Те кто остались 3

Константин Федотов

Те кто остались 3

Глава

Глава 1

г. Ульяновск. Три с половиной месяца спустя

Свинцовые облака застилали собой небосвод и быстро проплывали по нему, гонимые сильным ледяным северным ветром, пронизывающим тело насквозь. Они висели так низко, что казалось, протяни руку — и коснешься их, но это была лишь иллюзия. Солнца не было видно больше недели, только серость, что окрашивала окрестности в черно-белые цвета, как в старом кино. С деревьев слетела последняя пожелтевшая листва, а трава стала жухлой, сменив зеленый окрас в темно-серый и бледно-желтый. Бесконечные тучи осыпали землю то мелкими каплями холодного дождя, то мелкой белой крупой, что неприятно била по замерзшему, обветренному лицу и окоченевшим рукам. Мои лохмы длинных волос были настолько грязными, что уже давно сбились в колтуны, и даже сильный ветер не мог заставить их развеваться по ветру. Драная, рваная, вонючая одежда, дырявая обувь, насквозь пропитанная потом и грязью, уже давно не грела и не защищала от ветра. Честно говоря, уже и не припомню дня, когда я снимал ее с себя в последний раз. Помыться было негде, да и очень холодно, а переодеться банально было не во что. Усталые, мозолистые руки с трудом поднимали над головой тяжелую кирку и, придавая ей небольшое ускорение, опускали на землю, порой высекая искры, ударяясь об арматуру, вмурованную в бетонные перекрытия. С искрами в разные стороны разлеталась бетонная крошка и остатки шпаклевки. Что прилетали в лицо и иногда оставляли после себя сечки и царапины.

Тяжелым взглядом я смотрел на сотни таких же работников как и я, что едва стояли на ногах и выполняли тяжелую, рутинную работу. Особенно больно было смотреть на Сережу, который едва волоча за собой ноги, катил небольшую тележку, на резиновых колесах в которую я совковой лопатой грузил бетонную и кирпичную крошку.

Брата было не узнать, за это время он очень сильно изменился и далеко не в лучшую сторону. Потрепанная, грязная одежда, рваные, перевязанные проволокой ботинки. Худющий, щеки впалые, обветренные, все в царапинах и болячках. Руки-макаронины, кожа бледная и потерянный, разочарованный, голодный взгляд. Он подкатил тележку и, молча тяжело вздохнув, присел на обломок бетонной плиты. Его потрясывало от холода, а еще сильно клонило в сон, так как он медленно моргал и каждое поднятие век брату давалось с большим трудом.

— Держи. — шепотом произнес я, осторожно всучив ему в руки две черные, вязанные перчатки.

— Откуда? — удивился он такому подарку, сразу начав его примерять.

— От верблюда, нашел в железном шкафчике под стеной, там еще шерстяные носки были, я тебе их вечером отдам. — обрадовал я его.

— А ты? — вопросительно посмотрел он на меня. Так как ему не нравилось, что все полезные находки я отдаю именно ему.

— Я нормально, мне не холодно. — улыбнувшись ответил я и, отложив кирку в сторону, взялся за черенок лопаты.

— Врешь! — возмутился Малой. — Хватит со мной как с маленьким!

— Не ворчи, я вот себе шарфик нашел. — улыбнувшись ответил я и отогнув ворот куртки продемонстрировал ему армейское кашне оливкового цвета.

— Не накажут? — осторожно спросил Сережа, озираясь по сторонам.

— Нет, сегодня в охране нормальный мужик стоит, обыскивать не будет, брезгует. — улыбнулся я.

— Угу, нормальный. — негодуя произнес Сережа.

Нагрузив тележку, я сменил лопату на кирку и вернулся к работе, а Сережа, как бурлак, потащил ее в сторону дороги, где будет высыпать осколки на обочину, чтобы укрепить и расширить ее.

Почти три месяца мы находимся в рабстве. Тот самый работорговец Борисыч доставил нас и еще двадцать человек в Набережные Челны. Там на нас надели жесткие металлические ошейники и выставили на рынке, словно породистых собак. Как бы я не просил, как бы не торговался за наши жизни, отпускать нас никто не собирался. Еще я очень переживал, что нас с Малым разлучат и отправят в разные места. Но хоть тут повезло, один очень важный мужик оптом забрал целую сотню рабов. Ему нужны были рабочие, чтобы расчистить разрушенный город и восстановить все, что возможно. С тех пор мы и вкалываем от восхода и до захода солнца. Разбиваем разрушенные стены зданий и вытаскиваем их за пределы города. Плюс собираем разные артефакты древности, и не дай бог тебе хоть что-то забрать себе.

