Воинственный

Виктор Мацаков

Воинственный

Глава

ГЛАВА 1

Наступила весна. На всей тибетской земле – среди гор, ущелий и степей – не было человека, который не радовался бы солнечному теплому дню. В это время года огромные, заснеженные земли превращаются в грандиозный и величественный пейзаж. Такое разнообразие и выразительность очертаний, многоцветные ручьи и потоки, скалы с заснеженными шапками – просто завораживают. С любой вершины гималайских гор разворачивается великолепный вид, напоминающий гигантский пьедестал, на котором громоздятся еще более высокие горные хребты. И всю эту красоту окружают величественные горы, стоящие словно великаны, заслоняя собой труднодоступный мир заоблачных нагорий.

Почти по краю склона горы Дролмари, где располагался монастырь Ташилхунпо1[1], сидел человек на голом камне. Это был старик, который казалось, наслаждался всем великолепием и величием красоты, созданной природой. Но его грустный взгляд говорил об обратном. Он так долго сохранял неподвижность, что его можно было принять за статую, облаченную в монашескую одежду. Время от времени он глубоко вздыхал и вытирал слезы, навернувшиеся то ли от слабого ветерка, то ли от какой-то обиды. Но стоило приглядеться, и сомнений не оставалось. Этот человек плакал. О чем или о ком? Похоже, знал только он сам.

У старика были сильные мозолистые руки, которые могли принадлежать крестьянину или воину. И сам он был довольно крепкого, даже богатырского сложения. Но особенно выразительными были его глаза, которые выделялись на фоне сухого, обветренного, загорелого лица. В них еще сохранились искорки некогда пристального взгляда, который принадлежал не просто воину, а военачальнику.

Слегка приоткрывая завесу тайны, следует сказать, что старик был совсем из других краев. Его мысли были далеко отсюда - в необъятной калмыцкой степи, откуда он и был родом. И тосковал он о бескрайней вольной степи, которая в эту пору покрывалась красно-зеленым ковром тюльпанов и трав.

Воистину прекрасное зрелище – весенняя степь. Каждый, кто однажды видел море тюльпанов разных цветов, кто вдыхал полной грудью воздух, пропитанный их ароматом, уже никогда не смог забыть этого чуда, созданной природой. Можно понять чувство тоски о весенней степи, охватившее старика.

Он представил, как вместе с тюльпанами оживает вся степь. Как мелкие степные зверьки тушканчики и хомяки – снуют по этому великолепному покрову. Как грозные степные орлы кружат над землей в поисках добычи. Как араты2[2] гонят огромные стада овец, коров и верблюдов на весенние пастбища. Как степная жизнь бьёт ключом и играет всеми красками.

Старик невольно улыбнулся, представив все это. Его глаза были уже закрыты, и воображение рисовало до боли знакомую картинку. Но через мгновение, открыв глаза, он опомнился. Улыбка тут же исчезла с лица, и вздох разочарования вырвался из груди. Немного осмотревшись и в очередной раз убедившись, что до родных краев далеко, он почувствовал холод, исходивший от гор. В этот миг его заветным желанием было вновь оказаться в родных степях. Ведь он так сильно любил свою родину, но не мог туда вернуться. Потому что его сын, который был частью его самого… Сын, которого он любил больше всего на свете… Сын, с которым он связывал свою жизнь... Предал его…

ГЛАВА 2

Но кто же этот человек? В храме его называли Лобсан тойн. Впрочем, для буддистов имя не имеет значения и служит только для обращения. Его прошлым никто не интересовался. Да и никому не было до этого дела. В храме все жили только настоящим и радовались каждому дню.

Уже три года прошло с тех пор, как Лобсан поселился в храме. За это время он многое обдумал и переосмыслил. Но мысли о родине и сыне не давали ему покоя. Иногда, в минуты отчаяния, он молился, чтобы его душа обрела покой, и мечтал забыться, лишиться чувств и памяти, ведь он был одинок в этой многолюдной стране. Эти невеселые мысли были вдруг прерваны.

- Мой господин! – воскликнул вбежавший во двор старец. – Письмо от вашего сына!

- А, это ты, мой верный Шерджун, - спокойно отозвался Лобсан, видимо, не расслышав слов старика.

