будет хорошо.

После того дня у нас дома ещё долгие годы не звучало имя Клода. Он исчез из нашей жизни так же быстро, как и возник в ней.

1998

5

Мне было шестнадцать, когда родители объявили, что разводятся. Мы сидели вечером за столом, и, переходя к десерту, они торжественно произнесли ту самую фразу: “Милан, нам надо тебе кое-что сказать”. Я сразу всё понял. Я знал, что отец уже который месяц спит на раскладушке в маленькой комнате, где у него был рабочий кабинет. Мама взяла пульт от телевизора и выключила звук. Они стали говорить о практических мелочах, искусно обходя стороной причины их расставания и не интересуясь моими чувствами по этому поводу. Дело было закрыто, подшито, проштамповано. Как и всегда у них. Когда в тот вечер я созванивался с Надеж, она сказала, чтобы я радовался: теперь у меня будет больше свободы, и вообще я же сам всегда жаловался на семью. Я не знал, как объяснить ей, что меня будто вдруг вырвали из детства и оказалось, что я всю жизнь прожил в иллюзии согласия и гармонии в этой эрзац-семье – вроде кофе без кофеина, – с одними и теми же пустыми ритуалами и закольцованными привычками под пресно сменяющие друг друга школьные годы, вечно поверхностные беседы, вечно бессмысленные вопросы и стандартные ответы, в постоянном нелепом стремлении изображать, что жизнь у нас – как морская гладь без малейшей ряби. Но, конечно же, я ничего этого не сказал, зная, что Надеж всё обернёт так, что я ещё должен радоваться своему счастью, противопоставит моей семье свою, проблемную, с тираном-отцом, тихоней-матерью и братцем – нацистом и манипулятором.

Когда родители перечислили все последствия и нюансы того, как их развод повлияет на мой быт, отец с облегчением встал, потянулся и стал искать по карманам пачку, пока не вспомнил, что недавно бросил курить.

– Кажется, Милан, теперь ты всё знаешь. Остались вопросы? – спросил он, как учитель, только что расписавший на доске теорему.

Я же смотрел на стоявшую на комоде фотографию родителей, сделанную до моего рождения. Она задумчиво сидит у края бассейна, он рядом, в воде, так что видно только улыбающуюся в камеру голову и закинутые на край локти. Оба совсем как дети. Мне нравился этот снимок и то простое счастье, которым он светился. Я совершенно не знал, где и когда он был снят, и сейчас был не лучший момент, чтобы спрашивать.

– У тебя остались вопросы? – повторил отец.

– Нет-нет, всё ок… – пробурчал я и пожал плечами.

Было бессмысленно что-то говорить, их решения это не изменит.

– Филипп, нам ещё нужно обсудить летние каникулы, – заметила мать.

– Ах да, точно, чуть не забыл. В общем… Так как дедушка болеет, этим летом мы не поедем на остров Ре. Мне в любом случае нужно работать, у меня важные дедлайны в сентябре, зато зимой мы с тобой вдвоём поедем кататься на горных лыжах. А пока что мы с мамой подумали, что в июле…

– Ты можешь поехать со мной, – оборвала его мать. – За компанию – я еду повидаться со своими родственниками в Руанду. Что думаешь?

От такого вопроса меня будто ударило током. Четыре года спустя Руанда вдруг возникла опять. Мы ни разу не говорили о ней с тех пор, и вот мама предлагает лететь туда вместе. Я чувствовал, как старая досада зашевелилась внутри, заглушая разум и здравый смысл.

– Нет, я не хочу туда ехать.

– То есть как это – не хочешь ехать? – поразился отец.

– Вы спросили, я ответил. Это вопрос был или приказ?

– Ты не хочешь познакомиться со своими родственниками? – спросил отец.

– Это не мои, а мамины родственники. Если ты не слышал, она так и сказала: я еду повидаться со своими родственниками. Не с нашими.

– Ты, Милан, цепляешься к словам, – раздражённо вздохнул папа.

– Оставь его, Филипп. Я поеду одна. И вообще, это была просто идея.

– Как скажешь, Венансия. Но что ему тут делать всё лето? Я буду работать нон-стоп, а родители его принять не смогут.

– За меня не беспокойтесь, я здесь останусь.

– Два месяца дома проторчишь? Без планов? Исключено, – ответил отец.