Отношение к рабам хуже, чем к собакам. Но оно и ясно, даже более-менее приличная шавка на рынке стоит дороже, чем человек. Живем, как правило, в более-менее уцелевших зданиях, спим на чем придется, и если летом было терпимо, то с наступлением холодов начались проблемы. Все же холодный бетонный пол здоровья не прибавляет, особенно, когда ты целыми днями вкалываешь на износ. Кормили ужасно, в основном некое подобие супа и мизерный кусочек хлеба, в тесто которого подмешивали древесные опилки. Зато охраняли очень хорошо, весь периметр просматривается с вышек, да еще обнесен забором из колючей проволоки. По периметру ходит охрана с собаками, плюс по площадке передвигаются надзиратели, что следят за работой.

Надзиратели — это вообще отдельная тема, так как они назначались из рабов, и их я ненавидел всем сердцем. Жалкие душонки за дополнительную пайку и освобождение от работ тут же забывали, что сами были на нашем месте. Они как коршуны кружили над нами, громко орали, распускали руки, чтобы ускорить работы. Если что не так, тут же бежали докладывать охране. Я с ними сталкивался и не раз, увы, открыто ничего не мог им сделать, так как за это последует мучительная смерть. В назидание другим тебя подвесят на столбе, где ты будешь висеть без еды и воды до тех пор, пока не отдашь концы. Смерть страшная, медленная и очень мучительная.

Так что я решал проблемы с такими полицаями более тонко, но кардинально. Либо ночью сердце остановится, либо подскользнется на скользкой плите и расшибет себе голову. И каждый новый полицай понимал, что если переступить грань, то не протянешь и трех дней. Так что у нас был небольшой баланс, но жить от этого все равно было не легче.

Порой опускались руки, и мне казалось, что мы с Малым так и будем сидеть тут до конца своих дней. Пока не заболеем чем-то серьезным или не покалечимся, и нас не пристрелят, как хромых лошадей. Но желание спасти Малого от такой участи и желание отомстить Борисычу и остальным работорговцам, что продали нас, перевешивало желание сдаться. И, сжимая зубы, я каждый день шел на работы.

Все мои мысли постоянно были только об одном, а именно о побеге. Но за все время я так и не смог найти ни одного безопасного способа вырваться отсюда. Локации часто менялись, оттого я никак не мог найти или организовать достойную лазейку, чтобы незаметно умыкнуть, не подняв шума. Так что пока оставалось только выжидать подходящего момента.

Порой у некоторых рабов сдавали нервы, и они, бросая все, бежали напрямик, бросаясь на колючую проволоку. Но их либо убивали на ходу, либо подвешивали на столб, опять же в назидание остальным.

Подговорить я тоже никого не мог на какой-нибудь бунт или совместные действия, так как всюду было полным-полно стукачей, что ради куска хлеба сдадут кого угодно, даже родную мать. Поэтому всегда приходилось прятаться не только от охраны, но еще и от своих собратьев по несчастью. Говорить только тихо и осторожно, постоянно наблюдая за тем, чтобы никто не подслушивал.

— Закончить работы! Сложить инвентарь и строиться! — громко закричал старший надзиратель, что, попивая горячий чай из алюминиевой кружки, с отвращением смотрел на нас.

Все рабы начали стягиваться к металлическим стеллажам и раскладывать на них инвентарь, а затем образовывать некое подобие строя. Там уже наши полицаи начали пересчитывать нас по головам, проверяя каждого человека. А затем вставали перед строем для проведения доклада. Старший надзиратель, шагая медленной, тяжелой поступью, накрытый армейской плащ-палаткой, шел перед строем и окидывал взглядом каждый отряд. Толстый, бородатый, неопрятный и раскрасневшийся от выпитого алкоголя, он смотрел на нас взглядом, полным ненависти. Не знаю почему, но рабов он презирал всей душой, ненавидел нас и наказывал при каждом удобном случае. У каждого было свое мнение на этот счет. Но лично я считал, что он просто самоутверждается за наш счет. Что может раб? Да ничего, а он может сделать все, что угодно: измываться, истязать, унижать и, разумеется, убить.