- Письмо от вашего сына! – с волнением повторил тот, протягивая запечатанную бумагу и удивляясь спокойствию своего господина.

Минутная радость озарила лицо Лобсана. Не веря своему счастью, дрожащими от волнения руками он бережно взял письмо, словно это было послание свыше. Сердце слуги невольно вторило радости его господина. Но вдруг выражение лица Лобсана резко переменилось от радости к ненависти.

- У меня больше нет сына! - произнес он гневные слова и разорвал бумагу. Тут же легкий ветерок подхватил мелкие листочки и развеял по сторонам.

Растерянный Шерджун был в замешательстве и не знал, что предпринять. Он упал на колени, словно от бессилия, и опустил голову. Лобсан понял, что должен сдерживать эмоции, и принялся его успокаивать.

- Но почему ты ничего не хочешь знать о своем сыне? – с досадой произнес Шерджун.

Лобсан промолчал. Затем произнес:

- Самое главное для меня сейчас, чтобы мы с тобой не потеряли дружбы! Сыграй мне что-нибудь! Прошу тебя! - проговорил Лобсан, старясь, чтобы Шерджун поверил в искренность его желания.

И в этот миг ему действительно захотелось услышать музыку, иначе он не сдержал слез от своей глупой выходки из-за обиды на сына.

Шерджун, не вставая с колен, нашел в складах одежды лимбу3[3] и стал наигрывать незатейливую мелодию, которая была созвучна с легким ветерком, и от того музыка казалась неземной и волшебной. Лобсан слушал, и в его сердце таял лед гнева и обиды. Если бы сейчас здесь оказался сын, он простил бы его.

ГЛАВА 3

Наступила полночь. Десятки лошадей после долгого перехода неспешно паслись близ водопоя. Неподалеку от них дремали собаки, убаюканные песней арата. Чуть поодаль горели маленькие костерки, вокруг которых спали вповалку люди. Это были войны Калмыцкого ханства. Со стороны было видно, что огоньки костров образовывали круг, в центре которого стоял небольшой шатер. Сторонний наблюдатель мог бы заметить, что в нем бодрствуют люди в богатых шелковых одеяниях. У каждого – пояс украшен серебром, а у некоторых – на пальцах поблескивают кольца с драгоценными камнями. Среди них был неброско одетый человек, который обладал примечательной внешностью. Высокий рост, широкие плечи и прямой волевой подбородок, подчеркивали мужественность и отвагу, а горделивая осанка и властный взгляд - аристократическое происхождение. Это был Мончак, наместник Калмыцкого ханства.

- Разведчики донесли, мой господин, что ногайцы уходят на юго-восток, в горы, - с горечью произнес Ичиней, невысокий грузный человек со шрамом на лице. – Они разбили лагерь за озером Хар-Нур. Мы их почти настигли.

Выслушав Ичинея, Мончак стал обдумывать дальнейшие действия. Он не любил лишних разговоров и поспешных решений, поэтому тщательно все анализировал и взвешивал каждое слово. Его приближенные это прекрасно знали и не осмеливались нарушить тишину. Сейчас никто не давал ему советов и не высказывал своих предложений. Если бы ему требовался совет, он бы спросил. Все напряженно ждали.

Что заставило Мончака рисковать жизнью, преследуя ногайцев небольшим отрядом? По степному закону, каждый, кто узнает об угоне скота у соплеменника, обязан, используя все свои силы и средства, преследовать скотокрадов и отбивать у них похищенное. За это полагалась награда – половина от похищенного имущества. В противном случае, нарушителя карали тем, что отнимали у него скот. Мончак, хотя и обладал всей полнотой власти, так же, как и все, обязан был соблюдать закон.

Сейчас же случилась беда: ногайцы напали на хотон4[4], принадлежащий нойону5[5] Батме. Там они устроили кровавую резню, не пощадив ни стариков ни женщин.

Это был не первый случай набега ногайцев на калмыцкие земли. Они искусно обходили все пограничные отряды и нападали на небольшие отдаленные хотоны.