Когда я пересказал всё это по телефону Надеж, она буквально наорала на меня:

– Тебе предлагают поездку в незнакомую страну, да ещё не абы какую, а на родину матери, твоих предков, с родственниками познакомиться, а ты… ты… ты вместо этого хочешь всё лето фигнёй страдать в Версале на правом берегу и изнывать от безделья?! Ты дебил или прикидываешься? Честно, ты мне иногда моего тупого братца напоминаешь.

Последнее сравнение задело меня за живое, потому что её брат и правда был самым конченым дебилом, которого я знал.

– Такая нереальная возможность, а ты всё запороть решил. Значит, так, чувак, слушай сюда внимательно. Или ты сгоняешь туда со своей мамашей – или даже не мечтай увидеть меня этим летом.

Месяц спустя я сидел рядом с мамой в самолёте, заходившем на посадку в аэропорт Кигали, столицы Руанды. Шёл июль 1998-го.

6

Такси ехало сквозь пропечённый летней засухой охряной город, взрезанный местами зелёными купами деревьев. Машину болтало на многочисленных колдобинах, колёса поднимали в воздух летучую и удушливую латеритную пыль, парившую туманом и оседавшую на несчастных пешеходах, фасадах домов и окрестной зелени. Вокруг, куда бы ни падал взгляд, город раскинулся плавными изгибами с волнами холмов и низин. Мать молча смотрела в окно. Она двадцать пять лет не была в своей стране. О чём она думает? С самого выхода из дома мы толком не разговаривали друг с другом. То, что я в последний момент всё-таки захотел лететь с ней в Руанду, не обрадовало её, а скорее обременило, так что я не решался ни о чём расспрашивать. Я ничего не знал ни о её планах по прибытии, ни у кого мы остановимся. Единственное, что она мне сказала при посадке, – это чтобы я не вёл себя как избалованный ребёнок, пока мы здесь.

Такси остановилось перед узкими, побитыми ржавчиной воротами в районе, который показался мне очень многолюдным и бедным. Между домами с жестяными крышами бежала по желобам грязная вода, в канавах и на грунтовых дорожках валялись пластиковые пакеты, и всё вокруг покрывал тонкий слой красной пыли.

Навстречу нам вышла пожилая женщина, длинное платье, очки в толстой оправе и строгая причёска с масляным отливом придавали ей суровый вид. Они с мамой долго обнимались, крепко прижавшись и гладя друг друга по спине и плечам под нескончаемый поток приветствий на киньяруанда. Потом женщина повернулась ко мне, какое-то время молча разглядывала – за стёклами очков проступили слёзы, – после чего она сжала меня в ещё более долгих объятиях, повторяя моё имя и какие-то слова, которых я, разумеется, не понимал. Я оторопело пережидал её настойчивую хватку. Мать сказала:

– Познакомься, Милан, это Бабуля. Моя мама.

Это было так внезапно и невероятно, что потребовалось какое-то время, чтобы информация дошла до меня.

Мы уже сидели в скромном доме Бабули, когда я наконец осознал, что это моя бабушка. Мама никогда про неё не рассказывала, и такое внезапное появление меня почти парализовало. Девушка, которая работала в доме прислугой, пришла забрать наши чемоданы, а мы тем временем расположились в гостиной. Комната была тесная, и я сел в кресло напротив бабушки. Она всё глядела на меня удивлённо, прикрыв ладонью рот и издавая гортанные звуки, как будто прогревался мотор: “гхм гхм гхм гхм”. Я, брошенный в неведомые воды, не знал, что делать и как держаться. Впервые мне было не по себе из-за моих корней. Я нёс в себе тайну, родословную с множеством ответвлений, которая вдруг с очевидностью воплотилась в этой невысокой и такой далёкой от меня женщине.

Когда минуты взаимного разглядывания закончились, Бабуля, к моему огромному удивлению, обратилась ко мне по-французски:

– Что вы хотите пить?

Она говорила мне “вы”.

– Воды, будьте добры, – сказал я, кашлянув, тоном воспитанного мальчика.

Бабушка что-то быстро сказала матери на киньяруанда.

– Бабуля хотела бы, чтобы ты выбрал фанту или колу, – объяснила мать. Потом прибавила, как будто нас никто не слышал: – Так будет вежливее.

– Хорошо, тогда колу, – попросил я, не понимая, каким образом это может быть вежливее.