Зато когда сюда заглядывали высшие чины, он лебезил перед ними и скакал на задних лапках, словно маленький, пушистый и послушный песик. Меня аж тошнило от одного вида подобного поведения, и лично для себя сделал зарубочку, что этот надзиратель падет от моей руки, и смерть его будет такой же мучительной и долгой, как у рабов, которых он убивал пачками ради забавы.

Приближаясь к каждому отряду, полицай производил доклад о том, что все рабы в строю, и о том, сколько сегодня погибло и по какой причине. Лично у нас сегодня трое погибло под обвалом. Кирпичная стена не выдержала сильного порыва ветра и упала вниз, похоронив под своими обломками проходящих мимо рабов. Плюс двое умерли от «чахотки». В такую погоду заболеть легко, и черт его знает, что это: грипп, ангина, воспаление легких или что еще. Так что чахотка и чахотка, начал кашлять, берет озноб, считай, что ты помер, неделя мучений — и конец. И, боюсь, такими темпами мы с Малым тоже стоим в очереди.

После проверки на наличие нас загнали в большое, холодное здание торгового центра. Тут когда-то было весело: магазинчики, рестораны, фудкорты, кинотеатры, детские развлекательные площадки и многое другое. А теперь разбитые панорамные окна, черная плесень на крышах, мох на полу и стены, исписанные лозунгами из разряда «Мы все умрем», «Смерть рядом», «Жизнь — боль» и так далее.

Напротив входа была организована кухня, где на сложенной из камня печи варили нашу похлебку и нарезали хлеб. Я постоянно пытался пристроить туда Сережу. А чего, таскай дрова, топи печку, тут теплее и легче, опять же можно урвать чего-нибудь пожевать. Но тот каждый раз отказывался и говорил, что будет работать только со мной рядом и никак иначе. Гордый юнец, поблажек не желает. Меня это, конечно, радует, но от этого не легче видеть, как он усыхает на глазах, а впереди зима и как ее пережить я даже ума не приложу. А главное бежать во время зимы еще большее самоубийство, будь поблизости хотя бы тайга, там бы мы с голода точно не пропали и согреться бы смогли. Но нет, мы совсем в другой полосе, если тут и есть леса, то зверя в них не так уж много, а это прямая смерть от голода и холода.

Войдя в торговый центр, мы тут же выстроились в одну длинную очередь, и каждый достал из-за пазухи свою тару для пищи. Нам с Малым повезло, я сумел урвать два котелка, которые теперь постоянно при нас.

Дождавшись своей очереди, мы подошли к раздаче, и седой старичок здоровенным черпаком зачерпнул варева из своего котла и до половины наполнил наши котелки, а затем каждому всучил по кусочку хлеба. Всем давалось поровну, ни больше, ни меньше, должность на кухне была очень опасной, попробуй дать кому-нибудь хоть чутка больше, как тут же поднимется хай. И, как правило, до следующего утра этот повар уже не дотягивает. Жестокий мир — жестокие правила.

Отойдя с котелками в сторону, мы присели у стены и молча приступили к поглощению пищи. Я размешал свою жижу в котелке, пытаясь понять, что там вообще есть. Пара кусочков картошки вместе с кожурой, хлопья от капусты, нечто похожее на морковку и небольшой кусок мяса, это была большая редкость и удача. На огромный чан выделялся крохотный кусок мяса для навара, хотя, по правде говоря, пищи выдавалось в разы больше, но один уродливый надзиратель почти на две трети урезал нам пайку, жируя за наш счет.

На вкус пища была ужасной, то кислой, то горькой и пресной, ведь соли нам никто не выдавал. Плюс к вареву был еще один чай с горячей водой, в который иногда для вкуса забрасывались разные травы вроде мелиссы, ромашки или мяты. Воду можно было пить сколько угодно, и мы с Малым брали каждый раз по две порции, чтобы хорошенько согреться.

— Смотри, мышка побежала! — произнес я, указывая пальцем в сторону.