Лишь на следующее утро Мончак, случайно оказавшись неподалеку, получил страшное известие от уцелевшего мальчишки и сразу же отправился со своими людьми в погоню. Вторым, кто откликнулся на помощь, был уже известный нам зайсанг6[6] Ичиней, благо, его нутук7[7] находился недалеко от кочевий Мончака. Затем к ним присоединились зайсанги Алезар и Уледан. Разведчикам-следопытам понадобилось время, чтобы напасть на след, поэтому ногайцы сумели значительно оторваться от преследователей. Ичиней догадывался, что беглецам нужно двигаться сначала на юг, чтобы обойти улус тайши8[8] Дугара, затем повернуть на восток, чтобы не наткнуться на пограничные отряды. Мончак, Алезар и Уледан решили двигаться строго по следам ногайцев, ведь они могли разделиться и разъехаться в разные стороны. Ичиней полагался на интуицию. Предстояла бешеная скачка, но он хотел отличиться в глазах Мончака и без устали гнал лошадей, благо, они у него были выносливыми и быстроногими. Его старания увенчались успехом. Двигаясь на юго-восток, за неполный день он догнал беглецов. В его отряде было всего пятьдесят человек, и противник превосходил его в численности в пять раз. Ногайцы дали лошадям передышку и разбили стоянку около озера Хар-Нур. Ичиней последовал их примеру. Атаковать не было никакого смысла. Можно было дождаться темноты и неожиданно напасть, но разница в численности была слишком большой. Он решил не торопиться и ждать. Ногайцы же не собирались продолжать путь ночью. Ичинея это вполне устраивало – время работало на него: он ждал остальных.

Вся трудность была в том, что он не знал, как далеко от него находятся Алезар и Уледан. Но Ичиней отличился смекалкой. Зная, что его соплеменники идут по следу ногайцев, он обошел их лагерь с западной стороны, остановился на расстоянии достаточном для обзора и отправил десять своих людей на встречу Алезару и Уледану. Ждать пришлось недолго. Ближе к полуночи они вместе с Мончаком присоединились к отряду Ичинея.

Живя в степи, калмыки прекрасно ориентировались по звездам. Они хорошо знали местность, так как вели кочевой образ жизни, выпасая скот, поэтому уверенно двигались в темноте. Безошибочно различать врагов им помогали чудесные Аранзалы9[9], обладавшие особым чутьем, которое во много раз превосходило человеческие слух, обоняние и зрение. Калмыки прекрасно пользовались этим преимуществом. Лошади подавали особые сигналы, которые могли распознавать разведчики и следопыты. Доверяя лошадям, воины степи могли отличить своих сородичей от чужаков даже в полной темноте. В открытой степи это давало огромное преимущество.

Мончак в сопровождении Алезара и Уледана преодолели морин цаг10[10] и догнали Ичинея. И вот в ханском походном шатре начался военный совет.

- Теперь у нас превосходство в силах, - спокойно произнес Мончак. – Победа в любом случае останется за нами, но я хочу, чтобы никто из них не остался в живых. Воздадим ногайцам по заслугам, - более горячо продолжал он. – Ты, Ичиней, обойдешь их лагерь, и наступишь с юга. Твои лошади отдохнули. Но смотри, что бы ни один не ушел! Мы ударим с запада и застанем их врасплох. Выступаем до восхода солнца. А теперь пора спать.

ГЛАВА 4

Когда Мончак остался наедине со своими мыслями, его охватило чувство какой-то непонятной тревоги. Неужели кто-то из родных заболел или случилось другое несчастье? Отбросив эти мысли, он стал обдумывать более действенные способы защиты от набегов ногайцев. А думать было о чем. Все его ухищрения оказывались не слишком удачными. Как бы он ни усиливал пограничные отряды, все равно их искусно обходили. Налаживать торговые отношения не было никакого смысла, потому что ногайцы занимались тем же, чем и калмыки, - скотоводством. Да и не хотелось Мончаку, прирожденному воину, заниматься торговлей со столь ненавистным ему врагом. Конец вражде должна была положить только полная победа одной из сторон. Мирного исхода никто не рассматривал.

Люди Мончака при каждом удобном случае тоже разоряли ногайские кочевья, это поощрялось ханом. Мончак не мог покончить с такими мелкими стычками открытым боем, потому что на стороне ногайцев был мощный союзник - крымский хан Бахта-Гирей. В свою очередь, их поддерживали еще более крупные силы турецкого султаната. Необходимо было ждать новой военной кампании России в Крыму.