Бабушка довольно улыбнулась и позвала прислугу: “Жозефина!” Девушка тут же явилась, шаркая по бетонному полу сандалиями. Бабуля передала ей заказ, вручила несколько купюр, вынутых из бюстгальтера, и отправила её за напитками. Пока мама с Бабулей спокойно, словно виделись вчера, беседовали на киньяруанда, я разглядывал гостиную – тёмную комнату с крошечными окошками, забранными в толстые железные прутья, низким потолком и голыми стенами, если не считать пары благочестивых картинок. Впечатление тесноты усиливала массивная деревянная мебель: стол в окружении разномастных стульев, сервант с трещинами на стёклах, три ветхих кресла искусственной кожи и диван в полиэтиленовом чехле. Был уже вечер, и свет из окна падал всё более косо. Мать с дочерью продолжали свой тихий разговор после разлуки длиной в четверть века. Я пребывал за пределами их беседы. Голоса звучали монотонно, реплики перемежались междометиями вроде “гм”, “хе”, “йо” – то ли вежливыми, то ли одобрительными, как бы говорящими: “я здесь, я слушаю тебя, рассказывай дальше”. В Бабуле читалась та же сдержанность, что и в матери. Такое же граничащее с суровостью самообладание.

Девушка вернулась, открыла по очереди бутылки – колу и две апельсиновые фанты. Ночь наступила внезапно. Мы теперь сидели в темноте. Жозефина принесла керосиновую лампу и поставила её на журнальный столик. Девушка постоянно сновала туда-обратно, извлекая из серванта посуду под властным бабушкиным взглядом. С моего места был виден двор, и я мог наблюдать, как она суетится вокруг кастрюль, пыхтящих на раскалённых углях. Когда я спросил, где туалет, бабушка снова кликнула Жозефину, чтобы та меня отвела. Я пошёл за ней, и она показала мне оцинкованную дверь в углу двора, которая закрывалась изнутри на крючок. Когда я вошёл, в нос ударила резкая вонь мочи и экскрементов. При свете единственной свечи в стенной нише я различил тараканов и огромных мух, круживших над отвратительной дырой, которую разглядывали с потолка неподвижные гекконы. Я растерялся, и у меня вдруг мелькнула мысль: что вообще я забыл здесь, в этом зловонном закутке? Из-за тошнотворного запаха, насекомых в полутьме, влажной шершавости стен, потолка и пола я оцепенел. Тут со стороны гостиной донеслись возгласы и мужской голос. Стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать мерзостных испарений, которые всё равно пробирались мне в горло и лёгкие, я вдруг почувствовал такой сильный приступ тошноты, что сдержался, только зажав рот рукой. Тут я сдался – пожалуй, можно ещё потерпеть. Я быстро застегнул ширинку и выскочил из этого места, решив никогда больше туда не возвращаться.

Посреди гостиной стоял стройный юноша. Он говорил с мамой на киньяруанда, потом вручил ей конверт с сине-бело-красной окантовкой. Повернувшись ко мне, он сперва оглядел меня, потом спросил:

– Как оно, Милан?

– Ничего, – ответил я неуверенно.

Он чуть повернул голову, и тогда в тусклом свете гостиной я увидел широкий неровный рубец, пересекающий всю голову.

– Не узнаёшь меня? – улыбнулся он.

Я не решался произнести его имя. Слишком сильно было потрясение. Мать и здесь меня никак не подготовила. Видя, что я оторопело молчу, он сказал сам:

– Я Клод.

Маленький мальчик исчез. Клод был теперь моего роста, стройный, жилистый, и говорил низким, приятным, спокойным голосом. Я продолжал молчать, опешив от такой встречи. Встречи с прошлым.

– Великолепный французский, Клод! – воскликнула мама.

– Лучше, чем в иезуитской школе, ему нигде не учат, – уточнила бабушка. – Дисциплина там хорошая.

Перед ужином бабушка попросила всех взяться за руки, чтобы прочесть молитву и поблагодарить Господа, который соединил нас после стольких лет. Затем мы приступили к блюду, состоявшему из риса, красной фасоли, ферментированного сливочного масла и томатно-говяжьей подливки. Из-за воспоминаний об отхожем месте в глубине двора аппетит у меня пропал, но Бабуля каждые две минуты повторяла: “Кушайте, кушайте”, глядя на меня с несколько обременительной нежностью, которой удостаивался я один. Мама, бабушка и Клод говорили на киньяруанда о чём-то непонятном, то и дело прерываясь на долгое тяжёлое молчание. В этот вечер семейного воссоединения время, казалось, замерло – ни радости, ни смеха, только монотонный бубнеж. Я с трудом подавлял неуместную зевоту. Стемнело каких-то пару часов назад, но из-за полумрака и неспешных разговоров казалось, что уже очень поздно. Заметив, что я устал, мать предложила мне пойти спать.