Малой тут же посмотрел в сторону, куда я указал, и я быстро закинул ему свое мясо в котелок.

— Не вижу. — бездушно прошептал он и уставился в свой котелок.

— Наверное, убежала. — пожал я плечами.

— Макс.

— Чего?

— Еще раз так сделаешь, и я это мясо отдам кому-нибудь другому! Понял? — недовольно фыркнул он и вернул кусок в мой котелок.

— Давай хотя бы пополам? — предложил я.

— Давай, но при условии, если попадется мне, то мы тоже будем есть его пополам.

— Добро.

Съев всю пищу и выпив горячей воды, сегодня она была совсем пустой, но мы все равно выпили по две кружки и пошли спать.

Местом отдыха нам служил бывший кинотеатр, кресел в нем уже давно не было, зато помещение не продувалось и было относительно сухим. Заняв себе место в углу, я осторожно расстегнул свою рваную ветровку и достал из-под подкладки пару шерстяных носков.

— Держи, одевай быстро. — прошептал я.

Малой согласно кивнул и размотал проволоку на своих ботинках, что были ему велики на пару размеров. Затем вынул ноги, скинул портянки и надел носки на ноги, а затем вернул портянки на место и обул ботинки.

— Как? — поинтересовался я.

— Круто, они так приятно колются. — расплывшись в улыбке, ответил он.

— Пользуйся. — хлопнул я его по плечу и начал занимать наиболее удобную позу для сна.

— Макс…

— Чего?

— Как думаешь, Ястреб выжил? — с надеждой спросил он.

— Не знаю, сам слышал, что про него врач говорил в тот день.

— Помню, но сбежать ведь он смог. Он ведь сильный, должен был выжить.

— Значит, выжил.

— Как думаешь, а он нас спасет? Не бросит нас? Мы ведь его тогда не бросили, вынесли его на себе. — обреченно произнес он.

— Не знаю, брат, ой не знаю. Может, он побежал своего Пал Палыча спасать, а про нас забыл. А может, и спасет, кто его знает. Хотя уже немало времени прошло, хотел бы, уже бы объявился.

— Хочется верить, что он живой и просто не может нас отыскать и вот-вот придет за нами. — мечтательно добавил он.

— Как знать, время покажет, а пока засыпай, завтра начнется новый, тяжелый день, посмотрим, что он принесет нам.

— Угу. — промычал он, закрыв глаза.

Я часто думал про Ястреба и ужасно злился на него. Этот гад живучий, как таракан, и раз смог избежать расстрела, точно должен был нас выручить из передряги. Прав Малой, мы ведь его не бросили в лесу, хотя тащить его было той еще задачкой. Когда позади тебя происходит черт пойми что. Стрелы летают, люди стреляют, того и гляди сам поймаешь что-то в спину. Но мы вытащили его, а что теперь? Мы тут, а он непойми где находится. Правда, если он рванул в обратную сторону и его схватили выжившие дикари, то тогда я ему не завидую.

Тем не менее, как говорится, «На Бога надейся, но сам не плошай». Так и мы должны рассчитывать исключительно на себя, не иначе. Рано или поздно я поймаю момент, и мы сбежим отсюда, не зря Сережа держится у меня на виду и постоянно поглядывает на меня. Об этом мы условились уже давно, чтобы в случае чего он мог быстро среагировать и рвануть отсюда как можно дальше. Правда, пока не то что ни одного шанса не было, даже ни одного намека, а все потому, что в случае побега нашему главному надсмотрщику не сулит ничего хорошего.

Ну ничего, я терпеливый, все равно сбегу, а если этого жирного урода не казнят за прецедент, то я сам потом вернусь и прикончу его!

Глава 2

В рабском мире утро начинается не с кофе, да и не с завтрака, и даже времени на то, чтобы раскачаться, у нас нет. Встали, ноги в руки, и вперед за работу. По всему телу слабость от плохого сна, в желудке пустота от недостатка пищи, а настроение ниже плинтуса, ведь ты раб, чему радоваться? Для многих это конечная остановка в жизни, ведь сбежать из-под гнета не так уж и просто. К тому же подавляющее большинство — обычные безвольные слабаки. Как-то раз, еще летом, я разговаривал с одним старичком. Ему было лет семьдесят, старый, весь седой, едва стоял на ногах, я все удивлялся, на кой-черт его в рабы взяли, толку от него никакого не было.