Ногайцы Большой орды, потерпев поражение от калмыков, отошли под покровительство крымского хана. Приволжские степи с тех пор стали кочевьем калмыков. Потерявшие свои земли ногайцы, при каждом удобном случае пытались мстить. Набеги их небольших мобильных отрядов были неожиданными и яростными, а также наносили постоянный урон. Они нападали только тогда, когда были уверены в победном для них исходе.

Впрочем, не всегда количество людей решало исход мелких схваток. Калмыки, привыкшие жить в открытой степи, когда невозможно спрятаться от опасности, всегда были готовы принять бой.

Размышляя о нынешней вылазке врагов, Мончак понял, что упустил маленькую, но очень важную деталь. При набегах ногайцы угоняли лошадей, чтобы быстро перемещаться. «Тогда зачем они напали, ничего не взяв? - размышлял Мончак. – Да еще не удостоверились, что перебили всех людей?». Мончак опасался своей догадки.

«Среди моих людей есть предатель, - думал Мончак, - и он помогает им обходить наши пограничные отряды! Предатель есть! Но кто?».

Не найдя ответа на мучивший вопрос, Мончак решил отложить его до собрания суда Зарго11[11] и заснул.

Проснувшись перед рассветом, Мончак окликнул слугу - невысокого худощавого человека с темным лицом, который исполнял обязанности дэмчи12[12], и приказал поднимать людей. Когда тот побежал исполнять приказ, Мончак стал одеваться.

Выйдя из шатра, он вдохнул полной грудью свежий воздух, пропитанный ароматами трав, и окинул взглядом свои войска. Он каждый раз перед боем осматривал своих воинов. Пытался угадать по их движениям, какой у них настрой. Готовы ли они отдать самое дорогое, что у них есть – свои жизни?

Мончак считал тишину хорошим знаком. Каждый воин должен обдумать свою участь, - думал он, - почувствовать значимость боя и страх перед ним. Тогда он сможет до конца биться не только за свою жизнь, но и жизнь хана. Ярость и жестокость, сидящие внутри воинов, должны проявиться во время боя! Это были наблюдения опытного воина, много видевшего на своем веку.

- Выступаем! - скомандовал он своему нукеру13[13]. Тот поднял правую руку и указал направление. Тут же около трехсот воинов быстрым аллюром двинулись на врага.

До кровавой сечи оставалось немного времени. За это время надо было преодолеть 10 дуун14[14], подойти на расстояние харвач газр15[15] и атаковать лагерь ногайцев. Эти 10 дуун для многих будут последними в жизни, а расстояние покажется гораздо короче, чем обычно.

Вот настоящее испытание для мужчин. Знать, что впереди тебя может настигнуть смерть, и идти на нее!

ГЛАВА 5

Наступило время вечерней молитвы. Настоятель храма досточтимый Лобзанг Чокьи Гьялцен или Панчен-лама16[16] IV возвышался в позе лотоса в центре залы, справа от него сидел Лобсан тойн, слева - лама Гъян Ринпоче. Напротив них расположились ученики, прибывшие сюда со всех концов Азии. Здесь они изучали астрологию, медицину, грамоту и другие знания, которые веками хранились тибетскими монахами. Но главное, что их объединяло, - это вера.

Зал для молебнов располагался в центре храма и занимал две трети всей площади строения. Здесь собирались все служители монастыря для чтения молитв и совершения ритуалов.

Основной достопримечательностью залы, да и всего храма, была большая статуя Будды Майтреи, высотой в пятьдесят локтей17[17], изготовленная из золота, серебра, бронзы, алмазов и жемчужин. Статуя была священной для всех монахов и верующих. Ей молились и преподносили пожертвования, возжигали лампады.

Собравшиеся здесь монахи синхронно читали мантры. Стоял монотонный гул. Лишь изредка слышались резкие дробные удары малых тибетских барабанов. Так продолжалось около двух часов.

После молебна все разошлись по своим мирским делам. Лобсан вместе с Лобзанг Чокьи Гьялцен направился в летнюю веранду, чтобы насладиться свежим воздухом и пением птиц. Человек, которого звали Шерджун, что означает «человек-тень», оправдывая свое имя, бесшумно двигался следом за своим господином. В ожидании новых указаний, он вслушивался в каждое его слово.

