НОЛЬ (00:00)

Сгибы шли не по старому.

Новый сгиб виден сразу: волокно на нём ещё белое, ломается сухо, и лист не ложится в него сам — его надо придерживать. Старые сгибы никуда не делись, они шли рядом, в двух-трёх волосках, и лист теперь имел двойную складку, как имеет всякая бумага, которую развернули и сложили заново не тем, кто складывал первым.

Внизу справа стоял овал — примятый, потемневший, от тепла и влаги руки.

Овал лежал поверх старого сгиба и под новым.

Это значит одно: лист развернули, держали, читая, за нижний правый угол, и потом сложили обратно — и всё это между старым сгибом и новым, то есть после отправки и до сегодняшнего утра.

Я положила лист на клеёнку, лицом вниз, не перевернув.

* * *

Ключ был у меня в кулаке.

Я разжала руку и посмотрела на него, и на ладони стоял отпечаток — глубокий, красный, с ясным краем, какой остаётся, если держать железо в кулаке несколько часов и не разжимать.

Значит, я не разжимала.

Значит, руки мои всю ночь были заняты ключом, и это единственное за сутки, что говорило в мою пользу.

Я подержала эту мысль ровно столько, сколько она стоила.

Отпечаток говорит, что кулак был сжат, когда я проснулась. Он не говорит, был ли он сжат всё это время. Железо, взятое в руку заново и подержанное четверть часа, оставляет тот же след, и отличить одно от другого нельзя ничем.

Я записала это. Против себя записывать труднее всего, и потому это записывают первым.

* * *

Дальше я сделала то, чего от себя не ожидала.

Я взяла блокнот и на чистой странице выписала всё, что установлено, в два столбца.

В левый: конверты те же; номера мои; надрезы мои; строка в журнале моей рукой; влажный след не мой по всем известным мне признакам, кроме одного — некому больше; десятый исчезал и вернулся, лёг по разметке; лист десятого читан после отправки.

В правый, где полагается писать то, что требует проверки, я вписала одну строку и на ней остановилась.

Кто читал.

Строка стояла, и под ней было пусто, и я смотрела на это пустое место и понимала, что проверять здесь нечего: круг замкнут. В доме, где заперта дверь и цел замок, читает тот, кто в доме.

Я не написала «я». Я написала бы, если бы это было установлено. Установлено это не было — установлено было только то, что больше некому, а «некому больше» и «она» — разные графы, и путать их нельзя, иначе рассыплется всё дело.

Так я себе объяснила.

Объяснение было безупречное, и я держалась за него весь день, и оно продержалось до вечера.

* * *

Вечером я собрала все десять и убрала в коробку, и коробку поставила на полку, и перевязала своим узлом.

Прежде чем завязать, я сосчитала ещё раз, в коробке, вслух, откладывая по одному на ладонь.

Десять.

Я завязала и не стала проверять.

Проверять было незачем: всё, что можно установить пересчётом, я за этот день установила, и установила дважды разное. Дважды разное — это не сведения. Это то, что в наших бланках называют «расхождение, не устранимое имеющимися средствами», и с такой пометой дело либо передают, либо закрывают.

Передавать было некому.

* * *

Потом села и посмотрела на разметку, оставшуюся на клеёнке.

Десять прямоугольников. Все пустые теперь, и по ним не скажешь, в каком чего не было.

Десятый конверт был уже прочитан.

И я не помнила, что в нём.

Глава 10. Моё имя

К двадцать девятой строке я не подходила восемь дней.

Не потому, что боялась. У меня был порядок: сперва девятнадцать, потом десять, потом зачёркнутые, и своя строка стояла в этом порядке последней, потому что своё в описи всегда идёт последним. Я держалась порядка честно и дошла до конца честно, и восемь дней порядок работал.

На девятый работать было нечем.

Осталась одна строка, и в ней стояло моё имя, написанное рукой ребёнка лет десяти.

* * *

Установить руку без образца нельзя.

Это первое, чему учат, и это же первое, что забывают: сличают не с памятью, а с документом. Образец должен быть трёх свойств. Датирован — иначе неизвестно, когда рука была такой. Независим — то есть попал в дело не от того, чью руку устанавливают. И бесспорен — то есть никто не оспаривает, что его писал именно этот человек.

Я разложила на столе всё, что у меня есть от детства.

Три школьные тетради. Год на обложке стоит, но проставлен он моей же рукой, и, значит, датировка не независимая.

Библиотечная карточка, где моё имя выведено рукой библиотекаря. Датирована, независима — и написана не мной.

Две открытки без текста.

Всё.

У человека, прожившего двадцать восемь лет, должен быть десяток бесспорных образцов детской руки: прописи с учительской отметкой, поздравительная открытка бабушке, подпись под рисунком в школьной выставке, заявление в кружок. У меня не было ни одного, где бы моя рука и чужая датировка стояли на одном листе.

Я записала это отдельной строкой, потому что отсутствие тоже сведения.

А потом вспомнила про формуляр.

* * *

Детская библиотека была на прежнем месте, в полуподвале, с той же дверью, открывающейся внутрь.

За стойкой сидела старуха. Не та, что записывала меня, — ту я не помнила совсем, но эта была слишком стара для тех лет, а библиотекари не молодеют.

Я показала удостоверение и сказала, что мне нужен мой собственный читательский формуляр.

— Списанные в подвале, — сказала она. — Сорок лет никто не спрашивал.

— Я подожду.

— Ждать долго. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Пойдёте со мной, будете держать лампу.

* * *

Формуляры лежали в связках, по годам, перевязанные шпагатом, и шпагат на некоторых связках был съеден мышью.

Она нашла мой год с третьего раза.

Формуляр — это картонный карман с сеткой граф внутри и с номером в верхнем углу. Номер ставится при записи и держится за читателем, пока он ходит.

Мой номер стоял в углу, синим штемпелем.

Двадцать восемь.

Я посмотрела на это число дольше, чем оно того стоило, и знала, что дольше, и всё равно смотрела.

Число ничего не значило. Библиотека записывает подряд, номер выдаётся тому, кто пришёл двадцать восьмым, и в тот год двадцать восьмой пришла я. Между библиотечным порядком и остальным на свете нет никакой связи, и предполагать её — работа не архивиста, а гадалки.

Я записала номер в блокнот и приписала сбоку: совпадение, значения не имеет.

Потом подумала и приписку не зачеркнула, а подчеркнула. Так у меня отмечается то, к чему я вернусь.

* * *

Внутри формуляра, на первой строке, стояло моё имя.

Написанное мной.

У нас так и заведено: библиотекарь заполняет верх карточки, а читатель на первой строке пишет своё имя сам — это заменяет подпись под правилами. Рядом стоит дата записи, поставленная штемпелем, машиной.

Датировано. Независимо. Бесспорно.

Я держала в руках то, чего у меня не было ни в одном ящике: свою детскую руку рядом с чужой машинной датой.

— Нашли? — спросила старуха.

— Нашла.

— Тогда держите лампу ровнее, у меня тут связки на честном слове.

* * *

Дальше шли записи о выдачах, столбиком, по строке на книгу: шифр, дата выдачи, дата возврата, роспись библиотекаря.

Столбик был длинный. Я брала много и держала подолгу.

Последняя строка была не такая, как все.

Шифр стоял. Дата выдачи стояла. В графе возврата — прочерк.

Не пусто. Прочерк, поставленный рукой, коротко, и графа закрыта снизу чертой, чтобы туда нельзя было дописать после.

Я уже видела такую закрытую графу и видела её недавно, в холодном доме, на бланке, где полагалось стоять причине смерти.