Так вот, он сказал мне очень интересную вещь: «Люди в современном мире делятся на три категории: овцы, волки и овчарки. Овцы предпочитают верить, что все обойдется и будет хорошо. И если зло заявляется к ним на порог, они не в состоянии себя защитить. Волки используют насилие, чтобы угнетать слабых. Они сильны от природы и очень агрессивны. И овчарки — это люди редкой породы, и они способны дать отпор волкам. Но грань между последними двумя типами очень тонка, и сам не заметишь, как переступишь ее. И как правило, овчарки переходят в стаю волков, а не наоборот».

Я часто прокручивал в голове его слова и все думал, кто же я? Волк или овчарка? Мне плевать на людей, и я не хочу их защищать. Но когда вижу, как угнетают других, руки так и чешутся вступиться и проучить обидчиков. В целом я точно знал, что я не овца и никогда ей не стану. Так что смиренно идти на убой гонимым волками — это не про меня. Огонь в моих глазах не погаснет до самой смерти. И, уходя на тот свет, я должен знать наверняка, что прошел свой путь достойно. Умереть лучше с оружием в руках, а не от очередного обвала перекосившегося здания. И Сереже я не позволю всю жизнь проходить в этом чертовом ошейнике.

* * *

Холодный северный ветер обдавал меня резкими порывами, осыпая кирпичной и бетонной пылью. Сегодня небо было почти безоблачным, и я даже увидел яркое солнце, правда, оно совсем не грело, а только исполняло роль лампочки.

Мозолистые руки сжимали рукоятку тяжелой кирки и раз за разом наносили удары по бетонной плите. Выбивая камни, я откидывал их в одну сторону, а более-менее целую арматуру складывал в другую. Огромный квартал из разрушенных домов выглядел как муравейник. Люди стучали инструментами по камню, разбивая его на куски, и растаскивали по сторонам, превращая некогда захламленную землю в ровную площадку.

Из разговоров охраны я слышал, что город подвергся сильному ракетному обстрелу. Оттого он был в таком состоянии. И по-хорошему, было бы проще построить новый город в другом месте, нежели восстанавливать этот. Но их предводитель по каким-то собственным причинам решил обосноваться именно здесь. Поэтому все они и мы вынуждены корячиться в этом месте. И все гадают, что мы будем делать зимой, ведь в сильный мороз и снег работать физически будет невозможно.

Нанес очередной удар киркой по плите, та наконец-то лопнула и разделилась на две части. Я даже немного вздрогнул от неожиданности, так как под ней провалилась земля, и я увидел темный вход в какой-то подвал. Дыра получилась очень большой, и я, осмотревшись по сторонам, сразу же спустился в нее. Подобные явления не редкость во время наших раскопок. Но главное — есть шанс найти что-нибудь полезное для себя. Все же город был расстрелян еще в первые полгода с начала зомби-апокалипсиса, а значит, разворовать его не успели.

Спустившись вниз, увидел три бетонные ступеньки, ведущие ниже, ступеней было гораздо больше, а остальные были засыпаны обломками бетона и кирпичей. Но главное — это то, что этот спуск вел к двери, и, если я все правильно понимаю, это реально был спуск в подвал. Дверь была железной и все еще сохраняла свою прочность, так как, после нескольких ударов ее ногой, она не то что не проломилась, даже не сдвинулась с места. Согласно установленных правил, мне было необходимо сообщить о двери полицаю, а тот должен был произвести доклад охране, и уже в их присутствии нужно было ее вскрывать. Но я же не идиот идти и сразу рассказывать, вдруг там найдется хоть что-то полезное, одежда или еда. Так что свой шанс упускать максимально глупо. «Не очаровывайся, чтобы потом не разочаровываться». Именно по такому принципу я живу последние месяцы, особенно когда натыкаюсь на какие-нибудь подвалы, шкафы и сейфы. Вот сейчас понадеюсь на то, что там склад с тушенкой или теплыми вещами, а то и вовсе вход в тоннель, что выведет нас с Малым отсюда. А дверь открою, и там увижу несколько скелетов, и все. Так уже бывало не раз, оттого и не спешу радоваться. Пару часов я осторожно отгребал спрессованный мусор от двери в сторону. А когда дверь была очищена, я сбил киркой навесной замок и отворил дверь. Солнечный свет не попадал в подвал, так что пришлось тратить драгоценные спички.