Уже много лет Шерджун был неразлучен с Лобсаном, служа ему верой и правдой. За преданность Лобсан не раз освобождал его от обязанностей слуги, дарил дорогие подарки, но Шерджун отказывался от всего. Он поклялся служить ему до тех пор, пока не отплатит ему за спасение его жизни. Но затем, он настоялько привязался к Лобсану, что стал считать его названным братом, а затем своим учителем.

Когда Лобсан и Лобзанг Чокьи Гьялцен дошли до веранды, Шерджун остался у порога охранять покой собеседников. Лобсан заметил и обратился к своему верному и вечному спутнику.

- Шерджун, брат мой, тебе не обязательно ходить за мной, - сказал он, - пойди лучше отдохни.

Шерджун учтиво поклонился и поплелся по тропинке, выложенной камнями. Он намеревался пойти в свою комнату, но по пути увидел ораву ребятишек семи-десяти лет, подметающих вымощенную камнем площадку. Несмотря на малый возраст, они учились в храме несколько лет и знали наизусть сложные мантры. Но все-таки иногда совсем по-детски озорничали. Порой они даже поддразнивали приставленного к ним воспитателя. Сейчас его с ними не было, и они веселились.

Шерджун остановился понаблюдать за малышами. Он очень любил проводить время в компании детей, где он рассказывал им сказки и пел песни. Наблюдая за ними, Шерджун жалел, что небо так и не даровало ему потомков.

Увидев Шерджуна, дети гурьбой подбежали к нему и, перебивая друг друга, стали просить рассказать сказку, сыграть на лимбе и спеть песню. Увидев одобрительный кивок Шерджуна, они затихли. Немного подумав, он решил поведать детям новую историю.

- На этот раз я хочу рассказать вам быль о степных богатырях! - таинственно произнес он. Его самого охватило чувство тоски по степным краям. Волна воспоминаний о бескрайней степи, такой же необъятной, как Вечно Синее Небо, заставила его сердце биться чаще.

Дети напряженно вслушивались в его слова.

- Это поучительная история о том, как нелегко жить в мире и согласии. О том, как иногда трудно понять даже самого близкого человека. В ней будут великие ханы и храбрые багатуры18[18], победившие своих врагов, но не сумевшие найти понимания между собой. Эта история началась много лет назад...

Шерджун присел на низкую лавку, вдохнул свежего горного воздуха, и начал свой рассказ:

- Однажды ранней весной в местности, что близ подножия Золотых гор19[19], собрались владельцы четырех ойратских племен, род которых ведется от самого Потрясателя Вселенной – Чингисхана! Перед лицом опасности, исходящей от монгольских алтын-ханов, китайского богдыхана и киргиз-кайсаков, они приняли решение об объединении своих племен в одно государство под названием Джунгария. Главой союза стал самый могучий хан по имени Хаара-Хула. Он был из рода Чоросов.

Ничто так не сильно не объединяет людей как победы! Так и здесь: союз стал еще крепче, после того как они разбили многотысячное войско алтын-хана! А кайсацкие ханы отступили и отказались воевать. Других противников, способных противостоять Дербен Ойратам20[20], в тех краях не осталось!

Хаара-Хула и его союзники дербеты, торгуты и хошуты замыслили расширить свои территории. Было решено, что торгуты пойдут на север и захватят земли распавшегося ханства Кучума, хошуты - на юг к озеру Кукунор, а чоросы и дербеты будут охранять свои границы от нападений. Это было начало расцвета Джунгарского ханства!

ГЛАВА 6

Чтобы и нам узнать эту историю, надо перенестись в суровые степи Сибири. В средний зимний месяц, в год Огненной Овцы (1607 год), Хо-Урлюк, шесть его сыновей и пятьдесят тысяч кибиток подвластных торгутов откочевали от подножия Алтайских гор и расселились на степных просторах, что у вершин рек Ишим и Тобол и близ крепости Тара.

Власти сибирских городов не ожидали массового нашествия степняков. Вначале воеводы даже решили объединить свои силы и побить воинственных пришельцев огненным боем21[21]. Но узнав о количестве и нраве прибывших ойратов, не стали лезть на рожон и обострять ситуацию.

Тарский воевода направил послов к калмыкам узнать о причинах их прихода. Ему было сообщено, что они удалились из отечества по причине трудных военных обстоятельств. Послы передали желание калмыков вступить в подданство России. Донесение об этом тут же было направлено Тарским воеводой в Москву.

Ойраты, которых русские называли элюты, постоянно доставляли хлопоты. Мелкие разбойничьи отряды нападали на небольшие поселения, угоняли скот и забирали орудия труда сделанные из металла. На претензии сибирских воевод, ойратские тайши отнекивались и говорили, что этих людей они не знают, а также клялись, что сами их отыщут и накажут. Но сибирские воеводы понимали, что «элюты» просто высяняют меру дозволенного. То есть не бросают прямой военный вызов.

Вообще земли Южной Сибири, уже занятые Россией, ойраты считали своей собственностью, издавна им принадлежащей.

Хо-Урлюк со своими подданными в количестве 50 тысяч юрт22[22] считал себя наследником земель своего зятя хана Кучума, чьи войска разбили отряды стрельцов и казаков. Зная численность и возможности сибирских воевод, Хо-Урлюк не боялся участи погибшего хана Кучума. В открытом поле у него не было здесь противников. Но он понимал, что лучшие земли уже заняты русскими крепостями, вокруг которых строятся города, а земель для пастбищ становится все меньше.

За годы нахождения в южной Сибири, Хо-Урлюк и все его сыновья присягнули на верность русскому царю, установили границы своих кочевий и наладили торговые отношения с сибирскими городами. Это позволило Хо-Урлюку и старшим сыновьям, не опасаясь потерять свои владения, отправиться на всеойратское собрание всех племен.

ГЛАВА 7

По обычаям ойратов, главой собраний поочередно становились представители всех четырех племен. На этот раз собрание проходило по инициативе хошутского хана Байбагаса. На него съехались все владетельные ойратские князья, прибыл и Далай-лама IV23[23].

Собрание проходило в Джунгарии в предгорьях Тарбагатайского хребта24[24]. Более двадцати самых знатных тайшей расположились по кругу на мягких подушках в огромном белом шатре. Слуги разносили чай, кумыс, жареные лепешки и сладости. Напротив входа на небольшом возвышении восседал нынешний глава чуулгана25[25] хан Байбагас.

Его типично монгольское скуластое лицо было бы ничем не примечательно, если бы не широкий выпуклый лоб, свидетельствовавший о большом уме. У Байбагас-хана были длинные туго сплетенные волосы и невысокий рост при крепком телосложении. Среди ойратов он пользовался уважением. Байбагаса и его родных братьев прозвали «пять братьев-барсов». Несмотря на высокий статус, он всегда носил простое одеяние: светлый халат, стянутый у талии ременным поясом с серебряными насечками на железных пластинах. Лишь прикрепленный к поясу короткий изогнутый нож с рукояткой, отлитой из серебра в форме головы барса, напоминал всем, кто перед ними. Такое оружие было и у его остальных братьев.

- Вот и наступил тот час, когда мы собрались на всеойратский чуулган! - торжественно произнес его нынешний глава - хан хошутов. - Рад видеть всех в добром здравии!

- Тиигтхя! - прозвучал одобрительный возглас собравшихся тайшей всех ойратских домов.

- С тех пор, как мы собирались в последний раз, минуло много лет. Сейчас об ойратах знают на севере и на юге. Но у нас давно не было подвигов, которыми бы гордились наши предки и потомки. Я хочу, чтобы имя «Ойрат» внушало страх врагам, а наши потомки наслаждались счастьем в течение шестидесяти лет по шестьдесят раз!

- Тиигтхя!

- По велению своего сердца и просьбе Его Святейшества Далай-ламы IV я собрал всех вас, чтобы предложить закрепить наш союз. Союз Дербен Ойратов! Прежде чем мы начнем принимать решения, я прошу нашего Багш26[26] прочитать нам благую молитву.

Тут же, в центре шатра, слуги постелили войлок для Далай-ламы и его монахов. Усевшись в позе лотоса, ламы начали читать. Все присутствующие князья и слуги, невзирая на статус, сложили ладони перед собой и склонили головы.