— М-да. — недовольно фыркнул я, осмотревшись по сторонам.

Внутри было пусто, только небольшой стеллаж стоял у противоположной стены. На первый взгляд я не увидел ничего полезного для себя. Только рыболовные снасти, пустые стеклянные банки и небольшой школьный рюкзак с изображением Микки-Мауса. Осторожно открыв и поискав рукой по его содержимому, я нащупал там тяжеленькую консервную банку и какую-то вязаную вещицу. Выйдя на свет, я осмотрел находки, банка оказалась со сгущенкой, а вещицей был небольшой вязанный свитер. На меня он, конечно, не налезет, а вот Малому придется впору. Заперев за собой дверь и засыпав ступени мусором, я вылез на поверхность и дождался, пока мой бурлак прикатит свою телегу.

— Держи. — прошептал ему я и протянул свитер. — Спустись вниз и быстро надень.

— А себе?

— Мне мал.

— Врешь?

— Надеюсь, что хоть на тебя налезет. — отмахнулся я.

Малой кивнул и нырнул в дыру. Там он быстро скинул с себя куртку и рваную кофту, а затем натянул на себя свитер.

— Ну как?

— Немного жмет.

— Ничего, растянется. — улыбнулся я. — Лови. — кинул я ему банку сгущенки.

— Ого! Откуда?

— От верблюда, вскрывай и пей.

— Ты первый! — возмутился он.

— Боишься, что отравлена?

— Очень смешно, у меня и так и свитер и носки, а у тебя дурацкий шарф.

— Оставь мне половину, не больше. — строго произнес я.

— Хорошо. — согласился Малой и вынул из кармана небольшой перочинный ножик.

Протерев рукавом банку и проткнув ножом в крышке два отверстия ниже и выше, он припал к ней. Сделав несколько глотков тягучей сладкой жидкости, он расплылся в улыбке.

— Как?

— Нектар! Ничего вкуснее в жизни не пробовал! — радостно ответил он.

— Давай, не засиживайся, пей быстрее.

Я всегда был равнодушен к сгущенке, но сегодня она и правда показалась невероятно вкусной. Я с удовольствием допил остатки и, сильно замяв пустую банку ногой, погрузил ее в тележку Сережи, чтобы он выбросил улики. А уже после этого сообщил полицаю о том, что наткнулся на дверь.

Уже через десять минут около меня собралась целая делегация из вооруженной охраны. Один из охранников спустился со мной в подземелье и фонариком осветил все вокруг.

— Не входил? — грозным тоном спросил он.

— Нет, еще жить хочется.

— Вот и правильно! Давай откапывай!

— Слушаюсь. — кивнул я и приступил к работе.

Откопав дверь, я по приказу охранника вошел первым. Мало ли там какая опасность внутри, эти уроды очень боятся за свои жизни, так что в подобные места первыми всегда входят рабы.

Выждав немного времени, в подвал вошел и охранник и, осмотрев там все, приказал вынести все на улицу, а после группа рабов утащила стеллаж и все, что на нем было, в сторону казармы. Разумеется, охрана также прибирала себе к рукам что-нибудь полезное, а уже потом отправляла дальше. И каждый раз, когда находили такие подвалы, они надеялись найти там склад алкоголя или хотя бы самогонный аппарат. Правильно говорил Салтыков-Щедрин: «Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют». Даже конец света ничего не изменил.

* * *

Обед, как и весь наш рацион, состоял из жалкой похлебки с хлопьями из овощей. А со стороны казармы охраны частенько залетали ароматы нормальной пищи. Наваристый суп, жареное мясо и свежеиспеченный хлеб.

Совсем не понимаю логики руководителя этой стройки. Рабы без нормальной пищи не могут показывать хороший результат. А еще начинают помирать как мухи. В неделю минимум от истощения умирают по пять-шесть человек. И это только начало, дальше все пойдет цепной реакцией, и люди один за другим будут падать, словно расставленные в линию домино. И что тогда? Жирующая охрана и начальство сами возьмут в руки инструмент и пойдут вкалывать? Недальновидные ублюдки.